Я — яд.

Лето в лесу возле их дома всегда пахло зеленью и влажной почвой. Сырые камни на отмели близлежащей реки нагревались от солнца, а воздух вокруг гудел от стрекота цикад. Гию, ещё мальчишка, сидел босиком на плоском валуне и смотрел, как прозрачная вода бежит поверх гальки. В руках у него был длинный прутик с привязанной леской, но внимание упорно уходило не на снасть, а на саму воду. Он видел, как серебристые тени скользят в глубине, как плавники рыб дрожат в солнечных бликах. Стоило чуть сильнее потянуть за леску, и рыба оказывалась у поверхности. Правда, каждый раз, когда она начинала брыкаться, то Гию непроизвольно разжимал пальцы, будто сам поощрял её побег. И рыба сразу вырывалась, ускользая обратно в поток. — Ты опять отпустил! — крикнул рыжеволосый мальчишка, стоя по колено в воде. Одежда его мокрая до пояса, а хаори завязано на поясе узлом. В руках он держал уже пойманную рыбёху, которая безуспешно хлопала хвостом. — Да сколько можно, Гию? Мы же ужин ловим, а не друзей в реке заводим! Гию отвёл взгляд синих глаз, смутившись. — Она так трепыхается… — мальчик устало свесил ноги с валуна, тем самым окуная стопы в прохладную речную воду. По коже мгновенно пробежали мурашки. — Будто зовёт о помощи. Нехорошо это. — Нехорошо? — тот рассмеялся, но не зло, а звонко и живо, как только он умел. — Ты что, думаешь, они сами рады нам в кастрюли прыгать? Темноволосый отрицательно покачал головой. — Но ведь она живая, Сабито… — тихо ответил Томиока. На мгновение тот замер, после чего шагнул ближе к берегу и присел рядом с другом. Рыба в его руках всё ещё вырывалась, но мальчишка сжимал её крепко и уверенно. Не раздумывая, он протянул добычу к Гию. — Смотри. Её тело скользкое и сильное. Если я ослаблю хватку хоть на миг, то сразу выскользнет. Но если держать уверенно, то не убежит. Всё же просто. Томиока нахмурился. Его пальцы сжались на коленях, и он украдкой посмотрел на подрагивающий хвост рыбы. В груди что-то неприятно заныло. — А если ей больно? — Конечно, больно, — Сабито пожал плечами. — Но ты же понимаешь, мы тоже должны есть. Если будешь жалеть её больше, чем себя, останешься голодным. А голодный не сможет защитить ни себя, ни других. Слова ударили прямо в сердце. Гию отвёл взгляд на воду, где серебристые тела то появлялись, то исчезали. Он чувствовал, что на самом деле вовсе не хотел убивать этих рыб, но друг говорил так уверенно, будто это была истина, против которой не поспоришь. — Ладно, смотри внимательно, — добавил Сабито, вставая. Он наклонился, и, словно в игре, ловко зачерпнул руками поток. Пальцы сомкнулись, и из воды снова выскочила блестящая добыча. — Видишь? Главное — не бояться! Теперь твоя очередь. — Я… — Гию неуверенно сжал прутик, но мальчишка тут же выбил его у того из рук и ткнул пальцем в воду. — Так нечестно, — нахмурился Сабито. — Без палки. Руками. Гию замялся в нерешительности. Вода холодила босые ноги, течение пыталось сбить с равновесия. Он видел, как одна рыбина проскочила совсем рядом, и сердце подпрыгнуло. Он резко опустил руки в воду, но слишком мягко, чтобы действительно её поймать. Рыба ударилась о его ладони и скользнула прочь. Сабито громко выдохнул. — Ты даже не попробовал! Гию, если будешь так жить, то у тебя всё всегда будет ускользать. Слова задели. Мальчик почувствовал, как щёки запылали, и во взгляде промелькнуло упрямство. Хотел доказать другу, что он вовсе не такой и сможет быть решительнее. Он снова наклонился, теперь уже внимательнее. Серебристая тень мелькнула в полуметре и он напряг пальцы, приготовился. Вода плеснула — и он ухватил рыбину. Та яростно забилась, хвост хлестал по запястью, только больше давя мальчику на жалость. — Сабито… она… — Держи! — резкий крик пронзил его сомнения. — Не отпускай! Это твой выбор — сейчас или никогда! Томиока сжал руки сильнее. Рыба извивалась, но оставалась в его пальцах. Дрожь прошла по телу, дыхание сбилось, и он вдруг понял, что сумел. Он вытащил добычу над водой и ошеломлённо смотрел, как та блестит в солнечном свете. — Вот! Видишь? — Сабито довольно ухмыльнулся и хлопнул его по спине. — Ты просто трусил раньше времени. Стоило только решиться, и всё сразу получилось! Гию молчал, чувствуя тяжесть и тепло рыбы в руках. Да, ему было жаль её. Но ещё сильнее он ощущал… гордость. Сумел ведь! Они сидели потом на берегу, сушили одежду на камнях. Друг жевал травинку и всё не унимался: — Запомни, Гию. Если хочешь что-то удержать, то держать нужно крепко. Не позволяй жалости или другой подобной ерунде сковать тебя. Думаю, эти чувства хороши, когда они в сердце, но в действиях всегда нужна решимость. Гию кивнул. Тогда он не понял до конца как именно воспользоваться этим советом близкого друга. Но годы спустя, когда жизнь отнимала друзей и давала испытания, это воспоминание снова и снова возвращалось к нему. Сабито, смеющийся в солнечных бликах, и его твёрдый голос. Если не решиться — потеряет.

***

Гию долго не мог уснуть, уставившись в потолок своей палаты. Воздух был тяжёлый, сон не приходил, как ни пытался держать глаза закрытыми. Ему казалось, что сама ночь давит на него. Стоило прикрыть веки, как перед внутренним взором сразу вставали обрывки воспоминаний, будто кто-то нарочно крутил перед ним один и тот же момент. И чем сильнее он пытался от них отмахнуться, тем навязчивее становились эти картины. Аой приходила к нему несколькими часами ранее и, увидев небольшие следы побоев на лице у столпа, знатно удивилась. Сказать точнее, даже разозлилась… Но, тем не менее, любые расспросы Томиока отклонил, не желая вообще как-либо упоминать причину возникновения этих ссадин. Та не стала давить, лишь молча обработала свежие раны и, пожелав доброй ночи, как всегда оставила его одного. Гию почувствовал что-то неприятное: словно даже те, кто хотел помочь, больше не решались задавать ему прямых вопросов. Как будто его привычная холодность оттолкнула уже и тех немногих, кто искренне проявлял заботу. Перед глазами снова и снова вставала сцена у пруда. Гию злился. На Шинадзугаву, на Кочо, на самого себя. Особенно на себя. Картина возвращалась в памяти слишком ярко: две фигуры, резкие слова, вспышка гнева — и его собственное тело, которое сорвалось. Он не мог принять тот факт, что выглядел так жалко именно в тот момент, когда должен был быть собранным и спокойным. И чем больше он прокручивал эту сцену, тем сильнее становилось чувство вины. Сабито бы давно его прибил за такое. Точнее, сперва дал бы по башке, а потом объяснил, какой он идиот. Он бы сказал, что так нельзя — тянуть, молчать, бояться сболтнуть или сделать лишнего. Что если хочется что-то исправить, то нужно идти и делать, а не прятаться, пока другие делают вид, что его не существует. И в этих мыслях было что-то до боли реальное. Гию почти слышал насмешливый, но прямой голос покойного друга. Услышал бы, как тот, закатив глаза, повторил бы свою излюбленную фразу о том, что нерешительность бывает хуже самой большой ошибки. И ведь именно в этом заключалась разница между ними: Сабито действовал, а Гию — оставался вечным наблюдателем. Мужчина поморщился. В груди неприятно саднило, словно чужие слова всё ещё вонзались в ребра. Его покойный близкий друг всегда был излишне прямолинейным, но тем же более понятным. Именно поэтому они и были друзьями: он говорил то, чего сам Гию никогда не решался произнести. Сабито был голосом той части его самого, которая так и не научилась говорить. Теперь же этот голос остался только в воспоминаниях, и от этого они звучали ещё громче. Мысли не давали покоя. Зачем позволил себе сорваться и броситься в драку? Он же сам презирал такие вспышки у других, а теперь показал, что ничем не лучше. Что Шинадзугава был прав — он потерял лицо. Не от того, что подтвердил свою ревность, а от того, что выбрал решить вопрос кулаками прямо на глазах девушки, перед которой ему было стыдно больше всего. Ревность, что б её. За все годы своей жизни у него не было девчонки, которую он мог бы ревновать. Насколько это вообще плохо? Столп Ветра говорил об этом так, словно пытался пристыдить. Сабито же, если бы был здесь, просто бы рассмеялся. Обрадовался бы, что Томиока хоть одно человеческое чувство показал. Только, как обычно, не в том месте и не в то время. Каждый раз, когда он что-то чувствовал, он выражал это либо слишком поздно, либо в самой неподходящей форме. И, как назло, именно тогда, когда рядом была она. Гию видел в этом слабость. Он привык считать, что излишние эмоции делают человека уязвимым. Что в них нет ничего, кроме потери контроля. И сейчас, столкнувшись с новыми собственными чувствами, он будто смотрел в зеркало, которое показывало все его трещины. Устало потёр глаза ладонью и тихо вздохнул. Внутри всё металось: страх, злость, вина. Ненавидел себя за то, что при Кочо засунул себе язык в задницу и так и не смог сказать ничего толкового. Снова не решился и засомневался в себе. Знал, что её уход после того разговора — результат именно этого. Она устала от его вечных полумер и недосказанностей. А он снова дал ей повод видеть в нём только труса, который боится признаться даже самому себе в своих чувствах. Его друг был прав, сказав ту простую фразу. Хватит прятаться за этим вечным равнодушием, которое на деле лишь трусость. Пора брать быка за рога и поговорить с ней. Признать, что был неправ, иначе она точно разочаруется в нём, как в мужчине. Потому что ведёт он себя, как маленький мальчик. Трус. Понимал это ясно, и именно поэтому сердце болезненно сжималось. В его поступках не было мужской силы, только мальчишеская растерянность. А ведь именно сейчас, как никогда раньше, ей нужно было не безразличное спокойствие, а искренность. И если он её не покажет, то всё исправить может уже и не надеяться. Он перевернулся на бок, потом на другой. Простыня сбилась в ком, но сна всё равно не было. Поэтому продолжал думать. Просто поговорить… Звучит так легко. Но с чего ему начать? С простого «прости»? Она уже слышала это от него сегодня и всё равно ушла. Значит, этого мало. Он перебирал варианты в голове один за другим: сухие, короткие слова звучали слишком официально, длинные — чересчур надуманно. Каждое возможное начало он заранее представлял в её реакции, и ничего так и не пришлось ему по нраву. Он представил ещё один сценарий, который мог бы сказать ей завтра: «Шинобу, я был неправ. Я не должен был…». Внутри тут же сжалось. Снова слишком сухо и холодно. Она воспримет это так, будто он в очередной раз отмахивается. Гию даже увидел в воображении её взгляд: спокойный, но отрешённый, тот самый, которым она прикрывала настоящую обиду. Стало ясно, что такие слова точно не пробьют её барьер. Другой вариант: «Шинобу, я приревновал тебя и…». Мысль об этом снова заставила его поморщиться. Признаться в таком? Это же выставить себя полным дураком. Его характер и вся его жизнь учили скрывать подобные вещи. Ревность — чувство чужое, слабое, почти постыдное. Но стоило ему представить, как Сабито услышал бы эти слова, как он тут же хмыкнул бы и сказал: «Ну, наконец-то! Признаться в таком — настоящая сила, Гию!». Хотя, с другой стороны, и что с того? Зато действительно по-честному. Разве она будет думать о нём хуже, если и сама всё прекрасно заметила? Он ведь видел её лицо в тот момент, когда Санеми произнёс это слово вслух. Видел, как она вздрогнула, как будто в ней что-то раскололось. Она поняла. Даже если он будет молчать, то она всё равно уже знает. Тогда какой смысл прятать голову в песок дальше? Внутри снова зашевелился липкий страх. А если она решит, что Гию давит на неё, навязывается, что требует чего-то? Она и так устала. Может, ей вовсе не нужно слышать это от него. Мысль об этом была особенно тяжелой. Он боялся не того, что его отвергнут, а того, что он невольно станет ещё одной ношей для неё. Что его слова, вместо того чтобы облегчить, только добавят ей боли. И именно это сомнение снова сковывало его руки и язык. Он снова перекатился на спину и уставился в потолок. Или, может, вообще лучше не говорить? Подождать, пока всё само уляжется… Гию почти беззвучно рассмеялся. Идиот. Даже самому себе это прозвучало издевательски. Он ясно видел, что застрял в собственных страхах и отговорках, и всё же продолжал искать им оправдания. Но ведь никто, кроме него, не сделает этот шаг. Никто не вернёт её обратно, если он опять промолчит. Да, конечно, оно уже однажды «улеглось». В результате она смотрит на него, как на наибольшее разочарование. Вот Сабито бы не дал ему такого шанса. Он бы уже ногой вышиб дверь её комнаты и кричал, чтобы шёл разговаривать прямо сейчас, не теряя и минуты. Гию глубоко вдохнул. Ладно, он правда повёл себя паршиво и должен в этом ей признаться. Сказать, что был неправ и совершил ошибку. Занервничал, когда осознал, что правда ревнует. Испугался, когда нашёл тот яд в её сумке. Да, всё это звучало жалко, но хотя бы было правдой. И именно правды она заслуживает, а не его вечного молчания. Должен сказать, что соскучился и не хочет её потерять. Мысль прозвучала внутри неожиданно громко и честно. Он ведь и правда чувствовал это все эти дни с тех пор, как они поругались. Думал о ней, сомневался во всех своих поступках, винил себя. Пытался найти встречи, но не решался сделать это открыто. Не по образу, не по чужой маске вежливой улыбки, а по самой Шинобу. По её голосу, по её колким словам, по её тёплым рукам, которые однажды коснулись его так, что он впервые в жизни почувствовал себя нужным. Всё потому, что просто скучал. По всему тому, что между ними было, и по тому, какая она есть на самом деле. Какой была в его руках той ночью. Какой была её улыбка следующий утром, когда они собирались прогуляться по городку. Её надоедливые фразочки вовсе никогда и не были такими надоедливыми. Её излишняя забота никогда не была действительно излишней. Просто он этого не понимал. Теперь понимает. И именно в этом осознании — что ему нравилось даже то, что раньше считал раздражающим — было самое сильное подтверждение его чувств. Томиока на секунду представил, как он стоит перед ней и открывает рот, пытаясь объясниться — в голове мгновенно образовалась новая пустота. Слова разбежались, как вода сквозь пальцы. Именно это происходило каждый раз, когда он пытался с ней поговорить. Что он будет делать, если это снова произойдёт? Что, если всё выйдет неловко? Что, если она отвернётся и не захочет даже слушать его? Этот страх был парализующим. Не потому, что он не справится с отказом, а потому, что этот отказ поставит точку. Безвозвратно. И он не знал, как снова смириться с такой пустотой. Тишина комнаты гудела, как издёвка. Он закинул руку за голову и выдохнул. Завтра. Попробует завтра, и не важно как. Даже если снова получится коряво. Сейчас главное не молчать, а действовать, иначе вновь останется дураком, который всё понял слишком поздно. Утро встретило его тяжелой головой и ощущением, что сна так и не было вовсе. Только мутные обрывки мыслей, в которых снова и снова мелькали Сабито и Шинобу. Он встал, будто поднимался из вязкой трясины: тело отказывалось слушаться, но голова уже была полна решений. Нерешительных, противоречивых, но всё же решений. Когда дверь в комнату тихо скрипнула, он сразу понял, что к нему заглянула Аой. Гию нехотя поднялся, ожидая обычной проверки. Девушка вошла с привычной для неё деловитостью, держа поднос с чистыми повязками. Она бегло осмотрела бинты, проверила, не воспалились ли вчерашние раны, и, нахмурившись, склонилась ближе. — Вы опять не спали, да? — спросила она сухо. Гию чуть отвёл взгляд. Аой была ещё совсем молода, но говорила с ним так, словно он упрямый пациент, за которым приходится следить силой. В этом было что-то странно утешительное: её строгость не позволяла чувствовать себя обузой, а скорее человеком, за которого переживают по долгу. — Всё нормально, — ответил он, как всегда коротко. — «Нормально», — фыркнула Аой, доставая чистый бинт. — Вы на себя в зеркало смотрели? С таким видом всех тут распугаете… Гию промолчал. Он никогда не спорил с ней. Не потому, что соглашался, а потому, что не видел смысла. Но сегодня, когда она уже собиралась уходить, слова сами сорвались: — А где Кочо? Аой чуть заметно вздрогнула, потом отвела глаза. На её лице мелькнула нерешительность, которой Томиока раньше за ней не замечал. — Госпожа ещё не проснулась, — коротко ответила девушка, поправляя поднос, словно пряча за этим движение собственное волнение. Гию нахмурился, понимая её замешательство. Это странно. Для Шинобу было совсем нехарактерно так долго валяться в постели, даже после бессонных ночей. Обычно она поднималась раньше всех, успевала сделать тысячу дел, пока остальные только просыпались. В его памяти сразу всплыли десятки картин: как она уже в саду к рассвету, как раздаёт поручения ученицам, как возвращается в свой кабинет с охапкой бумаг. Что-то было не так. Его сердце уже знало это раньше разума. Мысль кольнула неприятно, но он промолчал. Канзаки же, считая, что своё дело выполнила, поспешно покинула палату. Она даже не пожелала ему «хорошего дня», чего обычно не забывала делать. Это только усилило подозрение: Аой явно что-то знала, но намеренно скрывала. Позже, проходя по одному из коридоров, он вдруг столкнулся с Канао, цугуко Кочо. Девочка остановилась так резко, что чуть не выронила стопку чистых полотенец. Её глаза округлились, и в них мелькнуло всё то же замешательство, что и у Аой утром. — Эй, — произнёс он ровно, чуть наклонив голову, а она отвела взгляд куда-то в сторону, явно не ожидав, что он заговорит с ней. — Ты не видела Кочо? Девушка замялась и прикусила нижнюю губу, словно не знала, стоит ли вообще с ним говорить. Молчала, бегая глазами, чем заставила столпа заметно напрячься. Всё же, он понятия не имел, чем обусловлено такое поведение этой девочки. Но чем дольше она молчала, тем сильнее в нём поднималось беспокойство. Она вдруг достала монету и быстро подбросила её вверх, словно именно в этом действии заключался ответ. Совершала совсем молчаливые махинации, одной лишь ей известные. Самого Томиоку такое действие ввело в небольшой ступор. Всё же, не каждый день люди бросают монетку перед тем, как с ним заговорить. Монета блеснула в свете солнца и упала ей на тыльную сторону ладони. Канао взглянула на результат и, чуть выдохнув, подняла глаза на него. — Госпожа Шинобу… — неуверенно начала она, подбирая слова с явной осторожностью. — Я видела её во время обеда. Она… неважно себя чувствует. Сегодня лучше её не беспокоить. Гию остановился на месте, переваривая эти слова. Невольно в груди потяжелело, будто в сердце упал камень. Неважно себя чувствует? Сначала проспала едва не до обеда, потом он узнаёт вот это. Обычно, Шинобу принимает у себя всех нуждающихся даже тогда, когда ей нехорошо и от усталости слабнут руки. К тому же, ещё буквально вчера он видел её и… Да, она выглядела измотанной, но не намного сильнее, чем обычно. И всё же в словах Канао была та самая неестественная осторожность, которая выдавала: дело не только в усталости. Девочка смотрела вниз, словно боялась, что он увидит на её лице слишком многое. И это молчаливое уклонение тревожило его куда сильнее, чем сами слова. Почему он ясно ощущает, что от него что-то скрывают? Гию остался стоять в коридоре, глядя на уходящую спину Канао. Слова о том, что Шинобу «неважно себя чувствует», не отпускали. Они звучали слишком расплывчато, слишком уклончиво. Будто за ними пряталось что-то, чего ему намеренно не хотят говорить. «Может, и правда лучше не вмешиваться? Если ей нужен покой, тогда моё появление только всё испортит. Она и так избегает меня. Ещё подумает, что я навязываюсь и давлю на неё». Он сделал несколько шагов по коридору, но ноги будто налились свинцом. Мысль о том, что Шинобу где-то одна, больная, и он при этом просто уходит — жгла изнутри. Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым ударом. Он сам себе казался предателем: вот он снова поворачивается спиной, снова делает вид, что не замечает чего-то. А ведь именно это всегда было его слабостью — уходить, когда ещё можно было остаться. Но если он не пойдёт, а окажется, что всё серьёзно? Гию узнаю об этом последним. Опять. Как тогда, когда умер Сабито. Он всё время отставал, всё время оказывался в стороне. Сколько ещё он собирается прятаться за своим молчанием и нерешительностью? Да как он вообще может сомневаться? Если человек дорог, то не нужно ждать, пока он сам придёт. Нужно идти и самому стоять рядом. Даже если прогоняют, плевать! Томиока сжал губы. Сердце стучало слишком быстро, выдавая, что он уже сделал выбор, хоть разум ещё пытался спорить. Ещё чуть позже на лестнице ему навстречу выбежали Нахо, Киё и Суми — три девочки, которые почти никогда не расставались. Они тащили корзины с бельём, очевидно торопясь в прачечную, и, завидев его, резко замерли, будто столкнулись не с человеком, а со стеной. Гию остановил их коротким движением руки. — Где Шинобу? — голос прозвучал жёстче, чем он рассчитывал. Нахо, как самая смелая из троицы, первой прижала корзину к груди и нахмурилась. — Госпожа сейчас в оранжерее, — быстро выпалила она, бросив короткий взгляд на Киё. Та отвела глаза, её пальцы нервно теребили край фартука. — Она… занимается цветочками, — добавила она тише, будто оправдывая слова подруги. — Или цитрусовыми? Не помню… Суми и вовсе ничего не сказала, только резко закивала, подтверждая, что какой-то из этих вариантов точно достоверный. Гию нахмурился. В груди всё окончательно сжалось. Неважно себя чувствует и занимается цветами? Что это за чертовщина? Троица девочек прятала глаза, переминалась с ноги на ногу и явно спешила ускользнуть. Он глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь в пальцах. Решение пришло неожиданно легко, будто он только ждал этого подтверждения. «Хватит. Я не могу больше оставаться в стороне. Не тогда, когда с ней творится что-то неладное. Пусть потом злится, пусть выгонит… но я должен её увидеть». И, не дав себе времени передумать, направился к оранжерее. Гию шагал всё быстрее, пока коридоры не вывели его ко входу в прозрачное помещение. Сквозь стеклянные перегородки он заметил её тонкую фигуру меж рядов зелени. Прямо как тогда, когда он нашёл её на утро после их первого поцелуя. Только теперь она не бодро лавировала в зелёных лабиринтах, а тихо сидела на скамье, склонившись над одним из горшочков с розовыми орхидеями. Девушка только вытащила растение из старой почвы, внимательно осматривая запутанный комок корней. Видимо, собиралась пересадить. На миг его остановило чувство вины, будто он вторгается туда, куда ему нет хода. Но в ту же секунду взгляд уловил слишком многое: бледность кожи, почти прозрачную; вялые движения, лишённые прежней лёгкости; то, как она избегала даже взглянуть в сторону двери, хотя наверняка слышала его шаги. Обычно Шинобу в этих стенах всегда выглядела непоколебимой. Сияющая улыбка, уверенные руки, чёткий голос. А сейчас перед ним была не она, а тень, измотанная и хрупкая, слишком тихая. Она знала, что он здесь, но не подняла глаз. Не встретила его привычной язвительной улыбкой, не бросила колкую фразу. Это было хуже любых слов, которые она говорила ему до этого. Сейчас его бы успокоил даже мимолётно брошенный взгляд в его сторону, а не такое тотальное безразличие. Что-то оборвалось внутри. Гию толкнул дверь сильнее, чем собирался, и она едва не ударилась о стену. Звук разнёсся по оранжерее так резко, что даже хрупкие листья дрогнули, будто испугавшись. Тишина, пропитанная влажным запахом земли и трав, тут же стала гулкой и тревожной. — Кочо, — вырвалось у него. Голос прозвучал непривычно твёрдо. — Нам нужно поговорить. Шинобу чуть вздрогнула, но не подняла головы. Пальцы продолжали медленно перебирать корни растения, будто она пыталась спрятаться за этим занятием. Она знала, кто стоит за дверью, знала ещё до того, как он заговорил. Внутри сжалось от простого факта, что он пришёл. Но руки продолжали движение автоматически, как будто от этого зависела иллюзия её спокойствия. Хотела ли она его видеть? Наверное, да. После того, что произошло прошлой ночью в её комнате ей было на самом деле страшно оставаться одной. Страшно, что мысли снова заведут её в пучину самокопания и самоотравления. Лишь Гию мог выдернуть это из её головы. Как бы не было больно. — Господин Томиока, — тихо отозвалась она, всё ещё не глядя на него. — Сейчас неподходящее время… — Неподходящее было все эти дни, — отрезал он и прошёл вперёд так, чтобы между ними осталось всего несколько шагов. Остановился за её спиной и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Но я больше не собираюсь стоять в стороне, пока… — он осёкся, но всё же закончил, — пока с тобой что-то происходит. Конечно, он узнал. Без подробностей, но точно заметил, что она не в порядке. Этим-то Томиока и отличался от других. Кочо промолчала. Тишина становилась тягучей, только где-то рядом капала вода из медного ковшика в бочку, нарушая это напряжённое безмолвие. Ему хотелось схватить её за плечи и заставить посмотреть на него. Хотелось доказать, что он видит её состояние и не позволит дальше притворяться. Но он не хочет ни к чему её принуждать. Между ними должно быть всё обоюдно и добровольно. Гию сжал кулаки, стараясь унять дрожь в руках. Ему казалось, что слова копятся, как вода в плотине: стоит открыть щель, как они сразу прорвут его самого, сметут всё на своём пути. В груди бушевало столько слов, что язык отказывался их выдавать. Всё внутри требовало: сейчас или никогда. Кочо медленно развернулась к нему боком и подняла взгляд. Увидев некогда румяное лицо Столпа Насекомого, Гию едва узнал её: слишком бледная кожа, слишком усталые глаза, в которых почти не осталось того задора, к которому он привык. Улыбка, что всегда была её оружием и щитом, теперь даже не пыталась появиться. Она выглядела так, будто держалась из последних сил, будто ещё секунда и рухнет на пол. Плечи опущены, руки заняты мелкой работой лишь для того, чтобы не выдать дрожь. Её привычный образ — лёгкий, игривый, упрямый — растворился, оставив перед ним женщину, выжатую до предела. Ему это не понравилось. Вовсе не такого он хотел для неё, когда заварил всю эту кашу с чувствами. — Я не хочу это обсуждать, — наконец тихо произнесла Шинобу, и голос её прозвучал почти безжизненно. — Пожалуйста, оставь меня в покое. Слова ударили сильнее, чем он ожидал. Обычно он бы отступил, дал ей пространство, уважал её «не сейчас». Но впервые Гию не позволил себе сделать привычный шаг назад. Он ясно осознал, что если уйдёт сейчас, то уже не вернётся. Эта пропасть между ними станет окончательной. — Нет, — ответил мужчина коротко и твёрдо. Шинобу нахмурилась, изумлённо моргнув. Девушка привыкла, что именно он первый уступал ей и соглашался, позволяя самой решать, когда и как разговаривать. Но вот он снова ведёт себя так на себя не похоже, как и вчера с Шинадзугавой. Гию менялся на глазах и это пугало, ведь она вовсе не могла предугадать, что можно от него ожидать. — Томиока… — начала она, но он резко перебил. — Хватит избегать меня. Хватит делать вид, что всё в порядке. Я всё вижу. Она сжала пальцы на бедной орхидее так сильно, что та едва не хрустнула. Это было похоже на жест отчаяния, словно пыталась удержать хоть что-то в руках, пока всё остальное трещит по швам. — И что ты видишь? — её голос дрогнул и тут же стал резче. — Что я утомилась? Что мне нездоровится? Это не твоё дело. — Моё, — парировал мужчина, после чего шагнул ближе и взял девушку за подбородок, чтобы заставить её смотреть в глаза. Шинобу резко втянула воздух, снова чувствуя себя в ловушке, как и тогда, когда он впервые застал её за употреблением яда из глицинии. — Я сам сделал тебе хуже, потому что тогда наговорил… такой чуши, которую теперь сам себе простить не могу. Я знаю, что виноват. Шинобу дёрнулась, будто от удара, но ничего не ответила. Только дыхание стало быстрее и резче. Она чувствовала, как его слова цепляют её за живое. Хотела отвернуться, закрыться, но сильные пальцы Томиоки не дали ей этого сделать, заставляя смотреть прямо в душу. Это, на удивление, трудно. Ей сложно смотреть на него, когда он говорит о том, чем её ранил. — Я обидел тебя, — продолжил мужчина. Слова будто рвались сквозь горло, сопротивляясь, но он больше не собирался сдерживать всё то, что было на уме. — Когда усомнился и полез в твои вещи, не спросив. Я разозлился и испугался, потому сказал… то, чего не думал. Я погорячился и даже не подумал, как ты всё это воспримешь. Её губы дрогнули. В глазах блеснуло что-то влажное, и она, вырвавшись из его хватки, резко отвернулась, будто желая спрятать это. Внутри зазвучала яростная мысль о том, что она не имеет права плакать перед ним. Она не должна снова показывать слабость, но глаза и без того уже предательски выдавали её. Сердце неприятно стучало о рёбра, пока по спине бегали тысячи мурашек от того, насколько же ей было непривычно находиться в такой ситуации. Это, оказывается, больно. Больно, когда мужчина признаёт свою вину, словно ворошит старые раны. — Я тогда не доверился тебе. А должен был, — Гию выдохнул, пытаясь сдержать свой пыл, чтобы не довести её до слёз. — Я не хотел разрушать то, что между нами было. И ни за что не хотел делать тебе больно. Я стал сомневаться, потому что хотел защитить тебя и быть рядом, но всё вышло так, будто я унизил тебя… Он сжал кулаки, чувствуя сильную дрожь в теле от этой откровенности. Какое противное слово — «унижение». Если бы раньше понял, что именно так Кочо всё восприняла, то признал бы свою неправоту намного раньше. — Прости меня, Шинобу. Я больше не хочу отмалчиваться и… снова всё разрушать. У нас нет на это времени. Она сидела неподвижно, будто боролась сама с собой. Внутри всё кричало: не верить, оттолкнуть, защитить себя. Но сердце предательски отзывалось на его голос, на то, что он наконец говорил то, чего она ждала. И у них действительно не было времени. Каким бы не был исход решающей битвы, как бы всё не закончилось… Они не смогут этого предугадать, поэтому должны всегда быть готовыми к худшему. — Почему сейчас? — еле слышно спросила Кочо. — Почему ты не сказал этого тогда? Гию тяжело сглотнул. Стыдно признавать свою медлительность, но такой уж он на самом деле. Ему нужно время, чтобы всё обдумать, чтобы решиться. В теме женщин и отношений он действительно чувствует себя глуповатым, хоть с Шинобу каким-то образом и выходило всё само собой. Вот только проблемы сами собой не решались. Тут и загвоздка. — Ну… — Томиока замялся. — Я всегда делаю всё не вовремя. Прости мне и это. Слова повисли в воздухе, будто он ляпнул что-то несказанно глупое. Правда, никому из них не было ни капли не смешно. Гию смотрел на неё так, будто другого ответа у него и не могло быть. Его честность действительно была неуклюжей, излишне прямой, но в ней не было никакого лукавства. Приукрасить себя в её глазах он точно не пытался. Кочо, не выдержав, перекинула ноги через скамейку и вскочила на ноги. Словно тонкая нить, державшая её самообладание, разом оборвалась. Всё, что она так тщательно прятала за улыбками и холодными фразами, за дверью своей комнаты, вдруг готово вырваться наружу в ответ на его честность. Губы задрожали, горло перехватило, и в этот миг она поняла: больше не может сдерживать этот поток, который копился внутри всё это время. — Ты думаешь, что я не знаю, какая я? — её голос сначала дрогнул, но девушка быстро собралась, чтобы твёрдо продолжать. — Думаешь, я не понимаю, что во мне нет ничего настоящего? Ты ведь это тогда имел ввиду, да? Слова вырывались быстро, срывались с языка, словно боялись, что если замолчит хоть на секунду, то больше не решится. — Ты был прав. Я всё время притворяюсь. Улыбаюсь, говорю правильные слова, а внутри… внутри ничего нет. Если даже ты, когда я открылась, увидел во мне только слабость, грязь и способность использовать мужчину, чтобы проверить его… значит, именно так я и выгляжу со стороны. Это я. Настоящая. Ты не должен за это извинятся. Каждое признание будто вырывалось с куском её сердца. Она смотрела в землю, боясь поднять глаза, но внутри всё требовало высказаться до конца, чтобы потом уже не было пути назад. Шинобу, на эмоциях, небрежно отложила растение обратно в старый горшок и судорожно выдохнула, сжав пальцами края рукавов её хаори. — Я слабая, Гию. Всё время слабая. Думаю, что стала сильнее, но на деле… не могу справиться даже сама с собой. Ненавижу себя за всё это! — её горло сдавило, из-за чего пришлось сделать паузу и тяжело сглотнуть. — Я ничего не стою без своих ухищрений. Без этого я никто. Просто человек, которого легко заменить. Шинобу прикусила нижнюю губу и устремила взгляд на собственные пальцы одной из рук. Аметистовые глаза полыхнули на миг ненавистью к самой себе. Она взглянула на миниатюрную ладонь, словно на самый отвратительный отброс, который ей доводилось видеть в своей жизни. Наконец-то она это сказала. То, что так долго разъедало внутри и не давало вдохнуть жизнь на полную грудь. — Потому не говори так, словно твои слова были совсем беспочвенны, — прошептала она. — Мы оба знаем, что это не так. Я слабая, поэтому ты не можешь безоговорочно положиться на меня. Я этими руками… ничего толкового сделать не могу, лишь глупости. Поэтому бросила яд в ту проклятую сумку. Поэтому травлю саму себя. Ведь, кроме как скормить себя демону, ни на что больше не гожусь! Гию застыл так, будто слова Шинобу ударили его прямо в грудь — не громко, но глубоко. Его дыхание на мгновение остановилось: в ушах зазвенело, мир сжался до звука её голоса. Он увидел, как её плечи дрожат, как пальцы сжали край хаори, и будто каждый её признанный осколок отлетал прямо в него. На лице Гию отразилась растерянность, потому что он не успевал переварить одну мысль, как следующая уже рубила его наповал. Она не просто призналась в слабости. Шинобу уже сама себя похоронила в этих словах. Как можно вообще смотреть и думать о ней так низко? Неужели она совсем не видит всего того, что видит в ней он? В голове вспыхивали сцены одна за другой: её бесстрашные движения в бою, тихая забота о всех тех, кто попадал в Поместье Бабочки по разным причинам, те редкие, искренние улыбки, которые она дарила ему одному, пока он не пошатнул её доверие. Ему стало физически больно. Под кожей забилось странное покалывающее чувство, как будто кто-то сжал собственное сердце в кулаке. Он почувствовал, как скулы напряглись, губы подсохли, дыхание сделалось поверхностным. Смотрел на Шинобу — на её руки, на сжатые пальцы, на то, как она не поднимает глаза — и понимал, что в её словах нет никакого притворства. Это крик о помощи, и он адресован прежде всего ей самой. До этого он понятия не имел для чего она так долго принимает яд из глицинии. Догадывался, но ему было страшно задумывать об этом всерьёз. Для Гию было достаточно лишь понимать, что это опасно и ведёт её к неминуемой жестокой смерти. Он… не пытался понять её на самом деле. Мысль, что она действительно может использовать себя в качестве приманки, ударила его всем существом: не просто неприятная идея, а реальный шаг отчаянного желания быть полезной и исполнить свою цель ни смотря ни на что. Даже на то, что для неё самой тогда всё закончиться. Его голова сразу же начала строить варианты, цепляясь за каждую мелочь, которая могла бы помешать этому. Сначала он думал, что раз она принимает яд, то лучший способ прекратить это — проконтролировать. Найти эти идиотские флаконы в вещах, уличить в обмане, уничтожить к чертям собачьим. Нельзя просто опустить на самотёк то, что может убить её. Но всё это время Шинобу нуждалась в другом. Всё, что ему нужно было, это не уходить, а быть рядом. Принять её страхи и беды, даже если это означает принять и её самый тёмный замысел, но сделать всё, чтобы он не был реализован. Показать, что она не та девушка, о которой говорит. Она сильнее, чем думает. Намного. Он сам видел это. И он не позволит, чтобы та Шинобу, которую он знает, потеряла себя ради убийство какого-то демона или ради идеи, в которую она верит. На удивление, его сердце не закрывалось перед её словами. Напротив, он хотел бы принять её полностью: и ту горькую, самоуничижительную правду, и ту слабость, о которой она говорила. Принять, потому что отрицание их не спасёт. Но принять — не значит сдаться перед угрозой её саморазрушения. Он мог бы взять на себя её замысли, её стыд. И быть рядом, даже когда ей станет стыдно за то, что он рядом. Примет её тёмные стороны, но не даст им убить её. Даже этот проклятый план. Но ни при каких условиях не допустит, чтобы всё дошло к его исполнению. — Замолчи, — Томиока резко подался вперёд, схватил её за руку и заставил поднять взгляд на себя. Совсем потерянный, словно она только что разделась перед ним догола и унизила себя самим жестоким способом. — И никогда больше ничего подобного не говори. Он сжал её холодные тонкие пальцы, ощутив в них непривычную слабость. Приподнял девичью ладонь между ними и почти дрожащим голосом добавил: — Эти руки… — он чуть качнул её ладонь, заставляя её внимательно смотреть на неё. — Как ты вообще можешь о них такое сказать? Они не бесполезны, слышишь? Это руки, которые держали меня, когда я думал, что ничего в этом ублюдском мире не достоин. Это руки, которые спасают десятки людей каждый день, несмотря на усталость. Руки, которые способны сражаться против демонов любым способом, который ты сама выберешь. Руки, которые дарят другим надежду. Руки, которые дарят мне… — он запнулся, и в глазах блеснула уязвимость, — самые тёплые и потрясающие чувства, какие я когда-либо знал. Поэтому я не позволю тебе так о них говорить. Никогда. Томиока смотрел прямо ей в глаза, будто хотел вбить в её голову каждое слово, пока она не поверит. И сам удивлялся, как легко они теперь рвались наружу, потому что молчать было больше невыносимо. Девушка перевела взгляд со своей ладони на его пылающие синие глаза. Снова увидела в них тот же огонёк, который замечала вчера вечером, когда он бросился с кулаками на Шанадзугаву. Увидела решимость, которой не знала как противиться. Может, и не хотела. Может, ей просто нужно было, чтобы кто-то вот так взял её за руку и сказал всё это. Чтобы дал поверить, что она не слабая и искусственная замена своей любимой сестры, а… сильный человек, которого принимают таким, какой он есть. Со всеми её тараканами и безумными идеями. — Я… — Гию сжал её руку сильнее, не желая отпускать. — Я не знаю, что будет с нами завтра, Кочо, но знаю одно: когда ты рядом, я не чувствую себя пустым. Твоя язвительность, твоя резкость, даже этот яд… Всё это часть тебя, и я хочу это принять. Я хочу быть рядом, даже если ты отталкиваешь, даже если ты злишься. Даже если захочешь уйти, то я всё равно останусь, потому что знаю, что ты не бремя. Ты — человек, который заставляет меня чувствовать, Шинобу. Такая, какая ты есть. Кочо не могла ответить. Внутри всё её сопротивление ломалось и таяло под чистотой его слов. Она вспомнила все те моменты, когда была открытой ему. Все те брошенные фразы, драгоценные признания, их совместную ночь, его голос, его бережные прикосновения… Почувствовала, как внутри просыпается нечто, за чем она так сильно успела соскучился. Даже и не знала, что ей будет этого так не хватать… — Не смей больше говорить подобного о себе, — снова прошептал он, уже тише, но без тени сомнения. — А если ты думаешь, что ты — лишь яд, то я, возможно, глупец. Но я хочу быть тем, кто попробует сделать из этого не отраву, а лекарство. Для начала, для нас двоих. Шинобу долго удерживала себя на грани, но слова Гию окончательно пробили брешь в её обороне. Она смотрела на свою ладонь, поднятую им, и на его глаза — слишком искренние, слишком настойчивые, чтобы их можно было отвергнуть. Сердце сдавило, горло жгло от боли и от нежданного облегчения. Впервые за долгое время она услышала то, во что сама уже не верила: что её руки, её жизнь, её выборы имеют значение. — Ты не должен меня спасать. Ты не виноват, — губы дрогнули, дыхание сорвалось неровным вздохом. — Но… Она резко отвела взгляд, словно это могло остановить надвигающийся поток эмоций, но оказалось, что удерживать их больше невозможно. Слёзы защипали глаза и, несмотря на её упрямство, медленно скатились по щекам. Сначала она пыталась незаметно стереть их плечом, но вскоре пальцы предательски дрогнули, и в следующий миг они хлынули сильнее. Внутри всё смешалось: ненависть к себе, чувство вины, горечь от признаний, которые она только что вывалила наружу, и внезапная слабость от того, что Томиока не отвернулся, а остался. Она всегда боялась именно этого момента: что слёзы покажут её настоящую беспомощность, и тогда от неё отвернутся. Но сейчас он держал её руку так, словно даже её сломленность для него не повод отступить. — Я не хочу, чтобы ты уходил, Гию, — прошептала она едва слышно. — С тех самых пор, как ты стал приходить, я никогда этого не хотела. Пожалуйста… «Пожалуйста, останься…» — повисло в воздухе. Шинобу всхлипнула и прижала свободную ладонь к лицу. Вторая осталась в его руке, и это ощущение тепла стало единственной опорой. Ей было стыдно, до ужаса стыдно, но вместе с этим появилось чувство почти детского облегчения. Наконец-то кто-то услышал её крик, наконец-то не нужно изображать силу. Гию больше не мог смотреть, как она пытается прятать лицо за дрожащими пальцами, как упрямо борется с тем, что уже давно переполняло её изнутри. Он не дал ей вырваться из этого мгновения, потому потянул её за руку ближе к себе, и в следующий миг Шинобу ощутила, как её хрупкое тело окутало его тепло. Он обнял её так, словно хотел удержать всё, что грозило разломиться. Девушка уткнулась в жесткую ткань его формы на груди, вдохнула терпкий запах дождя и хвои, такой успокаивающий, что невольно позволила себе расслабиться. Его сердце билось рядом с её щекой, размеренно и упрямо, и в этом ритме ощущалось куда больше, чем в любых словах. Шинобу схватилась руками за его хаори на спине, желая почувствовать его рядом настолько сильно, насколько может. Её слёзы впитывались в ткань его одежды, а он только крепче прижимал её к себе, словно желая забрать часть её боли. В этой тишине, наполненной лишь их дыханием, было ощущение, что мир за стенами оранжереи перестал существовать. — Я не уйду, — сказал он почти шёпотом. — Обещаю тебе. Между растениями оранжереи, под тёплым влажным воздухом и запахом лекарственных трав, их дыхания смешались. Это было не решение всех проблем и не мгновенное исцеление. Но это был первый акт правды — извинение и признание, страхи, вырванные наружу, и простое человеческое желание жить. Она плакала так по-настоящему, по-женски, не скрываясь и не прячась за улыбкой. Крепкая мужская ладонь легла ей на макушку, скользнула по непослушным прядям челки, успокаивающе поглаживая. Другой рукой он держал её за плечи, давая почувствовать: он больше не позволит ей остаться одной. — Тише, — только и выдохнул Гию, опуская подбородок на её макушку. — Я здесь. Его сердце билось сильно и неровно, но именно этот ритм успокаивал Шинобу. Она прижималась крепче, желая обхватить его руками, как только могла, будто боялась, что он исчезнет, если отпустит хоть на миг. Кочо даже не могла вспомнить, когда в последний раз так сильно кого-то в обнимала в своей жизни. Так, будто от этого зависело будущее целого мира. В эти минуты не существовало ни яда, ни боли, ни прошлых разногласий. Только её чувства и его тёплые руки, осторожно обнимающие, как будто он держал в руках что-то бесконечно хрупкое и бесценное. Каждый её всхлип, каждое дрожание плеч только убеждало Томиоку в том, что отпустить сейчас — значит предать. Он чувствовал, как в груди поднимается знакомое, тяжёлое чувство: если оставить её одну, она снова вернётся к своим мыслям. Он не может так поступить. Не после того, что только что услышал и увидел. Не после того, как её плечи дрожали от отчаяния, а глаза от слёз, которые она так долго прятала. Шинобу шморгнула носом и немного отстранилась, чтобы посмотреть на него снизу вверх. Лицо её было бледным, глаза красными, ресницы слиплись от слёз, дыхание сбивалось, а в глазах застыла какая-то горькая усталость. В этом взгляде было что-то такое, что заставило его сердце сжаться сильнее, чем любая рана. — Здесь не лучшее место, — прошептала Кочо, будто силясь собрать остатки своей воли. — Нужно разойтись. Подумают лишнего… Он отрицательно качнул головой и сильнее сжал её плечи крепче, будто так мог её переубедить. — Мне всё равно. Я уже говорил. Сам удивился, насколько спокойно и уверенно это прозвучало. Будто так и должно было быть всё это время. Кочо же хотела возразить, но не смогла — слова предательски застряли в горле. Может, это и не нужно было. Гию на секунду закрыл глаза, собираясь с мыслями. Его привычная логика всё ещё пыталась найти оправдание, напомнить про дисциплину, про то, что нельзя вмешиваться в чужую личную жизнь. Но на другой чаше весов была Шинобу, здесь и сейчас, раздавленная собственными словами и слезами. Его решение стало очевидным. Но он не хотел доставлять ей лишний дискомфорт. Что бы они там себе не решили, в этом мире у них всё ещё есть свои роли и заботы. Он не может перетягивать одеяло только на себя. — Завтра я вернусь домой, — продолжил он мягче, но с той же решимостью в голосе. Уступил. — Но сегодня останусь, потому что не хочу оставлять тебя одну после этого. Шинобу резко подняла на него взгляд. В её глазах мелькнуло смятение, страх и облегчение одновременно. — Что ты говоришь? — прошептала она. — То, что думаю. Это не обсуждается. Девушка вновь попыталась что-то возразить, но он слегка сжал её плечо и наклонился ближе, чтобы она услышала каждое слово: — Я останусь, Шинобу. Не спорь. Я волнуюсь за тебя. На её лице мелькнуло нечто между растерянностью и тем самым тихим согласием, которое трудно было назвать словами. Кочо не ответила, только снова прижалась к его груди влажной щекой, позволив своим рукам и дальше обнимать крепкое мужское тело, будто подтверждая: пусть будет так. Это так приятно. Вот так просто обнимать его и не думать о всей той боли, что накопилась внутри. Наверное, она никогда к этому не привыкнет. Гию держал девушку в объятиях до тех пор, пока её дыхание не стало спокойнее. Она же не сопротивлялась, а наоборот, казалось, что боялась отпустить его даже на секунду. В её глазах ещё оставалась усталость и тревога, но плечи постепенно расслаблялись, а слёзы высыхали на щеках. — Тебе нужно отдохнуть, — тихо сказал он, чуть наклонившись к её уху. Шинобу на миг замялась, что-то активно обдумывая. В конце концов, мягко отстранилась и вновь взглянула в его взволнованные глаза. — Мне нужно… пересадить орхидею, — неловко произнесла Кочо. Это занятие сейчас казалось наибольшей глупость в разрезе того, что только что между ними происходило. Просто бросить цветок она в любом случае не могла. Если растение умрёт, то она расстроиться. Томиока устало вздохнул. Всё же, в этом вся Кочо. Не смотря ни на что, она продолжает делать то, что должна. К этому, видимо, остаётся лишь привыкнуть. — Помочь тебе? — неловко предложил Гию, желая хоть как-то поучаствовать в её времяпровождении. — Пересадить орхидею? — вопросительно вскинула брови она. Шинобу внезапно едва заметно улыбнулась на его предложение. Устало, с красными глазами, но в этой улыбке мелькнула её настоящая, тихая нежность. Она покачала головой и осторожно коснулась пальцами его ладони, всё ещё лежавшей на её плече. — Ты ведь никогда этого не делал, — мягко сказала Кочо. — Загубишь… Столп Воды нахмурился и чуть смутился от её слов, но в них не было насмешки, лишь какая-то добрая поддёвка. Она снова отвела взгляд к нежно-розовой орхидее, будто искала в тонких лепестках опору, возвращение к привычной жизни. В конце концов, она не нашла в себе сил отказать. Пальцы всё ещё немного дрожали, и земля в горшке рассыпалась слишком неровно. Томиока молча протянул руку, придержал горшок, чтобы она могла аккуратно уплотнить землю. Так приятно, что Гию вызвался помочь ей с таким чужим для него делом. Раньше, когда он приходил к ней, то лишь наблюдал за её работой, но сам никогда не прикасался. — Не так и плохо у меня получилось, — негромко пробормотал Гию, глядя на то, как она бережно расправляет корни. Придержать горшок? Ну, да. Весьма неплохо. Она удивлённо взглянула на него, а потом тихо рассмеялась. Тихо и сбивчиво, но сквозь эту улыбку наконец пробивало облегчение и искренность, отчего её глаза вновь заслезились. Правда, уже не от слёз. — Глупый, — прошептала она, вытирая влажные глаза запачканными в земле пальцами. — Ты не обязан терпеть всё это. Гию покачал головой и посмотрел на неё так серьёзно, что Шинобу заставила себя прекратить насмехаться на ним. — Я хотел, вообще-то, — ответил он спокойно. — Я останусь, даже если мне придётся возиться с орхидеями всю ночь. Не такое и сложное дело. Она не нашла, чем возразить. Цветок наконец оказался в новом горшочке, и Шинобу прикоснулась к стеблю, словно проверяя его устойчивость. Но её мысли были вовсе не о растении. Она краем глаза взглянула на Гию — как он, неуклюже отряхивая ладони от земли, всё равно держался рядом, будто боялся, что она исчезнет, стоит ему отвернуться. И в этом молчаливом присутствии было то самое обещание, которое она искала долгие годы: он не уйдёт. Не сегодня. Вечер опустился на Поместье Бабочки мягко и незаметно. За окнами оранжереи уже сгущались сумерки, а в воздухе витал терпкий запах влажной земли и трав. Шинобу, усталая от эмоций, с тяжёлой головой отправилась в баню, чтобы смыть с себя усталость. Горячая вода обволокла её тело, снимая хотя бы часть того напряжения, что жгло нервы весь день. Она долго сидела в пару, закрыв глаза, и позволяла воде уносить её боль и усталость. Смывала с себя не только землю и запах лекарственных настоев, но и тяжесть признаний, сказанных вслух. Каждая капля, стекающая по коже, забирала по кусочкам страх, что годами сидел внутри и медленно её уничтожал. И всё же мысли не отпускали. В груди было странное ощущение, будто сердце распахнули, вытащили наружу самое хрупкое и уязвимое… И вместо того, чтобы отшатнуться, он остался рядом с ней. Дал обещание. Томиока. Упрямый, молчаливый, такой неповоротливый в словах… Но именно он не отпустил её, когда она сама готова была отказаться от себя. Шинобу не знала, как относиться к этому. Всё это смущало, пугало и одновременно грело так сильно, что по телу бегали сотни мурашек. Он увидел её такой… слабой, рыдающей, с разорванным сердцем. Сама не поняла, как же так получилось. Кочо никогда не позволяла себе падать так низко перед кем-то. И теперь, впервые за долгое время, не чувствовала отвращения к себе за все эти чувства. Потому что он не отвернулся. Наоборот, держал её так, словно она самое ценное, что у него было. Будто она сильная. Шинобу взглянула на свои распаренные от горячей воды руки. Кожа порозовела, стала мягкой и тёплой. Провела взглядом по каждому пальцу и чётко видных линиях на ладони. Опустилась ниже к запястью, где всё ещё красиво сидел браслет из аметистов. Так и не позволила себя снять такую дорогую сердцу вещицу, несмотря на все их разногласия. Мысли снова и снова возвращались к его словам. К тому, как он говорил о её руках. Как будто именно это пробило ту броню, в которой она ходила долгие годы. Может ли всё это быть правдой? Может ли кто-то видеть в ней больше, чем она есть на самом деле? Кочо вздохнула глубже, вновь прикрыв глаза. Будущее представлялось туманным. Завтрашний день снова может принести им кучу боли и смертей. Никто не гарантирует, что они доживут до следующей весны. Но сейчас ей хотелось думать вовсе не только о конце, а и о том, что есть у них сейчас. Шинобу прижала колени к груди и позволила себе улыбнуться сквозь усталость. Если он и правда останется рядом с ней, если не сбежит… Может быть, у неё есть шанс. Хоть маленький. В этой мысли было что-то новое и до одури приятное. Не обречённость, а тихая, едва уловимая надежда. Да. Сейчас у неё тоже появилась надежда.