Обитель дождей

      Вязкий туман клубился над трясиной, обволакивая чахлые деревца, словно дым — драконьи рога. Непонятно даже, утро или вечер, и это раздражало не меньше хлеставшего по спине ливня. Ореола шипела, утопая лапами в мокрой грязи и трясясь от холода, так что хвост весь дрожал, подобно бешеной змее. А потом ветви над головой вдруг скрипнули, согнулись, и с их широких тропических листьев плеснула дождевая вода, и было её много, ледяной и вязкой. Ореола даже не успела отпрыгнуть, только зашипела, и тотчас что-то тяжелое и синее оказалось у неё перед мордой.       — Тс-с! — прижав коготь ко рту, шепнула Цунами. Она соскочила со скользкого коричневого ствола и внимательно осмотрелась. — Сюда летят двое земляных, но в такую погоду они нас сверху не разглядят!       Друзья обернулись к ней, и ночной Звездокрыл первым прижался к земле. Сердце Ореолы забилось чаще от страха и тревоги, и чешуя сама собой покрылась новыми пятнами — как краски, которые неряшливый художник разбрызгивает на безупречно белый холст. Она смотрела на Цунами, всю в листьях, с пока не зажившей раной на жабрах. Вслушивалась в топот тяжелых лап.       — Тогда лучше не высовываться, — промямлил Звездокрыл.       С этого все и началось. Хотя нет. Началось раньше, припоминала Цунами. Со дня, когда она выбралась, живая и окровавленная, из королевского гнезда, и стоило ждавшим её в Летнем дворце друзьям кинуться к ней, как Цунами без сил упала в лужу натекшей крови, и теплые худые лапы обхватили её щеки, а крылья — красные, мерцающие от волнения, — накрыли черное ночное небо с первыми полосками рассвета. Влюбиться можно в разные моменты жизни, в любой из них. И находясь на холодном мраморном полу, с осколками яйца в когтях, с малышкой Кайрой, прижатой к груди, по которой стекала жаркая краснота, Цунами влюбилась в первое лицо, увиденное перед тем, как отключиться. Это было лицо её давней подруги, с гребней за ушами и изящной продолговатой пастью… а еще Цунами увидела глаза, будто впервые за все шесть лет жизни.       Она почувствовала собственное сердцебиение и тяжелое, одновременно воздушное ощущение в груди, словно в её неприспособленных для пламени легких зародилось огненное дыхание. Увидела через туман, сквозь годы, как незнакомку — и так захотела растаять в её объятиях, умереть рядом с ней, вечной спорщицей, самой близкой по духу гадюкой.       — Ореола, — так произносят «Свет», наконец выбираясь наружу из подземной ловушки.       Да, подумала Цунами, находясь в деревне радужных. Пожалуй, все началось до того, как мы притащили беднягу Ласта в Радужное королевство и нашли земляных солдат мертвыми на болоте. Она стояла на платформе, размашистой, точно раскрытые драконьи крылья. Отсюда, кажется радужные стекались на часы солнца. Её продолжало мутить после яда из дротиков, и она старалась держаться подальше от края. И мысли, мысли уносили её то к началу приключений в скрытом лесном королевстве, то к глубинам моря. И Ореоле, склонявшейся к ней, чтобы всмотреться в глаза… было ли это дружеской паникой за жизнь подруги или куда более сильное чувство?       После того, как они нашли мертвых земляных, Цунами бросилась к Ореоле, в одночасье сойдя с ума от волнения за её чертову жизнь. Когда драконят окружили радужные, и запах врагов забился в ноздрях, сладкий, как фрукты, которыми они питаются, Цунами хотела заслонить собой Ореолу, крикнуть, чтобы улетала, вступить в бой. Но её усыпили прежде, чем она успела обо всем подумать. А до всего этого, до всего, однако после проклятой каменной статуи в королевством гнезде своей матери, где она спасала последнюю принцессу — она поняла для себя нечто важное, чего никогда не понимала, не осознавала. Такое, о чем не думала никогда. И все же чувствовала. Подсознательно, самыми тонкими струнами души. Лежа в луже крови, глядя на Ореолу, Цунами чувствовала покой. И волна сильного чувства, пробудившаяся в нутре, как ослепительная вспышка пронеслась с головы до кончика хвоста, и все, что они прошли, что сказали друг другу, перевернулось вверх-дном.       «Я не смогу жить без наших перепалок, — пронеслось в сознании. — Без её язвительных слов, без этой зеленой чешуи, которая меняет цвет также красиво, что сверкают некоторые водоросли под водой… — она хотела бы заплакать. — Три луны, что это?..».       С мрачным видом Цунами отошла от края и повернулась к Глину. Тот во всю доедал очередной экзотический фрукт, который застревал у него в зубах, как жвачка. Милый, добрый гигант земляной обожал есть, а все обожали смотреть на это, и в любое другие время сердце Цунами растаяло бы. Но не сегодня. Сегодня, когда Ореолы не было рядом и чувства запутались и превратились в жалящие веревки, опутавшие её чешую, хотелось крушить и рычать на любое проявление доброты и спокойствия. Она понимала что с ней и знала, Глин здесь ни при чем, и всё равно.       — Ты можешь перестать есть хоть на минуту? — пробурчала Цунами. Глин поднял громадную голову, напоминающую по форме голову бегемота. Ореховые зрачки, широкие от удовольствия, уставились на неё, поблескивая на теплом летнем солнце. А потом… поморгав, Глин продолжил есть. Это взбесило Цунами больше прежнего. — Нет, серьезно! — она подошла к нему, не зная, что хочет сделать, и было собралась то ли накричать, то ли начать размахивать крыльями, то ли обругать, но когда молчаливый и довольный друг пододвинул к ней горсть лесных ягод, гнев испарился.       Гнев, смятение, желание расплакаться и уничтожить всю Пиррию пропали безвозвратно, и Цунами уставилась на ягоды и добрый, сосредоточенный взгляд добряка Глина. Она вдруг вспомнила, что Ореола, пусть и сама была вспыльчивой, никогда не позволяла себе ироничных высказываний в сторону их хранителя гнезда. Она могла пройтись по ней, Звездокрылу и Солнышко, по которой не смел пройтись не менее саркастичный Бархан, но не Ореола — вечно благодарная Глину за спасение и за то, что он, несмотря ни на что, готов был пойти на все ради своих названных братьев и сестер. Поэтому Цунами без сил села перед ним и вздохнула.       — Зубы и когти, — выругалась она и добавила тише, мягче: — Прости.       Глин продолжил есть. В движениях его мощных челюстей Цунами находила нечто медитативное. Её это успокаивало. И она, наблюдая за ним, слепая, на самом деле наблюдающая только за работой его зубов и как в бездонном желудке пропадают фрукты, продолжила думать. Размышления разбавляли тревогу, замедляли ход бешеного вращения жернов, размалывавших в труху глупые мечты, неуверенность и щемящую детскую любовь. Возможно, все началось намного, намного раньше, продолжила она размышлять, без аппетита гладя на язык ягодку за ягодкой, кислые и вяжущие рот. Они отдаленно напоминали вкус крови, когда каменные когти вспороли жабры и вода вокруг стала мутно-красной. Возможно.       Когда они сбегали из Облачных гор, и прикованная цепями к не подъемному камню, Ореола с мольбой смотрела на друзей. Она была обречена, это Цунами поняла в тот же момент, как Провидец обратил на неё свой пылающий безумный взор, и все, что тогда смогла сделать Цунами — это броситься на него, пытаясь защитить и своих друзей, и саму себя, и её.       Но это все равно случилось, и Цунами смотрела на неё, смотрела, смотрела, а Ореола глядела в ответ. Две прикованные цепями к собственной незавидной судьбе, дракончика из пророчества и дракончика, который стал смехотворной заменой другого. Впервые, пусть Цунами и не осознала, в ней шевельнулось чувство… Как червячок, только не мерзкий. От него мелко дрожало тело и становилось щекотно в животе. И то же самое в стократ больше случилось в Морском королевстве, в объятиях Ореолы, перед беспамятством.       Теперь она здесь. И Ореолы все нет, и Цунами снова беспокоится, как влюбленная дуреха. Угораздило её влюбиться в неё, прямо на краю гибели. Один раз, второй, третий… и вот Цунами волнуется каждый раз, когда Ореолы нет рядом, и охота обнюхать всю землю, каждое дерево, если это поможет напасть на след и найти острую на язык радужную. С её цветастым гребнем. С её мелодичным звенящим смехом. Позорище. Ужас.       — Лучше? — с участием спросил Глин.       Цунами кивнула.       Ореола провела почти весь день, ища ответы на вопросы, которые Цунами не стала бы и задавать. Поэтому, когда она вернулась к снедаемым скукой друзьям, морская украдкой поглядывала на неё, не зная, подойти ли к ней, спросить о самочувствии, не будет ли это выглядеть странно с её стороны. Ореола была холодной, не тактильной, полной противоположностью других радужных, особенно своего новоявленного брата, летавшего над их головами землянично-розовым облаком тотального оптимизма. Она не любила, когда кто-то интересовался её делами, но кончики крыльев обязательно светлели, если кто-нибудь неравнодушный все равно лез не в свое дело. Она не любила прикосновения, однако когда жизни друзей висели на волоске, могла прижаться к ним всем телом и тащить на себе.       Поэтому Цунами лежала рядом с ней, рассказывающей новости Радужного королевства, об их обычаях и напастях. Об общей кладке, где все яйца перемешаны, об отсутствии семейных уз, об исчезновении двенадцати драконов. Она слушала, никак не выдавая волнения и желания прикоснуться к Ореоле, прильнуть лбом к шее и успокоить. Бедняжка, думала Цунами. Я родилась в пещере под горами, но не случись Ласта и Орки, стала бы любимой дочерью своих родителей, это они дали бы мне имя, и их забота меня окружала многие годы. А что было бы у Ореолы? Она была бы сиротой при живых родителях, вынужденная сдавать унизительный тест на родство, чтобы в далеком будущем, когда ей захочется детей, не понести от ближайшего родственника.       — Это неправильно, — жаловалась Ореола. — Почему у всех драконов как драконы? Почему радужные не могли оказаться другими? Ведь они… они же как их описывают! Ленивые и…       — Но ты не ленивая, — заметила Солнышко.       — Ага, и сердитая, — фыркнул Звездокрыл. — Говорю же, прав я был, когда предполагал, что дело в недостатке солнца.       Цунами хотела, чтобы заумный, в край оборзевший Звездокрыл, у которого вместо мозга была бездушная энциклопедия, замолчал. Гнев знакомым огнём загорался в нутре, распространяясь по вздувшимся от напряжения жилам. Ореола в это время, яростно топорща ало-оранжевый гребень, на миг позеленела от страха — вряд ли кто-то кроме Цунами успел заметить и прочитать страх на её чешуе, — а после, остановившись, обернулась к Звездокрылу. Жар в её изумрудных глазах сказал больше слов и яда в зубах.       — Ты настоящий друг, — съязвила она. — Интересно узнать, а если ночных лишить их напыщенности, что от них останется? А если расчудесные крылышки оторвать?       Глин и Цунами, не сговариваясь, на голом инстинкте, подпрыгнули и оказались между ними. Все случилось мгновенно — вот ненависть взрывается в ней, льется наружу, и хочется ударить Звездокрыла, а после она слышит Ореолу и её ужасные слова, и все, чего хочется — не допустить драки. Она встала прямо перед Ореолой и за секунду подумала: в задницу тайны, в задницу чувства, если она выглядит столь несчастной, с этой опущенной головой, этим блестящим взглядом, почему я жду и ничего не предпринимаю? Ореола выглядела совершенно разбитой и опустошенной. Чешуя, секунду назад карминная, как кровь, потеряла цвет, стала едва ли не серой с прозрачным синим оттенком. Пламя в её глазах потухло, как не бывало. Она удивлённо смотрела на съежившегося Звездокрыла, а потом, потом Цунами увидела, как загорелись её ушки от стыда. Она отступила на шаг, стараясь не глядеть на грустно склонившего голову Глина, на зло расправившую крылья Цунами, на друга, которого обидела сильнее обычного.       — Прости, — проронила Ореола.       Звездокрыл не ответил. Цунами захотела отвесить ему оплеуху, но Глин опередил её, словно предугадав мысли морской, и встал прямо перед крохотным ночным. Он начал тихонько что-то говорить Звездокрылу, все такой же добрый и невозмутимый, и Цунами невыносимо захотелось стать им, перестать чувствовать столько зла, разрывающей на части любви, стремления защищать ценой разрушения… ведь, даже если придется сравнять Пиррию с землей, она будет драться за них. Нормально ли это? Ещё в Морском королевстве Цунами поняла, что нет. Тогда, зло мотнув головой, лишь бы не думать, не останавливать себя, она обратила все внимание на Ореолу. Та безмолвно стояла на краешке платформы, синяя, как сгустившаяся ночь. Выдохнула, царапнула когтями пол, встала сбоку.       — Давай полетаем? — предложила Цунами и, не слушая возражений, взяла её лапу в свою и взмыла в воздух. Они парили над высокими фруктовыми деревьями, и иной раз, если хорошенько извернуться, оседлать ветер, Цунами удавалось разглядеть бирюзовый лоскут моря. Даже в темноте, в слабом свете двух лун, море горело серебром, как зеркало, и словно взывало к своего блудной дочери. Но Цунами не сбивалась с курса. Она летела вблизи Ореолы, касаясь хвостом её хвоста, и не собиралась покидать. Молчание было густым, как патока. Его можно, подумала Цунами, покатать на языке, точно сладкий шарик, пока не загорчит. Ночь окутывала их своими обсидиановыми прохладными крыльями, и ни одна не смела нарушить тишину.       Ореола выглядела встревоженной, даже раненой — её крылья лениво и нехотя разрезали воздух, хвост мертвой змеей волочился сзади, как бы ни старалась Цунами утешить её. Почти слившаяся с темнотой Радужного королевства, она то исчезала, то снова появлялась, когда лунные блики падали на спину, вырисовывая очертания позвоночника и суставов крыльев. Иногда сверкали когти, иногда цветастая рябь проносилась по бокам.       — Звездокрыл не прав, — заговорила Цунами. — Ты можешь злиться, но мы все понимаем, какая ты на самом деле.       — Проблема не только в нем, — ответила Ореола. — Тем более, я отдаю себе отчет в том, кем являюсь. Я смотрю на своих беззаботных сородичей, на их простодушие и добрые наивные морды, и я осознаю, сколько во мне самой злости. Но дело ещё и в том, что я перегнула палку, ведь Звездокрыл сказал правду. И нет, не спорь со мной, — увидев готовность Цунами возразить, добавила она. — Я знаю себя. Не стыжусь, но знаю.       Цунами промолчала. Затем, дав Ореоле ещё пару мгновений тишины, продолжила.       — И все-таки я убеждена в обратном. Несмотря на твой характер, ты добрая, Ореола. Только добрый дракон без причины, просто потому что должен, возьмет на себя заботы о драконах, которых даже не знает. Ведь кому-то должно быть до них дело. И ещё ты спасла Глина на арене. И помогла нам бежать, убив Пурпур.       Ореола раздраженно зыркнула на неё.       — Будто раньше ты не называла меня такой же. Сердитой, бешеной и жестокой. Будто не спорила со мной каждый день, пытаясь больнее задеть. Откуда эта забота? Тебя каменная сестрица шарахнула по голове?       В другой ситуации, если бы сердце Цунами последние дни не пело, как лира в умелых когтях, она бы разозлилась. Но она пропустила её колкость и даже нашла в ней нечто смешное. Да, Морское королевство изменило её. Оно стало завершением длинной цепи, которая состояла из моментов, когда Цунами влюблялась. Страшное ранение и появление Ореолы, точно высшей силы, пришедшей из морских глубин забрать душу Цунами в обитель Утонувшего Бога, огнём приковали звенья к друг другу, сделали металл гладким и прочным. И теперь Цунами наслаждалась колкостями Ореолы и её диким нравом, если она здорова… если ей от этого легче. Тут же она вспомнила ещё один момент, из далекого прошлого. Она вспомнила две тени — Ласта и Кречет… драконята были совсем маленькими, а потому дрожали, как новорожденные ящерицы перед хищником, не умевшие толково летать, не способные сражаться.       Кречет сказала, что рано или поздно убьет и его, и Бархана за то, что те испортили пророчество появлением Солнышко и Ореолы. Ласт пытался спорить, утихомирить ядовитую небесную, выставил перед собой лапы в миролюбивом жесте, заговорил спокойно и тихо, как мать, пытающаяся успокоить вздорного детеныша. Не видя ничего и не слыша, Кречет полоснула его когтями по щеке, и видевшая это Цунами вскрикнула — пусть она не любила воспитателей, она не могла видеть, когда кого-то обижают без ведомой на то причины… когда обвиняют в том, в чем нельзя обвинять, и бьют! Маленькая Цунами, синий комочек с крохотными зубками, было собралась выбежать из пещеры, но Ореола схватила её своим цепким хвостом. Цунами обернулась… и сердце екнуло от этого поразительно ясного, серьезного взгляда, в котором смешались беспокойство и мудрость, неожиданная для годовалого дракончика.       — Да, — согласилась Цунами. — Но ты моя подруга, и я никогда не дам тебя в обиду и не позволю ссориться с теми, кого ты любишь. Поэтому вот тебе совет от взбалмошной и самоуверенной принцессы Морского королевства: не кори ни себя, ни Звездокрыла. Вы просто такие, какие есть. Это не значит, что он прав насчет тебя, совсем нет. И я полностью разделяю твое негодование. Даже захотелось вмазать ему. Но это не выход. Вы… нет, мы все со своими тараканами в голове. С этим надо мириться.       Ореола больше не говорила. Она летела на расстоянии лапы от Цунами, задумчиво, с интересом разглядывая её мордочку. На секунду показалось, в глазах блеснул свет, и нечто изменилось в чертах её лица. Цунами не могла наглядеться и гадала, что только что увидела: смятение, нежность, удивление? А потом, став розовой от радости и смущения, Ореола отвела взгляд.       — А ты со мной смирилась? — спросила она, скрыв розовизну под слоем шафрана и мяты.       — Давно.       Ореола улыбнулась. С благодарностью взглянула на Цунами, приблизилась к ней и сама, поразив морскую до глубины души, коснулась её крыла своим.       — Спасибо, — произнесла она. И Цунами улыбнулась в ответ.

***

      Когда на границе Ледяного и Песчаного королевств Ореола, Джамбу и Мангр привели к их лагерю Пламень, третью сестру, воюющую за трон, Цунами подумала, что им крышка, и уже принялась вырисовывать план побега: как двигаться, кого хватать, кого бросить, куда бить. Она вскочила с холодного камня, к которому будто прилипла за время беспокойного сна, и взглянула на белоснежно-белую Ореолу, сидевшую перед ней. Солнышко и Глин уже поднимались, напуганный Звездокрыл давно прижался к земле, глядя на огромную песчаную, как на оживший кошмар. Цунами в беспокойстве заерзала на месте, переглянулась с Ореолой, неподвижно стоявшей перед ними. А потом подумала, что Ореола, возможно, станет сегодня причиной их гибели.       — Это драконята судьбы, — представила она друзей принцессе Пламень, и сердце Цунами рухнуло в желудок.       Пронзительный северный ветер задувал со стороны Ледяного королевства с его высокими, впивающимися в небосвод голубыми пиками и белыми дюнами, от которых исходил пар. Драконы уже видели их, пусть далеко, далеко, и ветер подтверждал их мрачные догадки. Цунами вспоминала свитки о ледяных, где рассказывалось о Великом Ледяном Утесе, о вере в колоссальных размеров белого монстра, который воспрянет из толщи льда, и тащиться в подобное королевство хотелось все меньше. А теперь случилось кое-что похуже. Третья принцесса песчаных пожаловала к ним, пусть наивная и глупая, но под покровительством королевы Глетчер. Короткий и легкий путь за решетку. Наверное, в то мгновение Цунами окончательно всё для себя поняла. А может, когда Ореола и Джамбу сорвали с себя белую маскировку, и на одну из промерзлых светло-серых скал приземлился здоровенный ночной.       Хотя нет. Когда Пламень принялась оскорблять её друзей, по глупости не зная, что так не говорят.       — Во имя трех лун! Что с твои хвостом? И цвет какой-то странный.       — Ну и что? — Солнышко гордо расправила крылышки. — Все равно я та самая песчаная, из пророчества!       — Не знаю, не знаю… — дракониха обошла вокруг неё, рассматривая. — Мелкая какая-то, и вообще… я думала, драконята судьбы куда красивее, — она повернулась к Ореоле. — Так что насчет небесного? Почему ты радужная?.. — от её слов Цунами скрипнула зубами. Как вчера со Звездокрылом, хотелось ей дать оплеуху и хуже, оторвать рога и воткнуть в грудь. Она не любила, когда обижали её друзей. В такие моменты старая Цунами, несдержанная, рвущаяся в драку, легла наружу, и хотела одного — убивать. Но еще на арене небесных драконов она усвоила, что порой эта несдержанность может привести к катастрофе. И она терпела, разговаривая с гостьей, как с важной особой, которой её морская ни сколько не считала.       Он рухнул на утес, подняв черными крыльями с серебристыми звездами на обратной стороне клубы пыли вперемешку с каменной крошкой, царапнул когтями задних лап, чуть не сорвавшись вниз, и склонился над собравшимися. Серые глаза сверкнули в сторону Ореолы, и Цунами запоздало поняла — верно, это тот самый убийца, о котором она сообщила ранее. Они обернулись, в волнении хлеща хвостами по бокам, а Ореола позеленела пуще прежнего и так напряглась, что в этом же самом хвосте едва не запуталась.       — Привет! — воскликнул ночной. — Привет и тебе, незнакомка!       Пожалуй, все же в этот. Ведь, не успел убийца договорить, Цунами взревела и бросилась на него. Ночной не успел заговорить, как Цунами оказалась совсем рядом, сверкнула клыками в раскрытой для укуса пасти, хлестнула крупным хвостом, выбивая воздух… но ночной не просто увернулся, а даже ударил в ответ, прямо в горло, с такой силой, что в глазах потемнело и послышался хруст. Она перекувырнулась через него, рухнула, распластав крылья по холодному камню, до ушей донесся крик, это кричали друзья. И, словно проснувшись, Цунами отпрыгнула и слетела с утеса в тот самый миг, как в неё полетело что-то острое и металлическое. Ночной двинулся за ней. Глин — навстречу.       Цунами мало что помнила. Только что Глин сбил ночного в полете, а Цунами, чуть не врезавшись в землю, оседлала ветер и взмыла за ними, чтобы схватить нападавшего за лапы. Уже все втроем они обрушились на землю, и Глину с Цунами показалось, вместе они наверняка победят. Вот только спускать его было ошибкой. Легко, словно они ничего не весили, ночной раскидал их, и в его лапах сверкнули два смертоносных диска. И первый полетел в Пламень. Цунами бросилась наперехват, Ореола, стоявшая в стороне — к Солнышко, которая стояла рядом с принцессой. Диск вонзился той в шею, и ярко-красная струя крови окатила Солнышко, а другой диск, полетевший следом, со звоном отскочил от скалы и чиркнул по крылу Цунами с такой силой, что, казалось, отсек самую кромку.       Когда Цунами, хватаясь за раненое крыло, подняла голову с лап, она увидела, что Глин лежит рядом с Пламень, а напротив них — Ореола яростно дерется с ночным. Она прыгнула на него, ударив рогами в живот, и они покатились по замёрзшей земле, осыпав друг друга ударами. Но не прошло и пары секунд, как ловкий убийца смял Ореолу, как беспомощную ящерицу, и оказался сверху, продолжая царапать её чешую на крыльях. Она смотрела, как он бьет её, как трепыхаются алые от ярости крылья, и слышала свое бешеное, безумное сердцебиение — Цунами хотела кинуться на подмогу, и всегда, стоило ей пошевелиться, яркая вспышка боли пронзала крыло. Ореола заливалась громким ревом, скаля ядовитые зубы, но все не использовала свое тайное оружие — пытавшаяся встать, заливающаяся кровью, Цунами глядела на неё в мольбе, надеясь разглядеть черную струю, которая прервет жизнь ночного. Она медлила.       Из последних сил Цунами зарычала, обращая на себя внимание Ореолы, и их взгляды встретились. В глазах радужной, изумрудных, сверкающих неистовством, дракониха нашла силы. Посмотревшая на неё в ответ, Ореола, кажется, тоже, потому что, прежде чем Цунами вскочила на лапы, её когти метнулись к мешочку на шее противника, и она достала метательный нож и приставила к его горлу. Этого хватило, чтобы Цунами добежала и вонзила зубы ему в бок. Ночной взвыл, поднимаясь над землей, так что дракониху швырнуло наземь вместе с обильным ручейком крови.       Цунами упала. Неуклюже мотаясь в воздухе, ночной в итоге приземлился, да так неудачно, что сразу попал под чей-то удар — нечто шустрое и золотистое мячиком ударило его по дважды поврежденным ребрам. А Ореола встала и, бросив диск, в два прыжка оказалась с морской. И снова, как в Морском королевстве, склонилась над ней. Цунами не знала, останется ли на ней к концу войны живое место, и что болит сильнее — ушибленный шрам на жабрах, порезанное крыло или горло, будто ей отдавили голосовые связки. Она даже не верила, действительно ли перед ней Ореола…       Но это оказалась она. Живая, пусть и израненная, от волнения меняющая цвет со страшной скоростью. Она часто дышала, словно нападавший пытался вырвать ей лёгкие, и она старалась надышаться вволю, радуясь жизни. Она смотрела на Цунами непозволительно долго, а та ничего не могла сказать… она пыталась вытолкнуть голос наружу, но он то застревал, то рассеивался, как дым, не достигая языка, и Цунами лишь оставалось безмолвно смотреть, как кровь стекает с её милых крыльев. Она хотела спросить, как Ореола себя чувствует. Хотела узнать, глубокие ли раны, сильно ли испугалась. Все без толку, как ни старайся. И когда Цунами уже хотела отвернуться, Ореола без сил упала рядом с ней, бок к боку и взяла её лапу в свою.       — Я рада, что ты жива, — произнесла она, и эти слова согрели Цунами сердце.       Когда они помогли друг другу встать, Глин хлопотал над песчаной принцессой, отматывая её шею верблюжьим одеялом, Звездокрыл так и стоял, как вкопанный, а Солнышко… к ужасу Цунами, та нависала над ночным убийцей, скрестив диски, так что его открытое горло могло превратиться в кровавое месиво в любое время. Третий диск, вытащенный из шеи Пламени, она держала над головой, и её дикая окровавленная мордашка была перекошена от ярости. Такой Солнышко никто из них никогда не видел.       — Кто тебя послал?! — вскрикнула она и надавила на нежную кожу под подбородком. — Ночные, да? Ну конечно ночные! И небось Провидец! Ну, как тебя зовут?       Дрожа всем телом, дракон произнёс:       — Потрошитель.       Странно, что она забыла столь жуткое имя, подумала Цунами. Видимо, от испуга у неё помутился рассудок.       Внезапно издалека донесся шум крыльев. Все задрали головы.       — Королева Глетчер! — обрадовано вздохнула Пламень. — Я знала, что она поможет!       Алмазный блеск в вышине трудно было с чем-то спутать. С севера быстро приближался отряд ледяных, и все равно, думала Цунами, неизвестно, что хуже — королева Глетчер или ночной убийца. Как бы плохо ни было в тюрьмах, некоторые вообще не оставляют шансов, и чутье подсказывало, ледяные из таких.       — Летим! — скомандовала Ореола, и Звездокрыл бросился отрывать Солнышко от Потрошителя. Все это время Ореола крепко сжимала лапу Цунами, которая никак не могла вернуть себе голос. — Они сейчас будут здесь!       Потрошитель в искреннем ужасе отполз от Солнышко и, заработав крыльями, бросился наутек. Глин поднял на лапы Пламень, которая от испуга теперь хихикала, как заправская сумасшедшая. Звездокрыл что-то сказал Солнышко, нечто успокаивающее, и та, вытирая слезы, кивнула, после чего оба расправили крылья. Цунами оглянулась на Ореолу. Глаза лихорадочно сверкали, тонкие и феноменально острые когти сплелись с её, крупными, для охоты на большую рыбу, и мягкие подушечки на узких длинных лапках приятно щекотали перепонки между пальцами. А потом, придерживая Цунами, Ореола помогла той взлететь.       Прошло больше дня, когда они добрались до магического туннеля, ведущего в дождевой лес. По дороге они прихватили кактус, надеясь с его помощью спасти Ласту жизнь. Весь день Цунами криво махала крыльями, рассыпая по затянутому тяжелому свинцовыми тучами небу облачка крови. Летящей рядом Ореоле приходилось часто поддерживать её, нырять под живот, дабы дракониха не свалилась. В глазах периодически темнело, и Цунами лишь оставалось удивляться, как она ещё летит, более того — почему Ореола, которая саму себя считает сердитой и бессердечной, не отстает и полностью взяла на себя заботы о раненой.       Кромку горизонта расчертили светло-золотистые мазки рассвета, когда Ореола приблизилась к ней снова, коснулась раненого крыла, поддерживая его на весу, и посмотрела на сосредоточенное, изможденное лицо Цунами. Звездокрыл, Солнышко и Глин летели по бокам, готовые в случае чего прикрыть Цунами от преследователей и заменить Ореолу. Однако она упрямо летела вместе с ней.       — И снова спасибо, — заговорила она. — На сей раз за спасение.       Цунами ничего не ответила. Сил не было говорить, однако она чувствовала, голос вернулся к ней. Несмотря на удачный побег и славно выигранное сражение, она чувствовала смутное беспокойство. Всю дорогу от границы до песчаных дюн она видела перед глазами комок слившихся в драке тел — ночного и радужную, которая отказывалась использовать свое главное оружие, смертоносное, как копье в сердце. Она не понимала, почему её это тревожит, то ли потому что сама сорвалась и, не став медлить, ворвалась в битву, а Ореола оказалась лучше неё, то ли дело было в самой радужной. Она не осуждала её и могла догадаться, почему все обернулось вот так, возвращаясь к собственной памяти, и всё-таки решила узнать правду.       — Ореола, можно тебя кое о чем спросить? Почему ты не плюнула в убийцу своим знаменитым ядом? — она заметила, как радужная залилась краской от смущения, а ещё заметила, как поспешно сменила окраску на небесно-голубую. От чего-то это привело её в ужас, ледяной, как выдох белых драконов. Но она совладала с чувствами и усмехнулась. — Я не просила тебя исчезать.       Ореола неловко пожала плечами.       — Просто не хотела убивать его. Зачем лишние жертвы?       Цунами возразила:       — Он прилетел тебя убивать, ты имела полное право защищаться.       — Ну, может быть. Просто я… ну не верилось мне, что он всерьез.       Морская почувствовала как темнота разливается в животе и её собственное сознание летит в ту черную холодную воду.       — Знаешь, а мне показалось, что как раз хотел. Странно.       Туннель они миновали в полдень, и после бросили остатки сил на путь через дождевой лес к деревне радужных. Уж там их ждал отличный отдых. Цунами вскарабкалась на гамак, который ей предоставил Джамбу, едва узнав о случившемся, и она забылась беспокойным крепким сном. И до того, как она закрыла глаза, и после, с ней находилась Ореола. Цунами засыпала в её присутствии и видела сны, безумные, горячечные. Она была льдиной, мечты — айсбергом, о который она разбивалась раз за разом. Мечта однажды закончить войну, дабы переселиться к Ореоле в Радужное королевство или вместе с ней зажить по-новому недалеко от Морского. Во вселенной грез Ореола непременно отвечала ей взаимностью, и после переезда они жили долго и счастливо.       Уверенность развеялась при пробуждении, и Цунами качалась в гамаке, иссушенная надеждами, избитая. Каждая кость, сломанная ещё Оркой, пульсировала после побоев от Потрошителя, а как чувствовала себя Ореола, представить страшно. Расстроенная из-за глупых снов, Цунами хотела найти этого проклятого ночного, к которому Ореолу, возможно, тянуло — будто она сумасшедшая влюбляться в убийц, когда те помышляют сжить тебя со свету! — и навсегда лишить его способности ходить. Её, кстати, уже не было. Улетела по своим делам, то ли на часы солнца, то ли подумать над дальнейшими действиями. Её отсутствие после целого дня, проведенного вместе, отзывалось гулкой пустотой.       «Она все равно тебя не полюбит, как ни старайся, — подумала морская. — Просто есть такие, вроде тебя, кому нравятся драконихи, а есть такие, как она, кому нравятся драконы. Превратность судьбы, только лишь».       Однако вечером, когда фиолетовые полоски, гаснущий свет заката, почти поглотила черная, беззвездная темнота, Ореола явилась. Минуя друзей, она сразу направилась к Цунами, которая продолжала лениво лежать, глядя на недоеденный банан в куче пустой кожуры. Она приземлилась перед самым носом, да с видом, какой Цунами раньше ненавидела — с видом победительницы. Ухмыляясь во весь рот, она склонилась к морской, не замечая её смущения (чешуя загорелась, как от купания в лаве), и наклонила голову к плечу. От неё исходил приятный запах — запах растительности, словно она все время гуляла в лесу, и ягод.       — Мне потребуется твоя помощь, — сказала Ореола. — Если ты, само собой, не против вновь рискнуть. Нам нужно найти чудище, похищающее радужных.       Несмотря на ломоту во всем теле, Цунами не издала ни единого писка, вскочив с гамака. С готовностью, полная сил, о которых раньше не подозревала. Лишь бы Ореола не взбрело в голову охотиться одной.       — Конечно, не против!

***

      А возможно, все случилось тогда. Они сидели в засаде, и Цунами вся трепетала от неловкости, как будто ей под шкуру заползла стая муравьев. Местами эта неуверенность начинала доставать, да и от постоянно учащающегося сердцебиения при появлении Ореолы могли начаться проблемы со здоровьем. Пока Цунами лечили крыло и осматривали шею на предмет повреждений, она все время поглядывала за беспокойного Глина и понурую Солнышко, особенно на неё, и ей хотелось стать той маленькой песчаной, что угрожала расправой Потрошителю — только угрожать не ему, а влюбленной, уязвимой части себя. Об этом, как она убивает в себе тепло и нежность, как исчезает неиссякаемый источник сил, она думала, пока сидела с Ореолой на дереве.       Тропическая ночь прилипала к крыльям, будто горячая паутина. Цветы и их разнообразие пестрели в воздухе тысячами неподвижных птиц. Они наполняли воздух причудливой смесью запахов, напоминающей о лимонах и мускусных крысах.       — Тебе не обязательно оставаться, — в очередной раз произнесла Цунами. Ореола хмуро на неё посмотрела.       — Ещё чего. Я тебя слишком хорошо знаю. Увидишь кого-нибудь и тут же кинешься сгоряча, не подумав.       Цунами не могла не согласиться.       — Вовсе нет! Хотя… Хм, пожалуй, ты права.       Ореола рассмеялась.       Дальше они сидели в тишине. Жаркая темнота, исходят конденсатом, была душной, пьяной от душистых запахов и громкой от внезапных звуков, каждый из которых напоминал о чудище, съевшем полумертвого ленивца, которого дракончики нашли двумя днями ранее. Цунами топорщила уши, вслушивалась в мрак, всматривалась внимательными глазами — видела она в темноте, как и все морские, превосходно. Но ничего, кроме редких обезьянок и всевозможных птиц, прятавшихся в пышной листве, она не замечала. Приятного мало, за исключением, разве что, близости Ореолы. Та сидела в считанных миллиметрах от бока Цунами, и от того кожу покалывало. Хотелось пододвинуться ближе, обвить её спину хвостом. Можно не признаваться в чувствах. Просто дать понять, больше Цунами никогда не огрызнется на неё, не даст в обиду.       Она непроизвольно повторила три важных для себя слова на языке морских, и бледный свет замерцал в воздухе. Ореола изогнула бровь.       — Что это значит на языке морских? — спросила она.       — Ничего особенного, — Цунами помолчала. Молчание, всё также густое, как шарик смолы и меда, можно было покатать во рту. Она привыкала молчать. Таиться, секретничать, отворачиваться, чтобы никто не увидел её влюблённого взгляда, или контролировать дрожащий от радости хвост. Ореола кивнула, не став допрашивать. Очередное изменение в её поведении — теперь, если дело касалось друзей, она не пыталась добиться правды любой ценой.       Тихо… спокойно… не верилось в чудищ, которые бродят по столь мирным местам, как Радужное королевство, закутанное в крылья ночи. Цунами украдкой поглядывала на Ореолу, всматривалась в силуэт грациозно вытянутой шеи, в трепещущие на слабом ветерке гребни. В соцветия синих, желтых, фиолетовых чешуек на зеленой, на переходящие из лимонного в морскую волну на контурах крыльев. Ореола была прекрасна. И так далека. Превратность судьбы.       — Почему ты спасла меня? — спросила радужная в темноте. Цунами вдохнула побольше воздуха, собрала остатки мужества. — Мы ведь никогда друг друга не любили. А тут…       — Ты не права, — заметила Цунами. — Я всегда хотела тебя спасти, всех вас. И когда появился этот Потрошитель, я делала то, что должна. Ты бы сделала также.       — Но я в него не плюнула.       — У тебя была причина, — пусть ей совсем не понравилась эта причина, пусть она знала, что дело далеко не в милосердии. Просто Ореола, притворяясь ледяной, влюбилась в симпатичного ночного в первую же встречу.       — А у тебя не было причин так рисковать, но ты это сделала, — парировала Ореола. — Но… да, ты права. Я не хотела его убивать. Я просто знаю, что он не хотел нам вреда.       — Или потому что он тебе понравился, — горько усмехнулась Цунами. И, опережая шипение сердитой Ореолы, добавила: — Не кипятись, я не со зла это говорю. Я заметила как твоя чешуя посветлела тогда, в полете.       Ореола хмуро и смущенно порезала на стволе, тонком, как обезьяний хвост, который оплел древо покрупнее.       — Он красивый. Но не более, — коротко сказала она, удивив уже тем, что признала очевидное. Цунами боялась, она взорвется, начнет спорить, а тут! Возможно, они изменились сильнее собственных ожиданий. Меж тем, Ореола продолжала, и теперь соизволила взглянуть на Цунами. Она смотрела долго, и та не могла понять, о чем та думает. Было ясно одно — жар под кожей усилился, и захотелось и прижаться к ней, и отскочить, как ужаленная. Она так смотрела… Как никогда не смотрела. Заставляла непослушное сердце надеяться и скорбеть. — Точнее, не так. Он очень красивый. Я никогда таких красивых драконов не встречала. Но это не то же самое, понимаешь?       — Не то же самое как что? — продолжать разговор хотелось все меньше, но Цунами вырвала из себя этот вопрос.       — Как любить кого-то.       Цунами впилась когтями в кору. Заметила как хвост Ореолы сворачивается кольцами вокруг лап, а на чешуе вновь мелькают, сражаясь, то цвета питахайя, то винограда. Как ни печально признавать, Цунами сказать нечего. Она оказалась в тупике, когда остается либо молчать, либо пробиваться, грозя ступить лапой на отравленный шип.       — А ты любишь кого-то? — глупый вопрос, от которого Цунами впервые в жизни захотелось провалиться под землю.       — Конечно, — удивилась Ореола. — Я понимаю, по мне не видно, но я очень всех вас люблю. Пускай я не дракончик из пророчества, и вообще сердитая и все такое. Но когда ты… — она щелкнула зубами, зажмурилась. — Словом, когда тебя прибило к берегу, окровавленную, со сломанными ребрами, я испугалась. Никогда ещё не боялась так, как тогда, даже на арене, увидев, что тебя выводят против Звездокрыла или против чокнутого морского.       Цунами захотелось пошутить, рассмеяться. До неё наконец дошло, что Потрошитель ей симпатичен также, как красивый цветок, но к ним, друзьям жизни, у Ореолы другие чувства. К Цунами — другие чувства, вынудившие её броситься к ней, словно Ореола могла спасти ей жизнь. А ведь Цунами не сомневалась, что могла. Дважды, когда было больно дышать и шевелиться, её держали на плаву воспоминания об Ореоле и о том, как страшно все это закончить. Словесные перепалки, взаимные не грубые оскорбления, соперничество, за которыми скрывалась настоящая привязанность. Не такая, как хотелось Цунами. И всё-таки.       — Выходит, ты любишь меня? — осклабилась она. Странно, но от неожиданности Ореола попятилась и, показалось ли Цунами, на миг опустила взгляд и снова подняла, прямо к глазам подруги. Цунами перестала улыбаться. Она почувствовала себя страшно глупо, неловко, как змея, запутавшаяся в собственном хвосте. — Извини. Я знаю, ты не любишь говорить о своих чувствах, и это не обязательно, потому что мы все четверо знаем, ты нас… — она осеклась.       — С тобой сложно поговорить по душам, — заметила Ореола.       — Да, — весело фыркнула Цунами. — За этим к Глину. Он у нас самый душка.       Ореола промолчала. А чудище всё не появлялось, точно знало, что его поджидают, и как бы ни вглядывалась Цунами в туннель, зелень вокруг него оставалась неподвижной. Она пыталась не выдавать своего уныния, Ореола — вся переливалась оттенками голубого и синего. Грустной она была всегда, какое воспоминание ни выбери, ты найдешь в нем Ореолу, без дела развалившуюся на земле и взиравшую на мир, как истерзанный лягушонок на хищника, или задумчиво взиравшую перед собой, не совсем будто понимающую, почему судьба выбрала её, если она не играет никакой роли в грядущих событиях. Цунами отмахивалась о мыслей о её печали день за днем, они были для неё личными назойливыми мухами. Они не отпускали. Мысли твердили, Цунами обязана с этим разобраться. Победить грусть, как войну между племенами.       Она вдохнула, выдохнула, и сомнения исчезли.       — Я тоже тебя люблю, — прошептала Цунами. Она ожидала услышать смешок, но зазвучала тишина. — Я… и не только я. Мы просто все как-то странно друг друга любим. И не всегда об этом говорим. Разве что Солнышко, хотя это Солнышко, она всегда была самой искренней в нашей группе.       Объяснения будто не интересовали Ореолу. В темноте невозможно было разглядеть, куда смотрит она, здесь ли ещё. Ночь сгустилась, непроницаемой чернотой накрыла мир, и даже зрение не помогало Цунами. А потом она вздрогнула, когда крыло Ореолы прикоснулось к спине, и мордочка радужной выплыла из сумрака, став оранжево-фиолетовой. Смущена, подумала Цунами. Сильно смущена. И так близко, что может услышать как колотится сердце в груди морской. Ореола смотрела на неё взглядом таким же, как когда Цунами беспомощная и сломленная лежала под ней, с заботой, испугом и светом.       — И насколько ты меня любишь? — одними губами произнесла Ореола. У морской влюблённо закружилась голова, и она не могла взять себя в лапы, что бы ни предпринимала. Зачем бояться? Зачем держаться и скрывать? Если все и так понятно, а если нет, то станет. И она перестала думать.       Вместо ответа, купаясь в выглянувшем из-за листвы лунном сиянии, Цунами приблизилась к ней и поцеловала, и если тогда она ещё что-то понимала, то едва коснулась губ Ореолы, она исчезла в беспамятстве. Лишь боялась, боялась, сейчас радужная в возмущении отпрянет, но та ответила на поцелуй и теснее прижалась к Цунами. А ведь она не любит прикосновений… раньше она вздрагивала, теперь же — сама трогала, лапой щеку, крылом спину…       — Вот так, — не в силах надышаться, сказала Цунами. Она не смотрела, боялась. Ей хотелось смеяться, кричать, плакать, лишь бы ночь никогда не кончалась. Ореола выдохнула теплый воздух ей на нос, и их лбы соприкоснулись. Шестое чувство подсказывало, сейчас Ореола розовее, чем когда они говорили в небе. И Цунами не смела поверить своему счастью.       — Мне нравится, — когда она подняла веки, сказала Ореола и, затаив дыхание, продолжила.