Неотправленные

Кабинет Альберта Мориарти пах старыми книгами и едва уловимым ароматом дорогого табака, который уже никогда не раскурят. Солнечный луч, пробившийся сквозь тяжелые шторы, высвечивал мириады пылинок, танцующих в воздухе, как призраки ушедших разговоров. Майкрофт Холмс стоял посреди комнаты, безупречный в своем черном костюме, руки в перчатках. Его лицо было каменной маской. Составить опись. Уничтожить компрометирующее. Рутина. «Государственная необходимость», — мысленно констатировал он, подходя к массивному дубовому столу. Он действовал методично, без суеты. Ящики стола были пусты или содержали лишь незначительные бумаги – счета, сухие отчеты о состоянии поместий Мориарти. Ничего личного. Как и следовало ожидать от него. Альберт не был человеком, оставляющим следы по неосторожности. Майкрофт уже собирался закрыть последний ящик, когда его взгляд упал на едва заметную неровность в бархатной обивке боковины стола. Знакомая уловка. Микроскопическая защелка. Легким движением ногтя он нажал на нее. С тихим щелчком открылся потайной отсек. Внутри лежал толстый кожаный фолиант с потрепанными углами. Дневник. Майкрофт замер. Альберт вел дневник? Это казалось… непозволительно сентиментальным. Неуместным. Опасным. Разум Майкрофта кричал: «Не трогай. Сожги немедленно. Это ловушка даже после смерти». Но пальцы сами потянулись к переплету. Любопытство? Или что-то иное, холодное и липкое, что он годами отгонял от себя? Он достал дневник. Открыл наугад. Почерк был безупречным, элегантным, узнаваемым.

***

«Среда. Дождь. Шерри сегодня было особенно отвратительным. Слишком сладкое. Как кровь. Напоминает тот день на складе, когда пуля разорвала сонную артерию у лорда Элсмира. Брызги на перчатках… Майкрофт тогда стоял рядом. Не моргнул. Спросил, не запачкался ли мой жилет. Холодный циник. Иногда я ненавижу его невозмутимость почти так же сильно, как восхищаюсь ею.»

***

Майкрофт перевернул страницу. Ещё. И еще. Это не был дневник в привычном смысле. Это был поток сознания, наблюдений, язвительных замечаний, математических формул на полях… и обращений. Прямых, недвусмысленных, как удар стилета.

***

«Пятница. Туман. Майкрофт сегодня снова отменил нашу шахматную партию. «Государственные дела». Всегда «государственные дела». Интересно, осознает ли он, что его преданность абстрактному «государству» — такая же разрушительная страсть, как моя месть? Мы оба пожертвовали всем на алтарь идеи. Только его алтарь мраморный и ухоженный, а мой… мой пропитан кровью и пахнет порохом. Иногда мне хочется спросить его: «Когда твое государство отблагодарит тебя, Майкрофт? Когда оно скажет тебе «довольно»? Или ты, как и я, просто не можешь остановиться?» Но я не спрашиваю. Мы играем в молчание.»

***

Сердце Майкрофта, обычно закованное в лед бюрократии и расчета, сжалось. Он перелистывал страницы, погружаясь в мир Альберта – мир, который он думал, знает досконально. Но как же он ошибался. За циничной маской лорда Мориарти скрывалась острая, почти болезненная наблюдательность и… признания, которые никогда не были произнесены вслух.

***

«Воскресенье. Солнечно. (Редкость).   Вязал сегодня. Получился ужасный шарф. Кривой, с дырками. Луи вежливо сказал, что «оригинально». Уильям просто улыбнулся той своей грустной улыбкой. А я… я подумал: «Интересно, что сказал бы Майкрофт?» Наверное, съязвил бы. Или равнодушно констатировал факт негодности изделия. Мы бы обменялись парой колкостей. Это был бы… хороший день. Почему-то именно такие глупости запоминаются. Кривой шарф и возможность его выслушать.»

***

Майкрофт почувствовал, как по его щеке скатывается что-то влажное. Он машинально стер это пальцем в перчатке, глядя на влажное пятно с немым удивлением. Слеза? Абсурд. Он не плакал с детства. Не после… не после того. Но строки били в самое незащищенное место – в ту пустоту, которую он заполнял работой и властью. Он нашел последнюю запись. Дата – за день до рокового выстрела в переулке (несчастный случай? Устранение? Майкрофт до сих пор не знал всей правды, и это бесило его). Почерк был чуть менее ровным, торопливым.

***

«Вечер. Гроза.  Все кончено. Уильям ушел. Луи… Луи смотрит на меня пустыми глазами. Я сломал то, что хотел спасти. Ирония? Нет, просто закономерность. Мы, Мориарти, приносим гибель даже тем, кого любим. Сегодня видел Майкрофта на заседании. Он даже не взглянул в мою сторону. Как будто между нами ничего не было. Как будто не было лет тайных встреч, шахматных партий до рассвета, тех редких моментов, когда маски почти спадали, и мы были просто двумя измученными душами в огромном, жестоком мире. Он мастер иллюзий, мой Майкрофт. Мастер недоговоренностей. Я же всегда был слишком прямолинеен в своей разрушительности. Возможно, поэтому я пишу это здесь, зная, что ты найдешь. Зная, что ты обязан обыскать кабинет. Ты не сможешь устоять.» Ты спрашивал меня однажды (косвенно, конечно, ты никогда не спрашиваешь прямо), зачем я продолжаю эту игру, зная, что проиграл. Ответ прост, Майкрофт, до банальности прост: Потому что игра была единственным местом, где я мог быть рядом с тобой. Где я мог видеть, как твои пальцы двигают фигуры, слышать твой сухой смешок, ловить редкие искры чего-то живого в твоих глазах за броней «человека-правительства». Я ненавидел тебя за твою холодность. Я восхищался твоим умом. Я завидовал твоей силе. И… (как банально это звучит, но смерть позволяет быть банальным) я любил тебя. Любил той извращенной, обреченной любовью, на которую способны только такие монстры, как мы. Любовью, которая не могла дать ничего, кроме боли и взаимного уничтожения. Так что, возможно, эта пуля… она милосердна. Для нас обоих. Прощай, Майкрофт. Не играй в шахматы с призраками. Они всегда побеждают. — Твой А.»

***

Последняя буква была смазана, будто на бумагу упала капля… вина? Майкрофт не знал. Он стоял, сжимая в руках кожаный фолиант. Тишина кабинета давила на уши. Каменная маска на его лице треснула. Осталось лицо усталого, невероятно одинокого человека. Человека, который только что получил самое важное письмо в своей жизни – и прочел его слишком поздно. Он медленно опустился в кресло Альберта. Кожаный холод обивки просочился сквозь ткань брюк. Он положил дневник на стол перед собой. Его взгляд упал на графин с шерри и единственный бокал, стоявший на краю стола – всегда готовый для гостя, который так и не приходил вовремя. Майкрофт снял перчатку. Его рука, обычно твердая и уверенная, дрогнула. Он налил бокал. Янтарная жидкость заблестела в слабом свете. Он поднял бокал не в тост, а скорее в безмолвный вопрос к пустоте комнаты. «За иллюзии, Альберт,» — прошептал он, и его голос, обычно такой уверенный, звучал хрипло и чуждо ему самому. — «За неотправленные письма. И за игру… которая стоила слишком дорого.» Он отпил. Шерри обожгло горло. Он сидел в кресле мертвого человека, держа в руках его неозвученное прощание, и впервые за долгие годы Майкрофт Холмс чувствовал себя абсолютно, невыносимо… проигравшим.