Без названия

Холодный питерский воздух вонзался в легкие тысячами крошечных иголок. Серое, еще ночное небо медленно и неохотно светлело где-то над крышами «колосов» и старых дворов. Александра Даркенс закуталась глубже в поношенное пальто, подгоняемая колючим ветром с Невы и необходимостью успеть к первой паре в институт. Ее мир был выстроен из четких, угловатых линий: маршрут от детдома до метро, расписание пар, скудная стипендия, тихая, почти невидимая жизнь в углу общежития. Она была тенью, привыкшей скользить по краям этого гранитного города, не ожидая от него никаких сюрпризов, кроме неприятных. Мыслями она была там, в аудитории, за конспектами, пытаясь мысленно повторить формулы. Поэтому она не заметила, как свернула за угол слишком резко. Удар был стремительным и жестким. Она врезалась во что-то… нет, в кого-то очень твердого. Из ее рук вырвалась потрепанная сумка с книгами, а сама она, споткнувшись, полетела бы на мокрый асфальт, если бы сильные руки не подхватили ее за локоть. «Вот и неприятный сюрприз», — мелькнуло в голове, прежде чем она подняла взгляд. И замерла. Перед ней стоял не просто мужчина. Он казался существом с другой планеты, случайно занесенным в эту утреннюю питерскую серость. Высокий, с идеальной осанкой, в безупречном длинном пальто цвета воронова крыла, из-под которого виднелся строгий костюм. Его черты были утонченными и невероятно красивыми: острый подбородок, высокие скулы, густые темные брови. А глаза… Глубокие, цвета темного шоколада, они смотрели на нее не с раздражением, а с безмерным, ошеломляющим изумлением. — Простите, я не смотрела куда… — начала было запинаться Александра, пытаясь отойти и поднять сумку. Но он не отпускал ее локоть. Его взгляд скользил по ее лицу, изучая каждую черту, каждую веснушку, сбившуюся прядь пепельных волос из-под старой шапки. В его глазах читалось нечто большее, чем просто любопытство. Это был шок, граничащий с потрясением. — Это… невозможно, — произнес он наконец, и его голос, низкий, бархатный, с легким акцентом, который она не могла опознать, прозвучал как удар колокола в утренней тишине. — Простите мою бестактность, но… Вы меня не знаете. Меня зовут Кайл. Принц Кайл Реддл-Холмс. Александра медленно моргнула. «Принц?» Удар по голове? Или она так сильно ударилась? Может, это скрытая камера? Она оглянулась по сторонам — безлюдный переулок, спящие окна, мусорный бак. Никаких камер. — Я… Александра. Даркенс, — неуверенно выдавила она, все еще пытаясь освободить руку. — Александра, — произнес он, и ее имя на его языке зазвучало как музыка. Он наклонился чуть ближе, и его взгляд стал еще интенсивнее. — Вы должны простить мне эту внезапность, но я не могу это игнорировать. Вы — вылитая принцесса Анастасия. Он сделал паузу, дав ей осознать вес этих слов. Александра лишь тупо смотрела на него, мозг отказывался складывать эти слова в осмысленные предложения. — Принцесса? — переспросила она, и ее голос прозвучал слабо и сипло. — Вы, наверное, меня с кем-то перепутали. Я из детского дома. Сирота. — Именно это и делает ситуацию еще более невероятной и… вероятной одновременно, — сказал он, и в его глазах вспыхнул странный огонь. — Шестнадцать лет назад во время государственного переворота в нашем королевстве пропала младшая дочь правящей семьи — принцесса Анастасия Реддл-Холмс. Ее так и не нашли. Все считали, что она погибла. Но черты… черты лица абсолютно идентичны. И возраст совпадает. Он наконец отпустил ее локоть и поднял ее сумку с земли, изящным движением стряхнув с нее уличную грязь. Его движения были полны врожденной грации. — Мисс Даркенс, — его голос стал мягче, почти заговорщицким. — Я понимаю, как это звучит. Но я прошу вас уделить мне немного времени. Всего один разговор. Позвольте мне показать вам фотографии. Объяснить. Александра стояла, вжавшись в стену, чувствуя, как земля уходит у нее из-под ног. Весь ее упорядоченный, серый мир треснул по швам от одного этого столкновения. В голове звенело. Принц. Пропавшая принцесса. Реддл-Холмс. Это было безумием. Но в его глазах не было и тени насмешки. Только неподдельное, оглушающее изумление и какая-то лихорадочная надежда. Холодный ветер снова пробежался по ее спине, но теперь он казался предвестником чего-то нового, огромного и пугающего. — Хорошо, — прошептала она сама не своему голосу, глядя в эти темные, серьезные глаза. — Один разговор. Ее «хорошо» прозвучало так тихо, что его почти унесло ветром. Но Кайл услышал. Легкая, почти неуловимая улыбка тронула его губы, не достигая все еще изумленных глаз. — Благодарю вас, — он сказал это с такой искренней благодарностью, будто она только что подарила ему королевство, а не согласилась на пятиминутную беседу. — Здесь слишком ветрено и сыро для важных разговоров. Он взглянул на нее, на ее тонкое пальтишко, которое трепал порывистый питерский ветер, и без лишних слов снял свое собственное — тяжелое, из великолепной шерсти, с подкладкой из шелковистой подкладки. Прежде чем она успела возразить, он уже набросил его ей на плечи. Александра хотела отказаться, выпалить, что она не нуждается в жалости, что привыкла к холоду — стандартная защитная реакция детдомовца. Но пальто было невероятно теплым. Оно пахло дорогим парфюмом, древесиной и чем-то незнакомым, чужим, но безумно притягательным. Оно было в разы тяжелее ее собственного и обволакивало ее, как кокон, щедро делясь накопленным теплом. — Я… я не могу это принять, — все же пробормотала она, чувствуя, как краска заливает ее щеки. —Можете. Я настаиваю. Долг моего дома — служить королевству. И пока есть хотя бы малейшая вероятность, что вы имеете к нему отношение, ваше здоровье для меня — первостепенно, — его тон не допускал возражений. Он мягко взял ее под локоть, поднял с земли ее потрепанную сумку и повел вдоль набережной. — Позвольте проводить вас. Вы же торопитесь? Она лишь кивнула, слишком ошеломленная, чтобы говорить. Они зашагали рядом по серому граниту, и их отражение в темных витринах спящих магазинов выглядело сюрреалистично: он в идеальном костюме, она — укутанная в его роскошное пальто, словно ребенок, нарядившийся во взрослую одежду. — Я понимаю, как все это должно выглядеть со стороны, — начал он, его голос звучал ровно, заглушая утренний шум города. — Позвольте мне начать с самого начала. Шестнадцать лет назад в нашем королевстве, Реддл-Холмс, произошла трагедия. Правящая чета — король Том и королева Беллатриса… Он сделал паузу, давая ей усвоить имена. —Том Реддл и Беллатриса Лестрейндж. Сильные, могущественные, почитаемые… и безмерно любившие свою дочь. Единственную наследницу. Принцессу Дельфину. Александра слушала, затаив дыхание. Имена звучали как из какой-то старинной сказки, пахнущей не пылью библиотек, а холодным мраком и кровью. — Ей было всего два года, когда группа заговорщиков напала на летнюю резиденцию. В хаусе и пожаре… кого-то убили, кого-то ранили. Но самое ужасное — бесследно исчезла принцесса. Ее не нашли ни среди… жертв, ни среди живых. Ее кроватка была пуста. Он тяжело вздохнул, и в его глазах мелькнула тень давней боли. —Горе сломило их. Король Том и королева Беллатриса не смогли больше править. Они отошли от дел, затворились в своих покоях, оставив трон. Бремя короны легло на моих родителей. Теперь правят король Эдмунд и королева Элеонора. Но судьба принцессы Дельфины оставалась величайшей тайной и незаживающей раной для всего королевства. Он посмотрел на нее боком, оценивая ее реакцию. Александра молчала, вжимаясь в мягкую ткань его пальто. — Мои родители были самыми близкими соратниками и друзьями королевской четы. Мой отец, король Эдмунд, — крестный отец принцессы Дельфины. Моя мать, королева Элеонора, — ее крестная. Наши семьи связаны узами крови и чести. Поэтому поиски не прекращались никогда. И поэтому, — он снова остановил на ней свой пронзительный взгляд, — для меня это не просто совпадение. Это… долг. И, возможно, надежда. Они вышли на широкий проспект, и вдалеке уже виднелось строгое здание ее института. Реальность, грубая и неумолимая, начала возвращаться. — Вы говорите, будто читаете сказку, — наконец выдохнула Александра, и ее голос дрогнул. — А я… я просто Саша Даркенс. У меня нет прошлого. Только детдом и эта сумка с конспектами. —Сказки, — тихо произнес Кайл, — часто оказываются самой горькой правдой, просто прикрытой позолотой. Я не прошу вас верить мне сразу. Я лишь прошу позволить мне доказать это. Все, что мне нужно — одна ваша прядь волос. Для… анализа. Они замерли у ворот института. Студенты, спешащие на пары, с любопытством оглядывали эту странную пару: замерзшую студентку в не по размеру роскошном пальто и невероятно красивого молодого человека, который смотрел на нее так, будто она была центром вселенной. Александра сняла с себя тяжелую ткань, чувствуя, как холод тут же впивается в нее снова. Она протянула пальто обратно. —Ваша… сказка, принц Кайл. Мне нужно на пары. Он взял пальто, но его рука вдруг мягко коснулась ее виска, ловя сбившуюся прядь ее пепельных волос. — Тогда позвольте мне это, Александра Даркенс, — он сказал так тихо, что услышала только она. — На память. И в качестве аванса за ту правду, которую я вам обязательно докажу. Прежде чем она успела что-то сказать, он уже отпустил прядь, элегантно склонил голову в прощальном кивке и повернулся, растворившись в утренней толпе так же стремительно, как и появился. Она стояла на месте, все еще чувствуя на плечах призрачное тепло его пальто, а в ушах звучали имена: Том, Беллатриса, Дельфина… И тихий шепот собственного сердца, который спрашивал: «А что, если?..» Пары тянулись мучительно долго. Формулы и теоремы расплывались перед глазами Александры в серую невнятную кашу. Мысли возвращались к одному и тому же: к бархатному голосу, к именам из другой жизни, к теплу чужого пальто и к тому безумному, нелепому взгляду, полному изумления. «Принцесса… Какая чушь», — пыталась она убедить себя, глядя на свои потрепанные конспекты и старенький свитер. Но шепот сомнения уже поселился внутри, ядовитый и сладкий одновременно. Когда она вышла из университета, уже смеркалось. Холодный вечерний ветер тут же продул ее насквозь. Она ежилась, стараясь закутаться в свое легкое пальто поглубже, и потупив взгляд, пошла к остановке. — Александра. Она вздрогнула. Этот голос она бы узнала из тысячи. Кайл стоял рядом с тёмным роскошным автомобилем, неприметно припаркованным у тротуара. В руках он держал несколько больших сумок из дорогих бутиков, чьи логотипы даже она узнавала по глянцевым журналам. — Я надеялся застать вас, — он улыбнулся, и эта улыбка в свете вечерних фонарей казалась еще ослепительнее. Его взгляд скользнул по ее тонкому пальто, по стоптанным ботинкам, и в его глазах не было ни капли осуждения, лишь какая-то решительная нежность. — Принц Кайл, я… — она растерялась, не зная, что сказать. —Кайл. Просто Кайл, — поправил он мягко. — И я должен извиниться. После утра у меня не выходило из головы, что вы замерзаете. Я не мог этого допустить. Прошу, примите это. Он протянул ей сумки. Александра заглянула внутрь и ахнула. Там лежало не просто что-то теплое. Там была одежда. Изумительной красоты шерстяное пальто черного цвета, с тончайшей вышивкой темно-зеленого оттенка по воротнику и манжетам. Толстый, невероятно мягкий свитер угольного цвета. Элегантные брюки. И пара потрясающих сапог на массивной, но изящной платформе, черной замши с зелеными деталями. Все было выдержано в единой, слегка готической, но безупречно стильной цветовой гамме. — Нет! — она отшатнулась, как от огня. — Я не могу это принять! Это слишком… Это дорого! Мы едва знакомы! — Мы знакомы достаточно для того, чтобы я мог позаботиться о том, кто потенциально является… моей обязанностью и честью семьи, — его тон снова стал твердым, но без высокомерия. Он говорил с непоколебимой уверенностью человека, который знает, что поступает правильно. — Это не подарок, Александра. Это необходимость. Я видел, как вы дрожите. Я не могу смотреть на это. Пожалуйста. Сделайте это для моего спокойствия. Она смотрела то на него, то на сумки, чувствуя, как горит лицо. Гордость кричала внутри нее, требуя отказаться, убежать. Но практичность, забитая в нее годами лишений, шептала о тепле, о том, как мерзнут ноги в дырявых ботинках, о том, что она действительно дрожит от холода. Он видел ее борьбу. И его взгляд смягчился. —Хотя бы просто примерьте. Прямо здесь, в машине. Если не подойдет по размеру, я сразу же все верну. Обещаю. Это была уловка, и она это понимала. Но это был и выход. Она могла примерить, сказать, что не подходит, и вежливо отказаться. С дрожащими руками она взяла сумки. Он открыл ей дверь автомобиля, и она скрылась в просторном теплом салоне. Запах новой кожи и дорогой ткани ошеломил. Она медленно, почти с благоговением, надела свитер. Он оказася невероятно мягким и сразу согрел ее. Брюки сидели идеально, будто сшиты по ее мерке. Сапоги… она застегнула их и впервые за долгие годы почувствовала, что ее ноги в тепле и надежной опоре. Последним она надела пальто. Тяжелое, теплое, оно легло на плечи с ощущением невероятной защищенности. Она вышла из машины, краснея и не зная, куда девать глаза. Она чувствовала себя Золушкой, но еще не на балу, а только что получившей платье от феи. Кайл смотрел на нее, и его лицо озарилось таким искренним, таким теплым восхищением, что у нее перехватило дыхание. —Идеально, — прошептал он. — Цвета вам к лицу. Черный и изумрудный… это цвета дома Реддл-Холмс. — Кайл, я… — она хотела снова попытаться отказаться, но слова застряли в горле. Она была так согрета. Так удобно. Так… по-новому красива. —Никаких отказов, — он мягко, но настойчиво закрыл тему. — Теперь вы не замерзнете по дороге домой. Позвольте вас проводить? Александра молча кивнула, всё ещё не в силах вымолвить ни слова. Она шла рядом с ним, и скрип новых сапог по тротуару отбивал ритм новой, странной и пугающей сказки, которая настойчиво врывалась в её жизнь. Тепло от новых сапог и роскошного пальто все еще согревало ее изнутри, когда они подошли к унылому зданию общежития. Александра чувствовала себя нелепо — словно рождественская елка, поставленная посреди заброшенного чердака. Ее крошечная комнатка, которую она делила с еще двумя девушками, внезапно показалась ей еще более тесной, убогой и пропахшей дешевой лапшой. — Простите за… беспорядок, — сдавленно проговорила она, пропуская Кайла внутрь. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Но он вошел так, словно входил в королевские покои — легко, небрежно окинув взглядом заставленные книги и косметику полки, застиранное постельное белье и постеры на стенах. Его присутствие казалось инородным телом, слишком большим и ярким для этого пространства. — Мне не на что жаловаться, — вежливо сказал он, принимая от нее стакан с чаем, который она наскоро заварила в единственной чистой кружке. Его пальцы едва коснулись ее, но она снова почувствовала тот же электрический разряд, что и утром. Он пригубил чай, не моргнув глазом, хотя он был из самого дешевого пакетированного сырья. — Александра, — начал он, ставя стакан на тумбочку. Его взгляд стал серьезным. — Завтра в двенадцать дня я заеду за вами. Мы отправимся за покупками. Вам нужно все: от нижнего белья до вечернего платья. Это не обсуждается. Она открыла рот, чтобы возразить, но он опередил ее. —И есть еще один вопрос. Вы не можете оставаться здесь. Он мягко, но твердо жестом остановил ее возражение. —Пожалуйста, выслушайте меня. Условия здесь… они не подходят. Вам нужно спокойное место, где вы можете отдохнуть, подумать. Я снял для себя апартаменты в «Астории». Рядом есть свободный номер. Я прошу вас переехать туда. У Саши перехватило дыхание. «Астория»! Это было не просто «в отель». Это было в другой мир, в другую вселенную, о которой она читала только в новостях про звезд. — Нет! — вырвалось у нее почти с паникой. — Это абсолютно невозможно! Я не могу… Это слишком… Мне будет неудобно! Я не могу быть вам обязана настолько! Кайл внимательно посмотрел на нее, и в его глазах мелькнула не то чтобы обида, а скорее глубокая, искренняя печаль. Он наклонился чуть ближе, и его голос стал тихим, почти интимным. — Александра, вы отказываетесь от самой простой и естественной для меня вещи — позаботиться о вас. Если вы продолжите отталкивать мою помощь, я… пожалуй, я обижусь. Искренне обижусь. Он произнес это без каприза, с такой неподдельной грустью, что ее защитные стены дали трещину. Он говорил не как благодетель, а как человек, чьи самые глубокие чувства и принципы отвергают. — Но… люди будут говорить… что подумают… — слабо попыталась она найти хоть какой-то аргумент. — Люди будут говорить то, что всегда говорят, — он мягко пожал плечами. — Но им не понять, что для меня это дело чести. И дело семьи. Я не могу оставить вас здесь, зная, что могу предоставить вам безопасность и комфорт. Пожалуйста. Не заставляйте меня чувствовать себя беспомощным. Он смотрел на нее, и в его темных глазах она читала не просто настойчивость, а нечто большее — настоящую, неподдельную потребность сделать это для нее. И для себя. Сердце Саши бешено колотилось. Это было безумием. Полнейшим и абсолютным. Но безумием, которое пахло дорогим парфюмом, теплом и обещанием чего-то невероятного. — Хорошо, — прошептала она, сама не веря своим словам. — Только на пару дней. Пока… пока все не выяснится. Улыбка, которая озарила его лицо, была такой ослепительной, что стоила всех ее сомнений. — Прекрасно, — сказал он, поднимаясь. — Тогда до завтра, в двенадцать. Спокойной ночи, Александра. Спите хорошо. Дверь закрылась за ним, оставив ее одну в ее бедной комнатке, одетую в платье из другой жизни, с головой, идущей кругом от аромата его духов и грандиозности того, что только что произошло. Щелчок замка прозвучал как выстрел, окончательно и громко. Дверь закрылась, и вдруг стало тихо. Слишком тихо. Тепло от пальто и сапог все еще грело кожу, но внутри у Александры что-то оборвалось. Он ушел. Ее щит, ее странный, невероятный защитник, растворился в вечернем городе. И вместе с ним ушла та сказка, что на несколько часов притупила острую реальность. Комната вернулась к своим привычным размерам — тесным, убогим, давящим. Запах старого линолеума, пыли и дешевой еды снова ударил в нос, показавшись ей сейчас особенно удушающим после его легкого шлейфа дорогого парфюма. Она осталась одна. С сумками невероятно дорогих вещей, которые она не могла себе позволить, с обещанием завтрашнего шопинга и номера в «Астории», которое казалось теперь не спасением, а самой страшной и нелепой ошибкой. Что она делала? Она согласилась. Она, Сашка Даркенс, сирота, позволила незнакомому мужчине, пусть и называющему себя принцем, ворваться в свою жизнь, купить ей одежду и чуть ли не насильно поселить в роскошный отель. Где же ее гордость? Ее осторожность, выстраданная годами борьбы за себя? Паника накатила внезапно, волной, сжимая горло и заставляя сердце биться с бешеной силой. Воздуха не хватало. Стены поплыли. Она осталась одна, и эта самая одиночество, привычное и родное, вдруг стало самым страшным на свете. Оно означало, что сказка кончилась. Что она снова никто. Не думая, не отдавая себе отчета, на каком-то животном, инстинктивном уровне, она рванулась к двери. Сковывающая робость исчезла, сметенная слепым ужасом. Она дернула на себя ручку, распахнула створку и выскочила на темный, продуваемый сквозняком коридор. — Кайл! — ее голос, хриплый и полный отчаяния, гулко разнесся по пустому бетонному пространству. Где-то сверху, на лестничном пролете, послышались быстрые, уверенные шаги. Он не ушел. Он еще не вышел из здания. Через мгновение он появился внизу, его фигура выхвачена из мрака слабым светом лампочки. Его красивое лицо было обращено к ней, на нем читались вопросы и тревога. — Александра? Что случилось? Она стояла, прижавшись к косяку, дрожа всем телом, в одних носках на холодном бетоне пола, не в силах вымолвить ни слова. Стыд и паника боролись в ней. — Я… — она сглотнула ком в горле, заставляя себя говорить, пока не передумала, пока не спряталась обратно в свою раковину. — А сейчас… можно? Прямо сейчас? Она не уточняла «что». Уехать? Спастись? Начать эту безумную авантюру? Она боялась, что если скажет лишнее слово, он рассмеется, передумает, и дверь в другой мир захлопнется навсегда. Кайл смотрел на нее — на ее перекошенное страхом лицо, на босые ноги, на всю эту беззащитность, которую так контрастировала с его собственным безупречным видом. И в его глазах не было ни насмешки, ни удивления. Было только понимание. Глубокое и бездонное. Он медленно спустился по оставшимся ступеням и остановился перед ней. Его рука мягко легла ей на плечо, согревая сквозь тонкую ткань свитера. — Да, — произнес он тихо, и это было самое твердое и обнадеживающее слово, что она слышала в жизни. — Сейчас можно. Собирай самые необходимые вещи. Я жду тебя внизу, у машины. Он не стал ждать ее ответа, не стал давить. Он просто развернулся и пошел к выходу, давая ей пространство и время, чтобы сделать этот шаг. Александра отшатнулась в комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, слушая, как его шаги затихают внизу. Дрожь прошла. Теперь внутри было только оглушительное, звенящее спокойствие. Принятие. Она окинула взглядом свою старую жизнь, уместившуюся в один рюкзак, и бросила в него зубную щетку, зачетку, несколько фотографий. Все остальное — это прошлое. Его можно было оставить. Она вышла из комнаты, уже не оглядываясь, и твердыми шагами, отбивающими ритм по бетону, пошла вниз. Навстречу своей безумной, непредсказуемой, новой реальности. Машина бесшумно скользила по ночному Питеру, оставляя за стеклом мириады огней, отражавшихся в темной воде каналов. В салоне пахло кожей и дорогим парфюмом Кайла. Александра сидела, закутавшись в свое новое пальто, и смотрела в окно, пытаясь осознать, что только что произошло. Рюкзак с ее старым жизнимым лежал у ног, жалкий и потертый на фоне этой роскоши. Кайл не давил. Он молча вел машину, изредка бросая на нее внимательные, но ненавязчивые взгляды. Тишина в салоне была не неловкой, а скорее звенящей, полной невысказанных вопросов. Наконец, он мягко нарушил ее молчание. —Ты не обязана ничего говорить, если не хочешь, — начал он. — Но я хотел бы понять. Хотя бы немного. Как… как это было? Твоя жизнь до сегодняшнего дня. Александра сжала пальцы на коленях. Горло сдавило спазмом. Говорить об этом было все равно что сдирать с души старые, не зажившие раны. — Что понять? — ее голос прозвучал сипло и неестественно громко в тишине салона. — Детдом — это джунгли. Только вместо зверей — такие же испуганные и озлобленные дети. Она замолчала, снова глядя в окно, но уже не видя огней. —Я была… не такой, как все. Тихой. Любила книги. Не лезла драться за добавку, не воровала. Этого было достаточно. Достаточно, чтобы стать мишенью. Она сглотнула ком в горле, заставляя себя продолжать. Ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы он понял. Понял, из какой грязи она вылезла и почему его доброта казалась ей таким невероятным, пугающим чудом. — Сначала отбирали еду. Потом — вещи. Какую-нибудь заколку, носовой платок, который выдавали. Потом просто били. После уроков, в туалете, в спальне. За то, что умная. За то, что молчаливая. За то, что смотрела не так. Ее голос дрогнул, и она уставилась в свои сцепленные пальцы, чтобы не видеть его реакции. —Однажды… однажды старшие девочки решили, что я слишком много о себе возомнила. Поймали меня, отвели в подсобку. Сказали… что я должна научиться просить. Правильно просить. И… заставили встать на колени. Перед всеми. Она замолчала, слыша собственное предательское дыхание. В ушах снова стоял их смех, скрип грязного пола под коленями, унизительная влага на щеках от непролитых слез. —Я стояла. А они смеялись. Бросали мне под ноги крошки и говорили просить, как собачка. А потом отобрали единственное, что у меня было… книжку, подаренную умершей бабушкой-воспитательницей. Разорвали ее и бросили в унитаз. Она закончила и замерла, вся сжавшись, ожидая жалости, неловкости или, что хуже всего, неверия. Но Кайл молчал. Он не пытался ее перебить, не пытался утешить пустыми словами. Он просто слушал. Слушал так внимательно, будто впитывал в себя каждую крупицу ее боли. Затем он медленно, давая ей время отпрянуть, положил свою руку поверх ее сцепленных, белых от напряжения пальцев. Его ладонь была большой, теплой и невероятно твердой. — Больше они никогда к тебе не прикоснутся, — произнес он тихо, и в его голосе не было ни капли эмоций. Это был не эмоциональный порыв, а констатация факта. Твердая, как сталь, и холодная, как лед. — Никто и никогда не заставит тебя снова стоять на коленях. Это я тебе обещаю. Он не смотрел на нее, уставившись на дорогу, но его пальцы легонько сжали ее руку, и это легкое давление значило больше, чем любые слова сочувствия. Александра не смогла сдержаться. Тихая, предательская слеза скатилась по ее щеке и упала на дорогую ткань пальто. Она не рыдала. Просто позволила ей упасть. Впервые за долгие годы ей не было стыдно за свою слабость. Потому что в его молчаливой поддержке не было осуждения. Была лишь титановая решимость стать между ней и всем миром, который когда-то причинил ей боль. Машина свернула к освещенному подъезду легендарной «Астории». Привратник уже спешил к двери. Но на мгновение, всего на одно мгновение, они просто сидели в теплой тишине салона, связанные тяжелой, горькой исповедью и тихим, но нерушимым обетом. Лимонный свет ночника мягко освещал номер в «Астории». Тихое, прерывистое дыхание Александры было единственным звуком, нарушавшим царящую здесь стерильную, дорогую тишину. Но это дыхание было неправильным. Поверхностным, с хрипотой на вдохе. Кайл сидел в кресле у самой кровати, не двигаясь. Его безупречный костюм был смят, галстук снят и брошен на соседний столик. Все его внимание было приковано к девушке, которая металась в лихорадочном бреду на белоснежных простынях. Ее сначала бил озноб. Мелкая, неконтролируемая дрожь, от которой стучали зубы, а пальцы судорожно впивались в одеяло. Он накрыл ее всем, что нашлось в номере — дополнительными пледами, своим пиджаком. Но дрожь шла изнутри, из самых глубин, выворачивая наизнанку. Потом ее резко бросило в жар. Лоб покрылся испариной, щеки пылали нездоровым румянцем. Она бормотала что-то бессвязное, обрывки слов: «не надо», «отдайте», «я встану». Он не отходил ни на шаг. Смачивал полотенце в тазу с прохладной водой и клал ей на лоб, заставлял делать глоток воды, поправлял сбитое одеяло. Каждое ее стонание, каждый вздрагивание отзывалось в нем резкой, холодной болью. Но был страх глубже, чем просто за ее физическое состояние. Иррациональный, животный, не поддающийся логике. Он боялся, что если он закроет глаза — хотя бы на секунду — она исчезнет. Этот страх был таким же острым и реальным, как жар, исходящий от ее кожи. Ему мерещилось, что она не просто больна — она каким-то чудесным, хрупким образом держится в этом мире только силой его воли, его внимания. Что она — призрак, мираж, который вот-вот растает с рассветом. Что все это — их встреча, ее рассказ, ее согласие поехать с ним — было лишь коротким сном, который вот-вот закончится. И он останется один в этой роскошной пустоте, с памятью о девочке, которой больше нет. Поэтому он не смел отвести взгляд. Он ловил каждый ее вздох, следил за движением век под тонкой кожей, за слабым пульсом на ее запястье, которое он время от времени осторожно ощупывал пальцами. Его собственная усталость была ничем, абстрактным понятием где-то на периферии сознания. Он говорил с ней. Тихо, почти шепотом, не ожидая ответа. —Держись, Александра. Ты не одна. Я здесь. Я никуда не уйду. Он повторял это как мантру,как заклинание, которое должно было удержать ее в этом мире, привязать к этой кровати, к этому городу, к нему. Он вспоминал ее исповедь в машине. Каждое слово об унижении, о коленях на холодном полу, о разорванной книге. И его сердце сжималось от ярости — холодной, направленной ярости против всех, кто посмел ее обидеть. Эта ярость тоже не давала ему уснуть, подпитывала его, заставляла бодрствовать. Ночь тянулась бесконечно. Тени от мебели удлинялись и укорачивались, за окном гас свет ночного города, сменяясь первыми, бледными тонами рассвета. Жар у Александры то немного отступал, то накатывал с новой силой. В один из таких моментов, когда ей стало чуть лучше и она погрузилась в короткий, поверхностный сон, он наклонился и, не раздумывая, легким движением губы коснулся ее раскаленного виска. — Я здесь, — снова прошептал он. — Я никуда не отпущу тебя. Никогда. Он не знал, слышала ли она его. Но ему нужно было это сказать. Когда за окном окончательно рассвело и первые лучи солнца упали на ее бледное, но уже более спокойное лицо, Кайл все так же сидел в кресле. Его глаза были красными от бессонницы, тело затекшим и тяжелым. Но на его лице не было и тени усталости. Было только grim determination — суровое, непоколебимое решение. Лихорадка отступила. Она не исчезла. Она была здесь. И он провел всю ночь на страже, чтобы убедиться в этом. И был готов провести еще сто таких ночей, если понадобится. Первые лучи утра, бледные и робкие, пробились сквозь щель в тяжелых шторах. Они коснулись лица Александры, и она медленно, тяжело открыла глаза. Мир плыл, был размытым и неясным, но адский жар, пекший ее изнутри всю ночь, отступил. Осталась лишь слабость, разбитость и мокрая от пота рубашка. Но дышать стало легче. Голова больше не раскалывалась. Она повернула голову на подушке. И увидела его. Кайл сидел в кресле, откинув голову назад. Его поза была неестественной, скованной, будто он заснул в полном напряжении. Темные волосы спадали на лоб, тени под глазами говорили о бессонной ночи. Его рука все еще лежала на краю кровати, пальцы расслабленно разжаты, как будто он только что отпустил ее руку. Он не ушел. Он был здесь. Весь вид его кричал о крайней степени усталости, о борьбе со сном, которую он в конце концов проиграл. И в этом было что-то такое хрупкое и беззащитное, что у Саши сжалось сердце. Этот могущественный, уверенный в себе принц, который вчера перевернул ее мир с ног на голову, сейчас выглядел просто уставшим молодым человеком, который не мог больше бороться с exhaustion. Она не шевелилась, боясь потревожить его. Смотрела, как его грудь медленно и ровно поднимается в ритме глубокого, восстановительного сна. Он дышал спокойно. И это спокойствие, эта тишина после вчерашней бури, были самым исцеляющим лекарством. Он сделал это. Он провел всю ночь на страже. Он не позволил ей исчезнуть. Тихо, стараясь не скрипеть пружинами, она приподнялась на локте. Слабость еще давала о себе знать, но это было ничто по сравнению с тем, что было. Она натянула на себя одеяло, согревая продрогшее тело, и просто смотрела на него. На его спящее лицо, с которого наконец слетела маска непроницаемой уверенности, открывая усталость и… нежность? В этот миг он не был загадочным принцем из другой реальности. Он был просто Кайлом. Тем, кто не ушел. Он пошевелился во сне, его губы что-то прошептали неслышно, и его пальцы инстинктивно сжались, как будто ища ее руку. Потом его дыхание снова стало ровным и глубоким. Саша медленно, очень медленно опустила свою руку и накрыла его пальцы своими. Не чтобы разбудить. Просто чтобы он, даже во сне, чувствовал, что она здесь. Что она никуда не делась. Солнечный луч становился ярче, золотя его щеку. И в этой тихой, залитой утренним светом комнате, с ее защитником,finally surrendering to sleep right beside her, мир на секунду показался не таким уж и страшным. Солнечный свет играл в хрустальных подвесках люстры в очередном бутике. Воздух был пропитан ароматом дорогой кожи и свежего кофе, который им принесли прямо в примерочную. Александра крутилась перед зеркалом, разглядывая свое отражение в платье цвета темного изумруда. Оно облегало стан, мягко ниспадая складками ткани, которая казалась сотканной из ночи и звезд. — Нравится? — спросил Кайл, наблюдая за ней с дивана с тем мягким, внимательным выражением, которое не покидало его весь день. Она повернулась к нему, и на ее лице расцвела такая яркая, беззаботная улыбка, что у него на мгновение перехватило дыхание. За эти несколько часов он увидел столько ее улыбок, сколько, казалось, не было за всю ее предыдущую жизнь. — Оно… я будто не я, — рассмеялась она, и звонкий звук ее смеха был лучшей музыкой. — Ты — это ты, — поправил он мягко. — Просто другая грань. Та, что была спрятана. И она прекрасна. Они вышли на улицу, загруженные сумками, но Саша, казалось, парила над тротуаром, не чувствуя их тяжести. Она щурилась на солнце, смеялась, глядя на уличных артистов, и с восторгом трогала руками все подряд — фактурную штукатурку стен, гладкие перила, листья в кадках. Она впитывала мир, как губка, и мир этот, наконец, казался ей добрым. В уютном кафе с маленькими столиками на открытой веранде она заказала шарик ванильного мороженого в вазочке и большой капучино. Кайл сидел напротив, с чашкой эспрессо, и просто смотрел на нее. Смотрел, как она с наслаждением пробует холодную сладость, как задумчиво размешивает ложкой пенку в кофе, как ее глаза сияют. Она отложила ложку, обхватила чашку руками, согревая ладони, и взгляд ее стал чуть отрешенным, уносясь куда-то вглубь себя. В кафе тихо играла какая-то меланхоличная indie-песня. — Знаешь, — тихо сказала она, не поднимая глаз от кофе, — есть такая странная, красивая песня. Там такие слова… «Если кто-то выстрелит в упор, ты меня лови. Мы умрем посреди ночи, но я люблю тебя очень…» Она замолчала, а потом подняла на него свой взгляд — чистый, ясный, без единой тени. И повторила уже тверже, словно признаваясь в чем-то очень важном не ему, а в первую очередь самой себе: —«…но я люблю тебя очень. И я люблю тебя очень. И очень жаль, что мы умрем». Она произнесла это не как признание в любви к нему. Это было признание в любви к этому моменту. К этому дню, к этому солнцу, к этому мороженому, к нему, сидящему напротив, ко всей этой невероятной, хрупкой сказке, в которую она вдруг попала. Это была горькая и прекрасная констатация того, что все это слишком прекрасно, чтобы длиться вечно. Что за такую красоту, возможно, придется заплатить. Кайл замер. Он понял. Понял всю глубину и боль, стоящую за этими словами. Он видел, как она, наконец, позволила себе быть счастливой, и как этот же миг омрачался страхом, что все это вот-вот рухнет. Он медленно протянул руку через столик и накрыл своей ладонью ее пальцы. —Никто не умрет, Александра, — сказал он тихо, но с непоколебимой уверенностью. — И никто не выстрелит. А если и посмеют… — в его глазах мелькнула та самая стальная твердость, — то я действительно поймаю. Обещаю. Она смотрела на него, и по ее лицу медленно расплылась новая улыбка — уже не беззаботная, а глубокая, благодарная, полная безграничного доверия. — Я знаю, — просто сказала она, перевернула руку и сжала его пальцы в ответ. Они допивали кофе, а музыка вокруг сменилась на что-то легкое и летнее. И казалось, что этот день, этот миг, эта хрупкая надежда между ними могут длиться бесконечно.