Застывшая честь

      Солнце за окном офиса слишком яркое, слишком резкое. Оно режет глаза, как осколок стекла. Воздух кондиционера гудит назойливой осой, но не может перебить запах собственного пота — кислого, липкого, проступающего сквозь огромный слой дорогого дезодоранта. Пальцы, пролистывающие презентацию, уже не двигаются с неестественной, роботизированной точностью, под манжетой рубашки кожа покрывается мурашками, мелкой, предательской дрожью.       Пугоду нужна доза. Жизненно необходима инъекция больной нормальности, чтобы продолжить работу. Он на ногах не стоит без нее, потому что сил нет. Срывается с кокаина на экстази, только бы продлить-продлить-продлить то короткое ощущение собственной жизни. Без него сознание не плывет — оно рвется на клочки, как гнилая ткань. Каждый нерв оголен, вывернут наизнанку, и по нему ползут муравьи. Мириады. С раскаленными иглами вместо лапок. Кости выкручивает из суставов тисками, холодный пот стекает по спине ледяными слюнями, а под кожей словно шевелятся личинки, жирные, белые.       Вжик-вжик-вжик за виском. Мозг скребется о черепную коробку, как сумасшедший по бетону ногтями. В горле — медная жженка и желчь. Мерзость. Полная, окончательная мерзость. Тело — помойная яма. Душу вырвало наружу, и она растекается по полу липкой, вонючей лужей. Это уже даже не боль. Это распад. Атомный. Молекулярный. Когда ты больше не человек, а просто куча дерьма, слепленная буквально с утра трясущимися руками и бешено болящая под немигающим светом лампочки.       Пугод знает, что где-то внизу, под светом уличных ярких фонарей, стоит Модди с пакетиком в кармане. Ждет, покручивая в пальцах тонкую самокрутку с марихуаной. Он ими никогда не делится, но всегда очень отчетливо дразнит тонким запахом травы, въедавшимся в мозг. От шлейфа блюют соседи сверху и гадают: где в подъезде сдохла крыса. Пугод же хочет ощутить на языке этот вкус сожженной бумаги и поймать очередной кайф.       Его без дозы гнет конкретно, выкручивает пальцы и до животного ужаса все существо вопит одним сплошным, немым визгом: выключите меня. Остановите это. Сделайте так, чтобы этого не было. Смерть — это не конец. Это единственная возможная санация. Избавление от этого мерзостного, живого, дышащего разложения, которым ты стал. Это понимание, что собственное тело стало биохимической ошибкой, чудовищным сбоем, и единственный способ остановить этот ужас — это прекратить существование. Смерть кажется не страшной, а гигиеничной. Как дезинфекция. Как вынос переполненного, протекающего ведра с помоями, которое вот-вот лопнет и зальет все вокруг своей вонючей, липкой гнилью. Пугод сидит за своим столом, и стопки бумаг растут, как термитники, погребая его под собой. Каждый день — это марафон на износ. Не физический. Ментальный. Когда мозг должен выдавать идеи, как конвейер, а душа давно высохла, превратившись в пыль.       Хочется ощутить под носом кокаиновый след и желаемое освобождение от убивающей ломки. У Пугода сердце стучит в ушах со скоростью звука и в глотке одновременно клокочет с тошнотой. Рвать банально нечем, кроме собственной желчи и желудочного сока. В носу запах крови и фантомное ощущение вытекающих на рубашку капель.       Модди входит в кабинет, когда Пугод едва не падает со стула на пол и скручивается от судорог. Его мелкой дрожью бьет и глаза расфокусированно бегают по кабинету туда-сюда, туда-сюда. От потолка до кафеля, от яркого окна до стоящего одиноко целого кулера с водой. Диллер не улыбается, не трусит приветливо заветным пакетиком. Его лицо — маска, но на ней проступает не раздражение, не жадность, а нечто иное: усталое, почти отцовское отвращение. Он видит это существо — бледное, трясущееся, с глазами, в которых плещется мутный ужас. Он видит все: расширенные зрачки, дрожь в коленях, пот на висках, жалкую, унизительную попытку выпрямиться, сделать лицо «нормальным». И в его собственном, циничном сердце что-то переворачивается. Не жалость далеко, вовсе нет. Скорее брезгливая печаль, как при виде сбитой машиной собаки, которая еще дышит и смотрит тебе в глаза. Он медленно, почти незаметно, качает головой.       Пугоду нужно то, что есть у него. Нужно срочно, прямо сейчас, пока тело не начало разлагаться окончательно и бесповоротно. Он в попытках отчаянных жмется впалым животом к столу и подрывается неуклюже с места. Не в его чести ползать на коленях по грязному кафелю под осуждающим взглядом. Он всегда был слишком горд для этого. Всегда — когда в теле доза кокаина, а под носом белый след порошка.       Модди протягивает руку и ловит под локоть за секунду до того, как лицо встречает пол. Под пальцами дрожь и запах кошачьей мочи, который не вывести ни стиркой, ни самым дорогим одеколоном, который только можно было найти.       — Держись, — Голос тихий, хриплый, лишенный всякой пафосности. В нем — лишь усталая констатация факта. — Ты же не встанешь, если упадешь.       Пугод слова едва различает, в предложения складывает загнанным в тупик мозгом со скрипом. Чувствует, что его за шкирку держат как котенка, трясут с усилием и пытаются удержать на ватных ногах. От прежней энергичности не осталось и тени, даже маленького намека.       Коридор после десяти вечера — это глухая бетонная артерия, пульсирующая тишиной. Флуоресцентные лампы гудят назойливым, мертвенным светом, отбрасывая на стены две искаженные тени. Модди, сжав его локоть железной хваткой, не ведёт, а почти втаскивает в пустую кабинку для уборщика. Запах хлорки, влажных тряпок и пыли перебивает сладковатый запах страха, исходящий от дрожащего тела.       — Дыши, — Приказ — не голос, а низкое, хриплое шипение, будто змея, пытающаяся загнать обратно выпрыгнувшую душу. — Ртом. Глубже. Не смотри по сторонам.       Он не жалеет, действует с холодной, хирургической точностью. Одной ладонью прижимает к стене, не давая сползти в лужу от пролитой воды, другой — нажимает на затылок, заставляя опустить голову между колен. Тело в руках бьется в мелкой, неконтролируемой дрожи, словно под напряжением. Сводит ноги и кишечник, позвонки заходятся едва различимым в ворохе вздохов, охов и ахов хрустом. Пугоду больно на душе и в теле от чувства собственной беспомощности и разложения существующих под одеждой кратеров — горький неудачный опыт. Они больно трутся об одежду и с опозданием подают сигнал в мозг.       — Сейчас тебя вырвет. Не сдерживай, — Модди достает из внутреннего кармана маленькую, помятую бутылку воды. Он не смотрит в глаза, пялит сквозь него, оценивая состояние, как механик глядит на дымящийся двигатель. Смачивает бумажное полотенце в ледяной воде из раковины и шлёпает на заднюю часть дрожащей шеи, на запястья. Холод — это шок, отсекающий панику.— Прополощешь. Потом выпьешь. Маленькими глотками. Не захлёбывайся.       Пугод скрючен на голом полу, поза неестественная, позвоночник выгнут в дугу, будто током бьет. Голова свисает над пластиковым подставленным ведром, из горла вырываются не звуки, а хриплые, рвущиеся пузырями спазмы. Воздух в подсобке спертый, пахнет рвотой, кошачьей мочой, хлоркой и сладковатым, тошнотворным страхом. Тошнота накатывает волнами, не давая перевести дух. Сначала — пустая, сухая, выгибающая дугой, выжимающая слезы из глаз. Потом — густая, желчная, обжигающая пищевод. Она пестрящими цветами в зрачках мутных отражается так, что звездочки сами собой выскакивают под веками, вместе со слезами льются по щекам в то же ведро.       Рвота — это не облегчение. Это унизительная капитуляция. Горло сжимается в судорожном булькающем спазме, и из него выплескивается нечто желто-зеленое, горькое, с непереваренными кусочками чего-то очень старого. Пугод не ел двое суток точно, если не больше. Лицо залито потом и слезами, глаза налиты кровью, слепые, невидящие. Он давится, кашляет, слюна тянется нитями с губ к краю ведра.       Между приступами — секунды леденящей пустоты. Тело бьет крупная дрожь, будто изнутри ломают лед. Мышцы живота горят огнем, будто их режут тупым ножом. Он не плачет. Он стонет. Низко, по-звериному, уткнувшись лбом в холодный пластик ведра, вдыхая свой собственный запах смерти. Это экзорцизм. Изгнание дьявола, который вселился в каждую клетку и теперь не хочет уходить, разрывая плоть изнутри. И единственное, что он чувствует — это бесконечную, всепоглощающую мерзость падения. И горячую мазолистую руку, пытающуюся удержать его над этим самым ведром желательно не лицом внутрь.       — Слушай мой голос. Только его. Всё остальное — шум. Ты не умрешь, ты просто обоссался от страха. Со всеми бывает, – Модди помогает отпить из бутылки, потому что трясущиеся руки не то что поднять ее не могут, даже удержать на долю секунды. Вода течет по подбородку, смешиваясь с потом и остатками старого быстрого ужина. Он закидывает руку себе на плечи, принимая всю вялую, предательскую массу.— Встаем. Медленно. Тяжесть тела на меня. Ты — пьяный коллега. Понял? Уронил голову. Молчи. Иди.       И они движутся по коридору — не два человека, а один сиамский близнец, состоящий из опоры и немощи. Каждый шаг — это преодоление. Каждый вдох — победа. Модди не поддерживает, отсекает все лишнее в потихоньку просветляющемся мозге: панику, стыд, желание умереть. Оставляет только одну цель — дойти до машины. До следующей минуты. До следующего вздоха. В этом есть странная, извращенная жестокость и единственно возможная в этом аду милость. Он привык к тому, что наркоманов кроет. Привык к тому, что его хватают за штаны и ползают на коленях, лишь бы получить дорогое удовольствие поскорее, желательно сразу в ноздри или внутривенно. Но Модди впервые делает это: помогает кому-то вывернуть содержимое желудка, приводит в чувства и за запястье тащит на себе чужой вес, вздрагивая подсознательно от каждого шороха за углом. Он диллер — работа такая, что заставляет других страдать и в припадках валяться в ногах. Мерзко ли? Да, определенно. До этого момента было все равно, пока старый друг не начинает висеть на волоске от такого же жалкого поведения. Пугод вообще, если честно, лучше не делал ни физически, ни морально. Извивался, бился в слепой, животной истерике, дрожа и скрючиваясь от каждого шага.       — Дай… — Хрип вырывался из пересохшего горла, больше похожий на скрежет. — Прошу… сейчас…       Пальцы, слабые и цепкие, как когти больной или подстреленной птицы, впивались в рукав простиранной куртки, пытаясь вцепиться, выпросить, отнять силой. Ноги волочились, шаркая по бетону, спотыкаясь о собственную немощь. Взгляд был мутным, в нем не было мысли — только белая, паническая пена желания, затопившая все внутри.       — Молчи, — Выплевывает Модди, покрепче подхватывая под пояс. Он просто тащил, перераспределяя вес, — это в твоих же интересах.       Пугод брыкался, припадочно дергал ногами, ударив по бамперу машины с глухим стуком пару раз. Он не чувствовал боли, только пустоту, которая разрывала его изнутри по частям и выгрызала тупыми зубами скрюченные и обожженные внутренности. Модди, не глядя, одной рукой отстегнул его цепкие пальцы, другой — вскрыл дверцу. Рывком за шкирку, как котенка, втиснул на сиденье. Тело бессильно рухнуло на кожу, все еще подрагивая в мелкой, нестихающей дрожи. Изо рта то и дело вырывались гарканья вперемешку с хрипами и неразборчивыми причитаниями. Увидь бы сейчас их хоть кто-то — проблем не избежать, как и мерзкого позора.       — Заткнись. Скоро будет, — Он рявкнул без эмоций, хлопнув дверью. Это была не правда. Это был замок, щелкнувший в клетке. Оставалось только слушать, как за стеклом бьется то, что когда-то было человеком, стонет от боли и ногтями дерет обивку.       Мир за окном машины режется в смазанные акварельные пятна в слезах дождя. Фары прорезают тьму, как тусклые скальпели, не в силах осветить ту пустоту, что сидит на пассажирском сиденье. Пугод сгорбился, прижав лоб к ледяному стеклу, и каждый выдох запотевает хрупким, мгновенно тающим узором. На таких раньше с задором рожицы рисовал, чуть позже – писал телефонные номера во время разговора в такси. Тело его все еще дергается в остаточных спазмах, напоминает курицу с перерезанным горлом. Пахнет потом, страхом и остывающим металлом. Модди молча ведет машину, нервно сжимая руль до побелевших костяшек, включает печку на полную. Горячий воздух бьет в ноги, но та дрожь, что сидит глубоко в костях, не сдается так просто. В отражении зеркала искоса поглядывает назад сквозь старого друга, на ту пропасть, что легла между ними. Все ждет, когда его снова вывернет наизнанку от малейших кочек. В тишине салона слышен лишь прерывистый, хриплый свист в груди — звук сломанного насоса, пытающегося качать пустоту.       Шариться по чужой куртке — дело гиблое. Модди пальцем напарывается на погнутую иглу, роняет из рук маленькое зеркальце и теряет в темноте две десятирублевые монетки, прежде чем вытащить сначала звенящие ключи из кармана, а затем и самого Пугода из машины, согнувшегося в очередном рвотном позыве. Воняет, если честно, до слезящихся глаз. Как же так вышло, что человек, одетый всегда с иголочки, вкусно пахнущий дорогим терпким запахом, идеальный, выглядит настолько жалко? Внутренне надеется не подхватить СПИД.       Модди квартиру его знал как свою собственную. Двадцать седьмая, слева от лифта, обустроенная красиво и стильно, минималистично. Сейчас напоминала скорее притон или блядушник, поросший в пыли. Об уборке здесь давно забыли, даже кактусы в горшках, подаренные им же, завяли и скукожились. Пыль, одиночество, пропавшие надежды. Пугод и раньше с тряпкой никогда не бегал, раз в месяц лишь заказывал клининг. Деловой, вечно занятый работой и совсем забывший о том, что люди не живут долго в таких условиях. Он о еде-то вспоминал, когда живот от судорог сводило и в глазах темнело настолько, что буквы на документах плясали танго, а на пыли писал адреса и номера коллег. Каждый предмет — книжный шкаф, фотография на полке, плед — кричит о другой жизни, о том человеке,который раньше тут жил. И этот крик невыносимей любой ломки.       На диван с недолгим боем Модди укладывает босого, взмокшего и усталого человека, похожего больше на ходячий труп. К губам подставляет стакан с водой, придерживает затылок рукой, как ребенку. Вода льется по подбородку, капает на мокрую насквозь рубашку. Вытирает ему лицо своим рукавом, сбрасывая наконец куртку на грязный пол. Модди, вообще-то, искренне жалел. Чувствовал себя так, словно чужую жизнь собственноручно методично по кусочкам разбирал, перемалывал и по граммовым пакетиком осторожно фасовал. Потому что сам дал в руки порцию адреналина и такой нужный прилив недолгой бодрости. Пугоду всегда была важна работоспособность. Он по ощущениям и человеком-то не был, лишь робот, обтянутый слоем побледневшей кожи. Замученный собственными амбициями и стремлениями лежал сейчас сломанный и разбитый на мелкие осколки.       Тот прежний Пугод — недостижимый идеал. Уставший до изнеможения, но живой и яркий, имеющий личность. Сейчас же — труп без души и желания существовать дальше, живущий от дозы к дозе, отчаянно цепляющийся за руки и раздирающий ладони до мяса. Под ногтями — алое, в гортани и под носом — тоже. В глазах ни блика, ни намека на проблески здравого рассудка, не забитого работой и кокаином.       Модди на пол садится, брезгливо подкладывает под себя куртку. Свалка откровенная, куча валяющихся бумаг, испачканных кровью, и пустые пачки из-под таблеток. Рукой водит по взмокшему лицу, шкребет по щекам отрезвляюще и прислушивается, дышит ли вообще. Не читает нотаций, просто присутствует. И в этом молчаливом принятии всего этого падения, всей этой мерзости, есть остаток той дружбы, что когда-то была настоящей. Это не спасение. Это последние похороны. Ритуал прощания с тем, кто еще со скрипом двигается, но уже давно мертв.       Пугод под пальцами съеживается и зажмуривается, видя перед глазами не темноту, а пакетик. Четко, в мельчайших деталях. Его текстуру, ощущает вес в руке, тот особый хруст. Язык прилипает к небу, сухой, как пепел. Глотательный рефлекс срабатывает впустую, вызывая новый приступ тошноты. Это не желание. Это — программа, вшитая в подкорку. Тело уже считает тот яд частью себя, своим топливом, и требует его обратно с тиранической настойчивостью голодного органа.       Он кривится, вяло подтягивает колени к груди, пытаясь стать меньше, спрятаться от самого себя. Но потребность сидит глубже, в самом ядре. Она пульсирует в висках, стучит в сосудах на шее. Он ненавидит себя за эту слабость, за эту грызущую, унизительную нужду, которая сильнее воли, сильнее страха, сильнее памяти о друге, который только что ушёл за дверь. Он не хочет кайфа. Он хочет перестать хотеть. И знает, что единственный способ — это снова принять яд. Этот порочный круг затягивается вокруг горла туже петли, но делать-то уже и нечего. Люди не живут в таком режиме как он со здравым рассудком, не существуют без еды и сна трое суток.       Первый раз — это был просто стимулятор. «Умные таблетки». Чистая химия продуктивности. Не кайф. Отсутствие усталости. Острая, как бритва, ясность мысли. Руки сами делали работу. Внутри была не эйфория, а холодный, бездушный мотор. Он успевал все. Его хвалили. Он летел впереди всех, и ветер свистел в ушах, но не заметил, как мотор начал требовать все больше топлива. Как ясность стала сменяться паранойей. Как холод превратился в ледяную пустоту. Пугод стал заложником собственной эффективности. Без дозы он был пустым местом — разбитым, уставшим, неспособным сложить два слова. Тот, кого хвалили, умирал без своей отравы. Оставался только этот — дрожащий, потный, ни на что не годный человек. И единственный способ снова стать «тем самым» — это снова принять яд. Продал свой сон, свои нервы, свою душу за право остаться на этом стуле, в этой стеклянной клетке с видом на город. Он стал химическим рабом своей карьеры. И чем выше он взлетал на этих искусственных крыльях, тем страшнее было осознавать, что падение убьет его. Не метафорически. Физически.       И Модди действительно было жаль. Жаль привозить дрожащего, давно мертвого внутри друга, с которым раньше можно было спорить до сжатых зубов и сорванного горла. Пить чай на уютной кухне, обсуждать деловые проекты и домашние вопросы. Сейчас из разговоров остались только пакеты и цена — исключительно деловые.       Сейчас от них в целом остался лишь убитый работой наркоман и тот, кто ему эту зависимость дает. Тот, кто толкает дурь по скидке, закуривая на его балконе тугую самокрутку. Тот, кто убивает их двоих и действительно сожалеет.       Пути назад нет — факт. Бывших наркоманов не существует – аксиома.       Пугод задыхается в кашле, а Модди сжимает в руках его волосы, вливая очередной стакан воды. Все так, как должно быть. Как и будет дальше.