После всего

      

***

      Вай уже сбилась со счета, какой это стакан. Возможно, даже не первый десяток.       Дни слились в одно мутное пятно, и время перестало существовать. Чёткий график саморазрушения: сон, под вечер — череда боёв, а на выигранные деньги — столько алкоголя, сколько потребуется, чтобы окончательно убить сознание. Потом Лоис волочит Вай обратно в комнату. И так по кругу.       Сегодня всё было точно так же. С той лишь разницей, что свою тушу тащила она сама. Вместо Лоиса — левый бармен, терпящий её крики, нытьё и невнятные предложения насчёт какой-то «пилтошки». А ещё... вместо Лоиса — одиночество. Глухое, давящее.       Не то чтобы её это не устраивало. Всё, блять, даже круто. Идеально для Вай. Она ломает только себя, а не других. Бежит от выбора на самое дно очередного стакана — единственное место, где можно уснуть. Хотя признаться себе она всё ещё не может, что её сну помогает cпизженный флаг с гербом семьи Кирамман, прижатый к изголовью.       — У неё красивые коленки, — сипло бубнит Вай, обращаясь в пустоту примерно в сторону бармена, не проявившего и тени интереса, — она вечно в этой своей униформе, эээ... Синей. Коленки видны. Постоянно. — Девушка горько усмехается, проливая на липкий стол вонючее пойло, — Я как-то заметила... Они такие... чистые? Прикинь, ни ссадин, ни синяков! Вообще! — она снова хрипло хихикает, довольная своей же убогой шуткой.       Очередной глоток, чтобы прочистить горло. Алкоголь уже не ощущается на вкус — просто едкая жидкость, обжигающая пищевод. Голос хрипит сильнее обычного. Вроде брутально, но от женственности в ней осталась, пожалуй, только грудь — и то накачанная, круче, чем у иных мужчин.       — Здесь никто не сможет с ней сравниться, — она снова расплёскивает выпивку, махая рукой в сторону танцпола, — Хотя, ха-ха, кто будет сравнивать масло и воду? Все они тут липкие, запятнанные... а она... — взгляд на секунду проясняется, в нём мелькает что-то похожее на осознание, — ...не для меня.       Сука. Сука. Сука.       В висках застучал тяжёлый, знакомый молоток. Кто-то в одном из сегодняшних поединков хорошо её приложил. Алкоголь не притупляет боль — Вай кажется, что наоборот, обостряет её до предела.       — Я ж не... — она сдавленно кашляет, — ...вроде не изменилась. Но она... — Приходится взяться за голову, черепную коробку вот-вот разорвёт, — Она стала такой... что и тянет, и пугает одновременно, — Вай с трудом поднимает голову, пытается поймать расфокусированным взглядом призрак девушки за стойкой. Вместо него — живая барменша, смотрящая на неё с замешательством и усталой брезгливостью, — Да откуда тебе знать, как она выглядит, чёрт! — рявкает Вай на ничего не понимающую работницу и опрокидывает в себя остатки напитка, заглушая боль всего на одно пьяное мгновение.       — Да пошла ты, — сипит она, сползая с табурета. Это последнее, что слышит барменша, провожая её уставшим, забитым взглядом.       Вай заметила этот взгляд. Но на кой чёрт сейчас затевать драку, если всё начнётся снова завтра.       Опять.       Завтра найдётся тот, кому можно будет врезать, и её за это не остановят. Завтра снова найдётся повод напиться.       Чёрт, да он всегда один и тот же. Ну, ладно, их несколько. Но все они вытекают из одного.              Завтра будет очередной день.       Без неё.       Они не были вместе так уж долго, и Вай отродясь не нуждалась в компании. Чёрный омут — тому прямое доказательство. Но сейчас... её одиночество ощущается иначе — неправильным, предательским, пустым.       Не успела она как следует обдумать эту мысль, как тело уже забилось в конвульсивном подобии танца посреди танцпола. Танцем это можно было назвать только с очень большой натяжкой — скорее, это были тяжёлые, неуклюжие спазмы, будто из неё вытряхивали всю дурь.       Вай представила, как было бы классно потанцевать с ней. Она-то уж точно умеет? Блять, конечно, умеет! Она же принцесса, её, ясное дело, с детства учили и не такому. В отличие от Вай, которая умеет только ломать, бить и нарываться на проблемы. А ещё лучше — бежать от них.       Притворяясь, что решает их.       Остаться в этой яме, терзая себя, — лучшее, до чего она додумалась. Так она не сломает себя из-за Джинкс. Так не подведёт Кейтлин своей трусостью и нерешительностью.       В общем, все в выигрыше.       Даже она сама.       Хах...       Блять.       Её движения стали резче, хаотичнее, будто она пыталась уловить ритм оглушительной музыки и вышибить им из головы навязчивые мысли.       Наверное.       Голова гудит от алкоголя, и каждый удар баса ощущается как толчок внутри черепа. Её добьёт эта тупая, оглушающая попса. В мозгу пульсирует каждый удар барабанов, сливаясь с болью в висках.       Перед глазами — кислотный взрыв. Мелькают разноцветные пятна, и в них — размытый силуэт. До боли... знакомый. Такой нужный, чтобы просто не сдохнуть здесь и сейчас.       Вай уже не удивляется галлюцинациям. В тюрьме её спасала Паудер, приходила, когда Вай избивали до полусмерти за её же дерзость. А сейчас... Призрак нежный, нагловатый, танцует к ней всё ближе, чтобы раствориться в следующую секунду в толпе чужих рож. Такой, какой она её помнит...       Музыка бьёт по ушам, физически вышибая из себя любые мысли. Не даёт провалиться в пустоту. Но Вай, как упрямый, побитый мангуст, продолжает дёргаться в такт — пытается найти в этом безумии хоть крупицу покоя.       Но её покой... он наступит ещё не скоро.       И явно не здесь.       Осознание абсурда всего этого режет сознание осколком. Вай резко разворачивается и вмазывает кому-то в ухмыляющуюся рожу.       Крики, ругань — до неё доносятся как сквозь вату. Она уже плюёт на всё. Просто раздвигает толпу и идёт к выходу, на ходу прихватывая с чужого стола полупустую бутылку.       Идет.       В свой персональный, закольцованный ад. Не зная, что за ней уже крадётся тень. Что её ад вскоре рухнет под сапогами и смехом той самой синеволосой девчонки, что следует за ней по пятам.