Год назад
В нос ударил приятный запах жаренной рыбы и сладкого саке. Деревянные ставни открыты настежь, в помещение льётся полуденный свет, с улицы доносятся крики торговцев и стук колёс телеги по булыжной дороге. Рядом, за границами их столика, шумно обедали другие посетители трактира, на который они наткнулись по пути домой. Задание успешно выполнено, так что теперь можно расслабиться и в удовольствие набить животы вкусностями, которые предложит заведение.
Гию и Шинобу сидели за низким столиком у окна. Заказанные блюда уже стояли перед ними: у него миска риса и тушенной рыбы, у неё — тёплый мисо-суп с тофу и овощами.
Кочо, привычно скрестив пальцы под подбородком, наблюдала, как он ест. Его движения были неторопливыми и сосредоточенными, будто всё вокруг переставало существовать.
— Знаете, господин Томиока, — протянула она, улыбаясь уголками губ, — мне иногда кажется, что еда для Вас — очередная головоломка. Вы на неё с такой серьёзностью смотрите, как будто от этого зависит чья-то жизнь.
Гию поднял глаза. В них читался немой вопрос на это замечание, с коим он совершенно не был согласен.
— Просто ем, — коротко ответил он и снова опустил взгляд в миску.
Кочо едва слышно вздохнула и наклонилась вперёд. На лице девушки красовалась ехидная улыбка, предвещавшая Столпу Воды совсем неспокойный обед.
— «Просто ем», — повторила она с притворным вздохом. — Всё у Вас просто. Просто дерётесь, просто побеждаете, просто сидите. Вы ведь и дышите, наверное, «просто».
Томиока едва сдержался, чтобы не потереть лицо от усталости. После каждой вылазки с Кочо, её болтовня ещё долго преследовала его и нарушала спокойный поток мыслей. Всегда выбывала из колеи.
— Эй, господин Томиока, — её голос стал чуть мягче, — скажите, а Вам хоть раз в жизни было весело? Настолько, что до слёз?
Мужчина застыл на мгновение, палочки остановились над тарелкой. Его плечи чуть напряглись.
— Было, — наконец тихо произнёс он, но больше ничего не добавил.
Шинобу не отставала. Она знала его молчаливость, знала, что за ней кроется гораздо больше, чем он готов показать. И, как обычно, не сдавалась это раскопать.
— И когда же это случилось? — она склонила голову набок, чуть прищурившись, будто ловила его на лжи. — Я не могу даже представить!
— Давно, — сказал он. — Неважно.
Столп Насекомого чуть качнула ногой под столом, прикусив губу. В ней боролось два чувства: лёгкое раздражение от его постоянной закрытости и желание докопаться до того, что он так бережно прячет.
Она сделала вид, что обижается, и отложила палочки.
— Как скучно, — вздохнула она. — А я ведь специально заказала Вам ту самую рыбу, которую, как я слышала, Вы любите. Думала, разговорить получится.
Гию медленно поднял взгляд. Его глаза встретились с её наиграно обиженными. И всё же он чувствовал что-то такое, что редко позволял себе показывать: лёгкую благодарность за внимание и заботу.
В его миске действительно был именно тушёный лосось.
— Спасибо, — сказал он негромко.
Шинобу заметила это изменение и, прищурившись, улыбнулась шире.
— Ага, значит, всё же любите лосось, — тихо хмыкнула она. — Запомню.
Гию не ответил. Но краем глаза он посмотрел на неё чуть дольше, чем обычно.
Они ели молча ещё какое-то время. За окнами всё так же шумел город, так что девушка тоже не намеревалась хранить тишину слишком долго. Не в её стиле.
***
Шинобу вновь и вновь прокручивала в голове их такие обыденные встречи в прошлом. Её весёлые слова, его молчаливые ответы, и то короткое, едва заметное тепло, которое чувствовала от возможности болтать с ним обо всём подряд. Ни с кем из других столпов она себе такого не позволяла. Они, вероятно, думали, что она больно сильно их уважает, а Томиока только и заслуживает постоянных насмешек над собой.
Но дело ведь совсем в другом. Ей просто было комфортно и она никогда не пыталась всерьёз найти этому причину.
Она знала, что чувствует. Это не просто раздражение от того, что Гию даже не пытается прочитать её между строк и поступить правильно — уйти. Это было иное, плотное, как тяжёлая ткань, желание. То, которое не просило, а требовало.
Желание, которое можно только прятать; желание, которое легче убивать, чем признавать. И это признание самой себе заставляло её подпускать к себе яд ещё ближе.
Не потому что она больше ничего не хотела, а потому что понимала: это единственный способ выполнить данное близкому человеку обещание и не дать этим чувствам помешать ей. Единственный для неё, потому что она недостаточно…
Её просто
недостаточно.
Недостаточно высокая, недостаточно крепкая, недостаточно сильная, недостаточно добрая и сопереживательная, недостаточно смелая, чтобы попросить о помощи.
Недостаточно, недостаточно, недостаточно, недостаточно, недостаточно, недостаточно, недостаточно…
Она никогда не будет такой, как её старшая сестра, но Шинобу научилась с этим справляться и просто хотела покончить со всем этим так, как умела.
А действительно хорошо у неё получалось травить себя и демонов.
В кабинете масляная лампа горела тускло, сгущая тени по углам и делая комнату меньше и уютнее, как если бы она могла сжать пространство до размеров сердца. Ночь опускалась мягко, как бархат, но легче от этого на душе не становилось. На столе серебрились стеклянные сосуды — не для демонстрации, а для того, чтобы отражать свет так, как нужно глазам, уставшим от мелкой работы. Шинобу уселась, согнувшись над столом, и в её руках колебался флакон со знакомым горьким ароматом.
Открыла крышечку колбы и тяжело втянула воздух: горечь в носу и знакомая тяжесть в животе не заставила себя ждать. Сердце колотилось от того, что она чувствует больше, чем могла себе позволить. Подумала о погибшей старшей сестре: о том, как та, умершая в хаосе и крови, была глотком света, которым она теперь пыталась осветить потребность в мести до конца. Думала о Канао, которую они вместе спасли и подарили нормальную жизнь, хоть и не лишённую крови.
Подумала о Гию. О его руках, что удерживали её тогда в лесу; о его взгляде, что не позволял исчезнуть без свидетеля. Ей снова стало страшно, что если она позволит себе шаг навстречу, то разрушит то, что хотела бы сохранить: его спокойствие, его жизнь и его заживающие раны после стольких потерь.
Шинобу упёрлась свободной рукой о край стола и позволила себе глоток, на кой и была рассчитана доза. Горечь коснулась языка и наполнила рот, после чего сразу неприятно обожгла стенки гортани. Вдруг, среди этой горечи, в горле защемило и из груди сорвался предательский тихий звук.
Нет, она не кричала. Лишь горький всхлип, едва сдерживаемый и непривычно лишённое маски, вырвался из ноющей груди.
Колени подогнулись и глухо ударились о деревянные половицы. Шинобу прикрыла губы ладонью и зажмурилась, не в силах сдержать влагу на ресницах. Она так устала. Так чертовски устала!
Свободная рука упёрлась в пол, коленки сложились под хрупким телом и она просто позволила тревоге прорваться в слёзы. Впервые за месяцы она не думала о том, как выглядеть и что говорить. Первая истина страха выплыла наружу:
она боялась остаться рядом, потому что он может быть мёртв вместе с ней.
Нет, ещё хуже:
вместо неё.
Она плакала не только за себя. За погибшую сестру, за Канао и за всё, что у неё отняли. За то, что месть стала её судьбой, и за то, что путь к мести ведёт через одиночество и холод. В этот момент хотелось кричать: не на врагов, а на небо и мир, чтобы вернули украденное.
Не могла к этому привыкнуть. Сколько бы не изготовляла и не изучала яды, сколько бы не вливала их в себя… Всё как в первый раз. Пальцы предательски дрожат перед глотком, а в животе лежит тяжёлый камень. Жить с побочными эффектами уже вошло в привычку, но каждый день её тело неосознанно включает все звоночки самосохранения, которые кричат, что глициния только уничтожает её изнутри.
Кочо выбрала бороться не только с демонами, но и со своим собственным телом: слабостью, головной болью, лёгкой тошнотой и горьковатым привкусом на языке. И как бы не было трудно, она знает, что её цель оправдывает средства. Должна оправдать, ведь всё ещё живы те люди, которых она хочет уберечь от худшего.
Несколько следующих дней Шинобу прожила будто в полусне. Каждый вечер заканчивался одинаково: лёгкая дрожь в пальцах, вязкая слабость в теле и неприятный металлический привкус во рту. По утрам вставала слишком резко, из-за чего мир вокруг то и дело уплывал куда-то в сторону, словно кто-то невидимый пытался сбить её с равновесия.
Бледность кожи стала почти мраморной, настолько светлой, что любой яркий цвет рядом бросался в глаза особенно резко. Временами, когда пульсация в висках становилась сильнее обычного, из носа вдруг тонкой струйкой выступала кровь. Шинобу машинально подносила к лицу платок и вытирала её быстрым, почти раздражённым движением — как что-то досадное, к чему нет смысла привлекать внимание.
Головные боли оставались такими же привычными спутниками: тянущие, упорные, будто вгрызались в виски и сидели там часами. Иногда приходилось прятаться в кабинете дольше, чем она хотела, притворяясь, что работает над очередным препаратом. Но на самом деле она лишь сидела, уронив голову в ладони, и пыталась дышать глубже.
Ученицы ничего не замечали или делали вид, что не замечают. Наверное, просто привыкли, что она
такая. Канао смотрела на неё дольше обычного, будто пыталась уловить любые перемены в здоровье приёмной старшей сестры, но Шинобу каждый раз отвечала ей лёгкой улыбкой. Лживой, но отточенной до совершенства.
Также случалось и с Томиокой. Пока он не задавал слишком много неудобных вопросов, ей легко было ссылаться на усталость от работы до поздней ночи. К тому же, он также прекрасно знал, как она может заглянуть к пациентам ночью, чтобы проверить их сон, если и самой не спиться.
Ну, или только к нему. Этого он уже не мог знать.
Тем не менее, она продолжала принимать дозы, даже когда тело протестовало. Горечь жгла горло, но привычка подсказывала: это её долг, её оружие, её крест. Она должна.
Сегодня она снова оказалась там, где должна быть — в своём кабинете с ядом в руках. Лампа на столе горела тускло, отражаясь в стеклянных стенках, а за окном уже стемнело.
Шинобу подняла колбу к губам, желая сделать это как обычно — залпом. Так намного легче настроиться, будто отодрать пластырь одним рывком. Горечь коснулась губ и кончика языка, но глоток не успел уйти в горло: тихий скрип двери сзади прорезал тишину.
Она вздрогнула, стиснула губы и резко встала из-за стола, сжимая колбу в ладонях. Прижала её к форме, надеясь, что широкие рукава хаори скроют всё, что не должны видеть посторонние. Кто бы там не стоял.
— Ты занята? — тишину прорезал хриплый голос мужчины, которого она точно сегодня не ждала.
В проёме стоял Томиока Гию. Без стука, без предупреждения, словно так и должно быть. У неё в висках мгновенно запульсировало, а дыхание перехватило. Сердце пустилось в такой галоп, что казалось, будто он тоже может слышать этот бешеный стук. Томиока едва не поймал её с поличным.
Не поймал же?
— Господин Томиока, — её голос дрогнул, но она тут же придала ему обычный оттенок притворной вежливости. — Разве Вас не учили стучаться?
Шинобу резво обернулась и посильнее сжала стеклянную колбу в своей ладони. Пришлось спрятать её за спину, сделав вид, что это пустяк. Гию медленно скользнул взглядом по её напряженному телу, будто сразу уловил поспешность действий девушки.
Под его глазами залегли мешки. Уже поздно, должно быть, он просто не мог уснуть и решил попросить какой-нибудь отвар. Не вовремя.
— Что ты прячешь? — он шагнул внутрь, зацепившись взглядом за её напряженную руку за спиной.
— Ничего, — мгновенно отозвалась Кочо. — Вы что-то хотели?
Он остановился в трёх шагах от неё. Сумеречный свет из окна ложился на его плечи, оставляя лицо в полутени. Нос Томиоки слегка сморщился.
— Я занята. Подойду через десять минут.
— Чем тут пахнет? — Гию проигнорировал её слова, полностью увлечён тем, как странно вела себя девушка. И до чего знакомый запах ударил ему в нос, как только он подошёл ближе. Где-то он уже его чувствовал, но это воспоминание напрочь вылетело у него из головы.
Шинобу усмехнулась, хотя губы дрожали.
— Запах? Ну… В Поместье Бабочки запахов предостаточно: лекарства, травы, сушёные цветы… Вы, должно быть, всё перепутали.
Он медленно качнул головой.
— Нет. Он горький, где-то я уже его слышал, — Гию забегал взглядом по лицу девушки, будто пытался вспомнить то, о чём говорил.
Шестерёнки в его голове крутились слишком быстро и это нервировало. Единственный раз в жизни он делает что-то быстрее, чем ей это нужно. Желудок девушки мгновенно скрутило, желая вытолкать ужин наружу. Уж слишком она нервничала.
— Это глициния, — вспомнил Томиока и его взгляд снова сфокусировался на фиалковых глазах Кочо. Кажется, его лицо даже немного расслабилось. — Ты готовишь яд?
Она замерла, дыхание сбилось. Сейчас был идеальный момент, чтобы съехать с темы и объяснить всё обычным приготовлением яда для демонов, но… У неё будто всё тело парализовало. Пузырёк в руке пульсировал, постоянно напоминая о себе.
— Да, — солгала она. — Я ведь сказала, что занята.
Во рту и на губах стало сухо. Как раз в тех местах, которых коснулся на долю секунд яд. Который, очевидно, она приготовила для себя. Девушка непроизвольно коснулась губ языком, желая как-то увлажнить их.
— Что за спиной? — словно гром среди ясного неба спросил Гию.
Она начинала злиться. Да что же он такой приставучий!?
— Томиока, я ведь ясно выразилась, что у меня дела, — прошипела сквозь зубы Кочо, уже не в силах терпеть это натяжение нервов. Нужно избавиться от этого молчуна хоть на пару секунд, чтобы она избавилась от флакона, а он и отвернуться не собирается!
Он шагнул ближе, вглядываясь в неё. Шинобу пришлось слегка попятиться назад, в конце концов упираясь в край рабочего стола. Больше отступать некуда. Теперь ей в нос ударил уже знакомый аромат морской воды, хвои и… Чего-то, что делало запах мужским и таким запоминающимся. По нему она точно могла понять, кто же перед ней стоит.
— Дай сюда, — протянул он руку.
— Что? — её голос сорвался на нервный смешок. Девушка мгновенно вжалась поясницей в край стала. — Нет, конечно. Вам незачем…
Он резко потянулся, и прежде чем она успела отпрыгнуть в сторону, его пальцы схватили её подбородок. Шинобу качнула головой, пытаясь выбраться, но его крепкая рука не позволяла ей и шевельнуться. Колба качнулась в девичьих пальцах, когда та была вынуждена приподняться на носочки, чтобы было не так неприятно. В этот момент она впервые ощутила, что он действительно сильнее неё не только физически, но и решимостью.
Глупая! Думала, что он потянется за спину, а не схватит её саму.
Томиока наклонился к лицу, опалив горячим дыханием нежную девичью кожу. Она нервничала, ведь он никогда ещё не был так близко к ней и сейчас совсем не могла предугадать его действий. Губы Шинобу разомкнулись, желая попросить отпустить её, но он только этого и ждал: резко втянул воздух и точно понял, что она здесь делала.
Разочарование в его взгляд ударило также больно, как яд впервые попал ей в организм. Чувствовала себя голой и обезоруженной.
Проигравшей.
Гию отнял сосуд за её спиной, а она даже не сопротивляясь. Подбородок Шинобу выскользнул из его пальцев, она опустилась на пятки, почувствовав хоть какую-то опору под собой. Мужчина поднёс к лицу колбу и сделал лёгкий вдох. Выражение его лица стало ещё мрачнее.
— Я был прав. Это яд.
— Верните, — голос Шинобу стал жёстче. В ней боролись раздражение и страх. — Вы не понимаете…
Он снова взглянул прямо ей в глаза. Разочарование сменялось тем, что она ещё никогда не видела в его взгляде — яростью. Шинобу почувствовала себя маленькой девочкой, которую сейчас отчитают и накажут по первое число. В которой разочаровались также сильно, как и она в себе.
— Именно поэтому я хочу понять, — его пальцы крепче сжали стекло. Вены на тыльной стороне ладони вздулись от напряжения. — Ты травишь себя, я прав?
Она отвела взгляд. Губы её сжались в тонкую линию.
— Это моё дело.
— Нет, — его голос прозвучал грубо, с таким весом, что она вздрогнула. — Не твоё. Ты не имеешь права так говорить.
Молчание висело тяжёлым грузом. Шинобу попыталась вырвать сосуд, но он не отпустил. В глазах его мелькнула тень решения, которое ей стало страшно угадать.
— Если это можно пить, — тихо сказал он, — я тоже могу.
— Что? — она побледнела.
Он поднял сосуд к губам. В этот миг её сердце словно оборвалось.
— Нет, — голос сорвался.
— Почему? — в его глазах не было привычного спокойствия. Там был вызов. — Ты же пьёшь. Почему я не могу?
Гию сделал тяжелый вдох и примкнул губами к горлышку колбы. Но, прежде чем жидкость коснулась его рта, она ударила по его руке со всей силой, которую смог собрать адреналин в её крови. Стекло разбилось о книжные полки у стены, расколовшись на десятки осколков. Горький запах глицинии расплескался в воздухе.
Они оба замерли, затаив дыхание. Шинобу смотрела на него с яростью и страхом, смешанными в одно.
— Никогда больше не смейте… — её голос дрогнул, но глаза сверкали. — Никогда даже не думайте сделать что-то подобное.
— Да что ты? — Гию шагнул ближе, почти касаясь её груди своей. — Пока я боялся потерять тебя, ты сама плевать хотела на свою жизнь. Так почему я должен поступать иначе со своей, Шинобу?
Она вздрогнула, сжала кулаки. Сердце стучало бешено, кровь пульсировала в висках. Её имя вырвалось у него так естественно с этой грубостью, что в глубине души это оставляло неприятный след.
— Ты понятия не имеешь, что говоришь.
Гию не был дураком, чтобы не понять, что в этом есть причина поглубже. И всё же сейчас, когда вопрос стоял в разрезе её жизни, то ему было абсолютно плевать на все возможные причины такого поступка.
— Давно? — Томиока нахмурился, стиснув зубы. Он сделал шаг ближе, и напряжение в комнате стало почти осязаемым.
Шинобу тяжело сглотнула, пытаясь взять себя в руки. Сейчас, стоя с ним наедине в этой комнате, чувствовала себя на поле боя. Но есть ли в этом смысл, если он теперь всё знал? Есть ли ей что скрыть?
— Достаточно, чтобы для меня уже не было другого пути.
Гию резко втянул воздух. Для него картинка становилась яснее. Одна эта её фраза объясняла всё её поведение в последние месяцы, когда он вился рядом с ней.
— Моё тело содержит столько яда, сколько не выдержит ни один демон, — всё же продолжила Шинобу, хоть в её словах и была доля самоуверенности. Она понятия не имела, какое влияние окажет её яд на Высшую Луну, но план всё равно держала в силе. Для неё другого варианта всё равно нет. — Ты узнал об этом слишком поздно, Гию.
Сердце снова обливается кровью. Всё больнее и больнее. Как бы не убегал от этого, но каждый, кто становиться так дорог его сердцу вынужден страдать. Его всегда недостаточно для того, чтобы просто взять и остановить эти муки.
— Замолчи, — прошептал он, сверля взглядом девушку перед собой. — Я не позволю тебе делать это с собой. Плевать на твоё «поздно».
Даже не было смысла говорить, что это «не его дело». Она видела, что как раз таки «его». По поступкам, по взгляду, по отношению к ней. Кто бы там ему не симпатизировал раньше, сейчас у него не было ни дня свободного время для этой особи. Наверное, они оба пропустили момент, когда же это случилось.
Шинобу сжала пальцами ткань хаори так сильно, что костяшки побелели. Казалось, если отпустить, то она рассыплется прямо на глазах. Внутри её рвал на куски шквал эмоций, от которых она давно пыталась бежать: злость на саму себя, обида за всё, что у неё отняли, страх перед тем, что её раскрыли… и отчаянное нежелание признавать, что он прав.
Она слишком долго убеждала себя, что её путь единственный возможный. Что яд, постепенно разъедающий её изнутри, — это не слабость, а оружие. Что её жизнь и так закончилась в тот день, когда Канаэ не стало, а всё остальное лишь отсрочка трагического финала.
Этот человек, который никогда не умел подобрать слов, который всегда был чужим и слишком молчаливым даже для своих, осмелился встать на её пути. Его резкость, его грубые высказывания звучали как пощёчина. Но именно это больнее всего вытаскивала её из привычного оцепенения.
«Почему он смеет?» — бешено билось в голове. «
Почему не оставит в покое? Почему именно он, который сам будто наполовину мёртв, вдруг решил бороться за меня сильнее, чем я сама?»
Шинобу тяжело вдохнула. В горле встал ком, от которого хотелось закричать.
— Ты и сам знаешь, что это не остановить, — наконец выдавила она, уронив взгляд себе под ноги. Словно призналась в поражении.
Она ненавидела себя за эти слова. Потому что это было правдой. Потому что всё её существо рвалось сопротивляться, а сил хватало только на то, чтобы сдаться.
— Научись молчать, когда тебя просят, — сталь в его голосе вывела её из оцепенения.
Девушка хотела было вскинуть брови, раненая такой грубостью, как от этих чувств отвлекла тяжесть на собственном плече. Томиока схватил её и рывком потянул к себе, не ожидая ответа на свои слова. Шинобу едва успела вдохнуть, как его губы накрыли её: не просьба, не нежность, а вызов, смешанный с отчаянным запретом.
Мягкое и тёплое касание, которое скрывало под собой куда больше злости, чем любые слова. Его поцелуй был горьким и обжигающим, как тот яд, что ещё недавно был у неё на губах.
Шинобу дёрнулась, хотела оттолкнуть, но он держал её слишком крепко. Или это собственное тело предало её? Внутри всё распирало, пульс забился в горле, пальцы сами сжались в складках его хаори. Она ненавидела эту слабость. Ненавидела и Томиоку за то, что он добился её реакции. И в то же время не могла дышать без этого прикосновения.
«Поздно что-то менять… Хватит!» — продолжало пульсировать внутри. Но вместе с тем и другое: отчаянное, ненужное, опасное желание, чтобы он не отпускал её сейчас. Чтобы снова повторил то, чего она всю жизнь боялась.
Когда он рывком отстранился, тишина снова разлилась по комнате. Вовсе не похожа на ту, чтобы была прежде. Горечь глицинии в воздухе смешалась с горечью поцелуя и Шинобу впервые в жизни стало по-настоящему страшно: не за план, не за будущее, а за то, что он смог поколебать её уверенность в своей цели.
Она прижала ладонь к припухшим губам, словно боялась, что слова или дрожь выдадут её ещё сильнее. Это был её первый поцелуй. Он украл его так внезапно и нагло, будто окунул лицом в холодную воду.
Шинобу думала,
надеялась, что этого с ней никогда не случиться. Не пошатнет её уверенность в своём плане и не заставит разжечься в груди то, что она всеми силами пыталась потушить.
— Ты… не имеешь права, — выдавила она, хотя сама прекрасно знала: право он себе уже забрал, а её спрашивать не собирался.
Её голос ровный, но в груди всё трещало, как будто кто-то раздвигал ребра руками. Она устремила в него взгляд, острый и ядовитый, но теперь в нём чувствовалась слабина, за которую Гию и собрался вцепиться. Теперь глаза то и дело, что опускались к его покрасневшим губам, которых она только что касалась.
До сих пор не может поверить в это.
— Не имею права? — даже не пытался скрыть злость. Он стоял так близко, что её дыхание сбивалось от его жара. — А ты имела право решать за всех нас? Решать, что твоя жизнь — разменная монета?
Воздуха между ними предательски мало. А, может, и во всей комнате. Мог бы продолжать бездействовать и пассивно наблюдать за её попытками убить себя — так и поступал всё это время. Но что от этого измениться? Ровным счётом будет только хуже, как бы себя не утешал.
— Кто это придумал? Ни за что не поверю, что твоя старшая сестра обрекла тебя на это.
Шинобу резко подняла голову. Упоминание Канаэ, вырванное его голосом, ударило, как плеть. Она коротко выдохнула, резче, чем собиралась.
— Ты ничего не знаешь.
— Тогда объясни, — потребовал Томиока, будто боялся, что молчание разорвёт ту нить, которая между ними наконец-то натянулась.
Её плечи дрожали. На миг она стала такой же, какой он видел её тогда, годами ранее: слишком молодой, слишком хрупкой для всех этих тяжёлых слов.
— Я… — она запнулась. Слова резали горло. — Я слишком слабая, без этого у меня не будет шанса. Я не такая, как Канаэ. И не такая, как ты. Всё, что у меня есть — это проклятый яд.
Ему уже хотелось вытащить эти слова у неё изнутри и растоптать прямо на полу.
— Ты ошибаешься.
— Ошибаюсь? — в её голосе прорезался почти смех, хотя сама она была на грани слёз. — Ты даже представить себе не можешь, каково это: каждый раз, глядя на других истребителей, чувствовать свою неполноценность! Я жива только потому, что должна закончить начатое, — голос дрогнул, когда она увидела понимание в его синих глазах. Гию в разы превосходил её в силе, но отчего-то складывалось впечатление, что он не понаслышке знал какого ей. — А дальше… дальше мне не нужно.
— Мне нужно, — глухо перебил он.
Она моргнула, будто не поняла сразу.
— Что?..
— Ты слышала, — он произнёс это резко, без намёка на привычное безразличие. — Мне нужно, чтобы ты была жива. И я не позволю тебе прикрываться слабостью, чтобы оправдать свою смерть.
Она хотела закричать, вырваться, ударить его, лишь бы не слышать этого «мне нужно». Но ноги приросли к полу.
— Гию… — впервые за долгое время её голос надломился так, что не осталось отточенной иронии. — Ты слишком поздно… слишком поздно это говоришь.
— Я не дам тебе умереть, — он снова поднял руку, почти коснувшись её щеки. — Даже если придётся встать между тобой и смыслом твоей жизни.
Она зажмурилась, чувствуя, как дрожь проходит по телу. И, впервые за всё время, её план, казавшийся единственно возможным, показался не таким правильным.
— Прошу, хватит… — прошептала она. Может, если он прекратит повторять это, то что-то ещё можно будет вернуть на круги своя?
Гию качнул головой и она почувствовала, как ткань его хаори почти касается её груди. Слишком мало расстояние между ними, чтобы мыслить трезво.
— Нет. Тебе придётся потерпеть мою разговорчивость.
Шинобу снова прикусила губу. Она хотела снова разозлиться, но тело опиралось: руки сами дрогнули и вцепились в край стола позади, чтобы не упасть. Вот сейчас ещё миг и весь её тщательно выстроенный мир рухнет.
— Ты поцеловал меня, — вырвалось у неё, и голос предательски дрогнул. — Это был мой первый…
Он моргнул, будто эти слова обожгли его сильнее яда.
У него тоже первый. Такой, чтобы по-настоящему и чтобы дрожало сердце.
— Лишь бы ты жила, Шинобу, — произнёс Гию тихо, но так твёрдо, что она невольно задержала дыхание.
Сердце билось, как бешеное. Она привыкла отталкивать его, но вместо этого ощутила, что стоит так близко и… не двигается. Не хочет.
В этот миг Шинобу впервые за много лет испугалась не демонов. Она испугалась себя.
Испугалась, что однажды захочет, чтобы он действительно украл у неё всё.
