Я — яд.

В привычной тишине кабинета Столп Насекомого то и делала, что устало потирала лицо ладонями, словно пыталась стереть с него пробивающуюся измотанность. С вчерашнего собрания у Шинобу что-то неприятно тянуло изнутри, отчего она совсем не могла успокоиться. Стоило остаться одной, как в голову полезли навязчивые мысли, истину которых она в любом случае знать не могла. На столе привычно лежала аккуратно сложенная записная книжка с заметками и формулами различных лекарств, коробочка с пустыми колбами, наполовину полный стакан воды и письмо от Гию Томиоки, которое ещё теплело в её ладони, будто мужчина только что отпечатал в нем свой след. Мысли о его уходе с собрания не выходили из головы. Брошенные им слова вновь и вновь катились по мысленному коридору, как горькие капли дождя. Она хотела бы думать холодно и рационально о причине такого поведения мужчины, но собственные чувства и тень обиды совсем не давали этого сделать. Что Кочо знала об его отличиях от других столпов? Этот парень всегда держался подальше от других, не искал контактов, не любил болтать попусту и всегда выбирал справляться со всем в одиночку. Это всё правда. Но знание этой правды вовсе не было ответом на то, как именно должны были истолковать его слова другие столпы, которые тоже рассчитывали на его плечо рядом. Шинобу прогнала мысли о своей работе, не в силах думать обо всём подряд одновременно. Не потому, что устала — усталость давно сопровождала её всюду, куда бы не пошла, — а потому, что в голове выстраивалась логическая цепочка, требующая ясной головы и сосредоточенности. Если Томиока отстраняется публично, то какие последствия для общего дела это понесёт? Если он отделяет себя от них, то кто тогда будет следить за тем, чтобы их личные взаимоотношения вообще существовали в этой грязи войны? Возможно, эгоистично думать об этом в разрезе истребления демонов, но для Шинобу это стало… тем, что имеет не меньше важности в её жизни. В первую очередь для неё самой. Она перебирала аргументы холодно и расчетливо. Возможно, он боится показаться уязвимым перед другими. Возможно, он просто не умеет выражать свою принадлежность к ним, потому что привык от всего убегать. А, возможно, он считает, что одному ему будет легче защищать других и добиться общей цели. Тут же сработало возражение её здравого смысла. Одиночество воина, каким бы стойким он ни был, — это всегда слабое звено. Как бы прискорбно это не было, но это правда. Командная работа рушится, когда в ней есть «лишний» человек, которого все считают чужаком и не могут доверять. Кочо думала про последствия для всей боевой линии. Ведь правда, кто будет подставлять себя, если у столпов нет взаимного доверия? Кто заметит малейший сдвиг в тактике, если один из них будет убирать себя в тень? Каждое подобное своевольное отсеивание от команды — это потенциальный провал на поле боя, лишняя мысль в момент решающего действия, потеря секунды, в которую врывается смерть. В их случае, Гию не может позволить себе быть «не таким» в том смысле, в котором он это сказал, ведь они не принимают индивидуальные увольнения от ответственности. Они все должны полагаться друг на друга в каком-то смысле, чтобы качественно выполнять свою работу. И вновь тут появилась вторая, ещё более личная ветвь логики: что это сделает с ней самой? Всё то, что произошло между ними, позволяет ей поверить, что и она сама может положиться на него. В конце концов, он обещал. Но может ли она действительно доверять этим словам, если он так просто и опрометчиво отвергает её наравне с остальными? Или как вообще она сама должна была воспринять его слова? Шинобу вспомнила те ночи, когда думала о том, чтобы сделать из себя смертельную приманку для демона. Идея яда из глицинии внутри неё всегда казалась хорошим инструментом контроля, способом навсегда уйти от риска оставить ту тварь, убившую её близких, в живых. Но теперь, после обещания Гию и её личного решения, она пересмотрела свой план. Сейчас она хотела дать себе хотя бы шанс справиться со всем этим своими силами, а не жертвой. Понимала, что яд — это лень души, а не выход силы воли. Она прекратила его употреблять не потому что испугалась, а потому что поняла, что поставила себе цель иначе — побеждать не через самоуничтожение, а через мастерство, союз и стратегию. Во всяком случае, она может хотя бы попытаться сделать это прежде, чем пожертвует собой. Высшая Луна не будет побеждена лишь одной её жертвой. Так или иначе. К тому же, Кочо понятия не имеет, как именно её яд подействует на него, хоть и готовила себя к различным путям развития событий. Узнав о её плане, Убуяшики считал, что яд будет не способен убить столь сильного демона, хоть никаких доказательств тому они не имели. Испытав все яды и дозировки, Кочо придется принимать решение о своих действиях дальше прямо на поле боя. Хорошо бы, если бы она ещё не находилась там одна. Когда Шинобу наконец-то расправила бумагу и прочла короткие строки, написанные Томиокой, в груди вновь вспыхнула знакомая, разъедающая злость. Неужто он правда думает, что всё это весомое оправдание для его отстраненности? Гию писал скромно и виновато. Это неожиданно задело. И задело не потому, что она требовала больших слов, а потому, что в словах улавливалась нехватка действия там, где они были нужны. Где она их наивно ждала. Он признался, но вместе с этим показал, что ничего на самом деле так и не понял. Не осознал, в чём именно возникла его проблема не только для людей, которые рядом, но и для него самого. И это сердило её. Может, она и преувеличивала свою принадлежность к тем словам, но она также не была дурой. Как бы там ни было, за всё нужно нести ответственность. Гию в том числе. Она не могла закрывать на всё глаза, ведь имела к себе хоть какое-то уважение, не смотря на все нежные чувства к нему. Шинобу вздохнула. Негативные эмоции требовали сил, а у неё их сейчас не было в излишке. Обида и гнев стоили слишком дорого в разрезе новостей, которые они получили на собрании. Жизнь, которую они имеют сейчас, может подойти к концу уже очень скоро, так что она не хотела так сильно зацикливаться на своих обидах. В конце концов, его признание в письме — хоть и слабое, хоть и корявое — было его первым шагом на бумаге. Значит, он чувствовал вину за свои слова и хотя бы пытался разобраться в ситуации, а не отмалчивался, как бывало прежде. Это немного смягчило остроту всех последствий его поведения. Она взялась за перо, промочила его в чернилах, и перед тем как писать, разрешила себе ещё одну грубую мысль: Шинобу не хочет всё время быть для него толчком. Она тоже человек, у неё тоже есть свои пределы. Если Гию будет всё время убегать от них, то однажды это действительно сделает его чужим для всех. Для неё в том числе. А она бы не хотела, чтобы так произошло. Порой ей кажется, что, как бы не старались, они с Томиокой наступают на одни и те же грабли. А, быть может, они оба слишком травмированы для взаимоотношений, а достаточного количества времени на работу с этим всем у них попросту нет. Взяв себя в руки, девушка взялась за ответное письмо. «Господин Томиока, Я не злюсь. Злость требует сил, а у меня их сейчас слишком мало, чтобы тратить на подобное. Да, в чём-то ты действительно не такой, как другие столпы. Это я знала всегда. Но, Томиока, если ты будешь продолжать прятаться за этим и дальше, то в какой-то момент окажешься и в самом деле один. Я не хочу, чтобы так случилось. Но и не могу вечно подталкивать тебя вперёд. Подумай над этим. — Шинобу Кочо». Она не хотела упрекать его. Не после всего того, что он сделал для неё, и не после всех тех чувств, которые пробуждал. Всё, чего она хотела, это искренне понять его и помочь что-то изменить. Даже через свою злость, непонимание и обиду. К тому же, Кочо твёрдо просила его подумать над этим всем самостоятельно. Это вовсе не было её капитуляцией, а лишь очередная попытка установить границы и натолкнуть на инициативу. Ей вовсе не хотелось строить из себя невесть кого после того, как и что она поведала ему о своих настоящих чувствах. После того, как плакала на его груди, как была в самом уязвимом для неё положении. Не хотела, чтобы Гию отнимал у неё надежду. Не после того, как сам её подарил. Когда перо скользнуло по бумаге в последний раз, Шинобу на мгновение позволила себе закрыть глаза, чтобы перевести дух. Затем аккуратно сложила лист, запечатала конверт и отдала его своему Ворону Уз, чтобы послание доставили немедленно. Прошло ещё несколько долгих дней, наполненных делами, привычными заботами и редкими, но острыми моментами одиночества. Каждое утро Шинобу возвращалась к своей привычной рутине, пока другие столпы уже должны были начать свои тренировки с другими охотниками и пытаться пробудить в себе те самые таинственные метки, которые сделали бы их сильнее. Она же всем этим не занималась вровень с остальными, имея совсем другую роль в грядущей финальной битве с Мудзаном Кибуцуджи. Постоянные исследования и наблюдения за Незуко Камадо — демоном, которая победила солнце — невероятно утомляли Столпа Насекомого. Хоть это и было той сферой, в которой она прекрасно разбиралась, но она чувствовала себя так, будто застряла в бесконечной петле мелкой работы, которую приходилось делать снова и снова. Отвлечь себя от этого либо не было времени, либо просто не получалось. К слову, ответа от Томиоки она так и не получила. Это огорчало и злило одновременно. То, что он ведёт себя так непоследовательно, неимоверно раздражало, будто он специально водит её за нос. Правда, мотивов у него для такого, по её мнению, не было. Конечно, зная Гию, также понимала, что он действительно не имел ничего такого на уме по отношению к ней, но… почему тогда он ничего не предпринимает? Почему не написал ответ? Неужели так занят тренировками? А приступил ли он к ним вообще? Исходя из последнего собрания и его высказываний, то заниматься этим вместе с остальными он не планировал. Возможно, Гию молчал потому, что его ранило само письмо Шинобу в ответ на его объяснения? Кочо не исключала этот вариант, ведь сердце было совсем не на месте от того, как грубо она ему написала. Девушка хотела лишь натолкнуть его на правильную мысль, но уж точно не обидеть. Тяжесть в груди давила, заставляя чувствовать не только физическую усталость, но и моральную. Выдавала себя в виде раздражительности, которую ей самой совсем не нравилось показывать. Её дух требовал одиночества, чтобы собрать мысли в кучу и успокоиться. Шинобу спряталась в одной из комнат поместья, оставив сёдзи открытыми, чтобы не ограничивать циркуляцию свежего воздуха. Подошла к мягкой подушечке, удобно уселась на пятки у камидана Поместья Бабочки и резко выдохнула. Именно здесь все желающие могли помянуть погибших и поговорить с ними, если чувствовали беспокойство в своей душе и тягостную тоску по умершим близким. Шинобу же здесь чаще всего вспоминала и обращалась именно к Канаэ, смерть которой пошатнула её больше всего. Она скучала по ней. Безумно сильно скучала. Кочо нервно прошлась ладонями по своему хаори, в конце концов стиснув ткань пальцами. Никак не могла успокоить свои эмоции, проклинала себя за эту дурацкую незрелость и навязчивые мысли. Они рождались одна за другой: о предстоящей битве, о яде в её теле, о её цугуко, о феномене Незуко Камадо и… о молчании Гию Томиоки, чтоб его. Сама не ожидала, что может так сильно об этом беспокоиться, когда есть куча других проблем, которые должны занимать её голову. Внутри горело недовольство, но она знала, что сейчас не время для подобных драк с самой собой. Нельзя уходить в ярость, когда на кону стоит жизнь сотен, а то и тысячи людей. — Наставница, Вы уже вернулись? — послышался мягкий девичий голос из-за сёдзи. — Я как раз собиралась на тренировку со Столпом Ветра. Кочо сразу поняла, что пришла Канао. Девушка говорила совсем неловко, словно боялась нарушить чужую тишину, но при этом всё же решилась выдать своё присутствие, исходя из своего желания. В каком бы расположении духа ни была Шинобу, проигнорировать такое точно не могла. Годы назад, когда они с Канаэ забрали эту бедную девочку к себе, младшая Кочо была настроена к ней скептически. Имея острый язык, она вовсе не могла смириться с тем, что эта малышка может быть настолько запуганной и нерешительной. Тогда старшая сестра долго пыталась объяснить ей что к чему, просила быть помягче и более понимающей. Как бы Шинобу ни сопротивлялась, но ей пришлось стать именно такой, какой просила старшая сестра, чтобы найти общий язык с их новым членом семьи и действительно… помочь ей. Хоть и в своей манере, но Шинобу правда хотела сделать ей лучше и достойно позаботиться. И, как бы ни отрицала, она действительно привязалась к Канао больше, чем того хотела. — Хорошо, — мягко выдохнула Кочо. — Наставница, могу ли я потренироваться с Вами после того, как завершу тренировки со Столпом Камня? — с нескрываемой надеждой продолжила Канао. Шинобу обернулась к ней, услышав это желание со стороны своей преемницы. Её глаза горели и просили, ожидали наставления. И, что ударило сильнее всего, в её взгляде читалась тихая, но отчаянная нужда в близком человеке, который мог бы показать, как делать правильно. В этом было куда больше, чем в обычной просьбе об уроке. Она словно кричала ей: «Останься со мной рядом! Не оставляй меня одну!». Шинобу знала этот взгляд слишком хорошо, потому что сама когда-то так смотрела на свою старшую сестру. Но, увы, это не помешала судьбе отобрать у неё самого близкого человека. — Я не участвую в этих тренировках, — выдохнула Шинобу, и заметила, как глаза Канао распахнулись в удивлении. — Но… почему? — выдавила из себя, действительно желая узнать причину. Надеялась только, что наставница не будет отмалчиваться и не отвергнет её внезапную смелость. Канао впервые говорила так открыто, и сердце её колотилось, как у пойманной птицы. Она боялась услышать сухое «нет», боялась вновь оказаться для наставницы лишь ученицей среди прочих. Хотела, чтобы Шинобу увидела её, похвалила, научила быть сильнее и… доверилась. Признала в ней достойную. Кочо вздохнула и, неожиданно для самой себя, подозвала девчонку ближе к себе. Как бы она ни откладывала этот момент, но Канао была уже достаточно взрослой и осознанной, чтобы услышать всё то, что Столп Насекомого хотела ей сказать. К тому же, именно она была той, кому Шинобу могла всецело доверять. Не только слова, но и свою жизнь. Цуюри прошла в комнату и аккуратно опустилась коленями на татами, чтобы сесть поудобнее. Сложила руки перед собой, чуть опустила подбородок, не имея смелости смотреть прямо в глаза. — Просто мне хочется тренироваться со своей наставницей, — стыдливо призналась охотница, густо покраснев. — С Вами. Кочо на мгновение потеряла дар речи, глядя на свою цугуко. Почувствовала, как по её щекам тоже расползается жар от такого приятного признания и… откровенности со стороны этой девочки. Её грудь наполнила странная смесь: гордость, нежность и тоска. Гордость за то, какой стала Канао. Нежность — за её искренность. И тоска, потому что она знала: им обоим может не хватить времени, чтобы прожить эту связь до конца. И эту черту она подведёт сама в ближайшие минуты. — Канао, ты меняешься на глазах, — Шинобу искренне улыбнулась. — Я так рада, что ты становишься честной в проявлении своих чувств… Цуюри смутилась, но кивнула. — Наверное, время пришло, — столп тяжело сглотнула и крепче сжала пальцы на ткани хаори. — Я хочу рассказать тебе о демоне, убившем мою сестру Канаэ. И о том, как мы можем его одолеть. Глаза цугуко распахнулись, не ожидая услышать именно это. Идя к своей наставнице, та точно не подозревала, что их разговор зайдет о настолько серьёзных вещах. Но в её сердце также внезапно разгорелось пламя: если наставница доверит ей такую правду, значит ли это, что она наконец-то стала для неё настоящим соратником? Шинобу начала медленно, слово за слово. Стала описывать всё то, что успела поведать ей покойная старшая сестра перед смертью. Как выглядит демон, насколько он силён, какими особенностями и способностями обладает. Конечно, это лишь капля в море в сравнении с тем, с чем они могут столкнуться в действительности, но выбирать не приходилось. Говорила чётко, стараясь не пропускать лишних эмоций, пока не дошла до того момента, что заставлял её голос наполняться тенью боли: каким способом она планировала победить его и что это будет значить для них всех. Услышав страшную правду о своей названной сестре, Канао крепко сжала свои руки в кулаки, не в силах поверить в это. В груди сердце ускорилось, отчего девушке пришлось зажмуриться — не столько от жалости, сколько от того, что перед ней сидела женщина, чья сила была закалена в огне личной трагедии. Шинобу продолжила вещать подробности: как она экспериментировала с ядом, как принимала нужную дозу уже так долго, что её тело начало сдавать позиции. Ей почти не было больно в этом признаться, ведь знала, что Канао, какой бы она ни была, будет всегда видеть в ней пример и до слепоты уважать. Также сильно, как Шинобу когда-то видела свою старшую сестру. — Канао, — в конце концов выдохнула Шинобу, становясь заметно серьёзнее. Как бы больно всё это ни было, но она должна быть уверена, что преемница услышит её правильно и примет её волю, как свою собственную. Не ждала, что девочка поддержит это жестокое решение, но ей это было и не нужно. Ждала лишь четкого исполнения и полного доверия. — Если всё пойдёт не по плану, то у меня есть способ прервать регенерацию Высшей Луны и ослабить его настолько, чтобы ты смогла отсечь ему голову. Это риск, — Кочо зажмурилась, понимая, в чём собирается наконец признаться, — и я знаю цену такого шага. Но это единственное, что может дать шанс закончить бой в нашу пользу. Я дам ему съесть меня, а ты должна позволить ему это сделать, если другого выхода не будет. Эти слова прозвучали, как приговор. Канао застыла. Слёзы сами собой подступили к глазам, но она сдержала их, не желая показать свою слабость. Ей мгновенно захотелось закричать, броситься к Шинобу, схватить её за руки, остановить… но вместо этого она лишь поджала дрожащие губы. Потому что это не было просьбой. Это был приказ. Внутри Цуюри поднялась целая буря эмоций: смесь страха, ужаса, восхищения и боли. Её наставница, человек, который заменил ей всю семью, готовила себя к тому, чтобы стать разменной монетой. И она, Канао, должна была это принять. — Это единственный способ ослабить его настолько, чтобы ты смогла нанести смертельный удар, — Шинобу наконец подняла на неё взгляд, пытаясь спрятать собственную боль куда подальше. Сейчас не время для того, чтобы они обе расклеились. — Тебе тяжело это принять, я знаю. Именно потому хочу, чтобы ты тоже знала: я не хочу умирать. Правда не хочу. Но если придёт момент, где выбора не будет… твоя слабость убьёт не только меня, но и тебя саму, Канао. И всех остальных тоже. Девочка зажмурила глаза, не желая выпускать скопившиеся в уголках глаз слёзы. Казалось, что она была не готова услышать всё это. Не хотела. — Но я… — тихо выдавила она. — Я ведь должна защитить Вас... Сердце Шинобу сжалось. Она наклонилась ближе и, вопреки собственной боли, положила ладони на плечи своей цугуко. — Нет, Канао. Это моя обязанность — защитить тебя. А ты должна закончить то, что начну я. Любой ценой. Эти слова были, словно острый нож. Цуюри чувствовала, будто земля уходит из-под ног: Шинобу, которая всегда казалась нерушимой, сейчас сама говорила о том, что собирается уйти. Оставить её одну. Снова. — Ты сможешь. Потому что я верю в тебя. Так же, как Канаэ когда-то верила в меня, — мягко прошептала Кочо, сжав плечи девушки. Тишина повисла тяжёлым грузом. Канао стиснула кулаки до боли. Она ненавидела саму мысль о том, что должна позволить близкому человеку пожертвовать собой, но знала, что спорить с приказом бесполезно. Да и она сама едва умела это делать. Преемница кивнула. Сначала едва заметно, потом твёрже, тем самым давая ей немое обещание. Они разобрали все возможные сценарии. В обсуждении мелькали сухие термины, расчёты, вспомогательные планы — всё, чтобы у Канао не было ни малейшего сомнения в том, что её роль будет точной и своевременной. И всё же было одно, чего Шинобу ей не рассказала. В глубине её мыслей — между строк, в тихих паузах — жила ещё одна надежда, которую она не осмелилась озвучить перед Канао: даже если что-то пойдёт не так, даже если бой зайдёт в тупик, Столп Насекомого всё равно намерена тянуть его столько, сколько сможет, чтобы дать время двум конкретным людям прийти и завершить то, что начала. В глубине души, как бы сильно ни хотела быть наивной, Кочо верила, что ещё может случиться чудо. Возможно, в её спасении появился бы смысл, если бы один единственный мужчина в её жизни был рядом с ней в тот момент. Он ведь сам пообещал ей. Гию Томиока должен сдержать своё слово. Он придёт вовремя и заставит желать выжить. Если же нет, то она уйдёт с мыслью о том, что сделала всё возможное ради своей цели. Без сожалений. Но сказать о присутствии другого столпа в плане — значило бы выдать слабость и надежду одновременно, что пошатнуло бы мотивацию преемницы. Поэтому мысль осталась у неё внутри догорающим огоньком невысказанности. — Ты должна быть готова — повторила она, уже с твердостью в голосе. — Если я не справлюсь, ты доведешь дело до конца. Я не прошу тебя разделять моё решение. Прошу лишь понять и исполнить. Канао прикусила губу, но кивнула. В её глазах Шинобу наконец увидела желаемое обещание: не пустые слова, а готовность принять на себя весь страх и ответственность, которую на неё возлагали. Когда разговор кончился, Шинобу проводила цугуко на тренировку. После ноги сами отвели её к дверям кабинета, автоматически напоминая о тонне работы, которая давно ждала её на рабочем столе. Мысли непроизвольно вернулись к письму Томиоки, которое тоже лежало где-то там, в беспорядке с её заметками. К его корявым признаниям, к тому недосказанному, что одновременно тянуло к нему и пугало своей неопределенностью. Она понимала, что насколько бы ни была сильна её воля, насколько бы ни были точны её расчёты — один человек не исправит всю систему и не изменит судьбу. Но, возможно, двое… Возможно, так что-то ещё возможно будет изменить. Шинобу решила: если придётся тянуть бой, то она будет растягивать его столько, сколько потребуется, чтобы дать шанс тем, кем она так сильно дорожит. Даже если в конце концов от неё ничего не останется. Пусть будет так.

***

Ещё несколько дней назад Столп Воды заметил чужого Ворона Уз у окна своего поместья, который уж очень настойчиво стучался в ставни. На лапке маленький конверт, подписанный тем самым изящным почерком, который Гию уже научился узнавать с первого взгляда. Он открыл створки и забрал письмо, с волнениях гадая, что же Шинобу могла написать ему в ответ. Развернув тонкий лист, Томиоки почувствовал знакомое тепло бумаги, будто она ещё хранила прикосновения этой девушки. Даже в такой мелочи он отчётливо почувствовал всю свою тоску по ней. Из-за всей кучи дел, которые на них свалились, они действительно давно не виделись и… ну, не были рядом друг с другом. Не делили вместе трапезы, не разговаривали, не касались друг друга… Этого неожиданно сильно не хватало. Первые строки письма принесли облегчение: по её словам, она не злиться. Лёгкий выдох сорвался сам собой. Но чем ниже вдоль строк скользил его взгляд, тем тяжелее становилось в груди, будто кто-то постепенно стягивал у него весь воздух. «Я не могу вечно подталкивать тебя вперёд». Эти слова мгновенно бросились ему в глаза. Гию перечитал ещё раз. И ещё раз. Не потому что не понял, а потому что вовсе не ожидал увидеть всё то, что она ему написала. Он ждал… хоть крупицы тепла. Хоть короткого «береги себя», или тени улыбки в её почерке. Хоть намёка, что она действительно не злиться на него, а не просто отмахивается. Но в письме и в помине такого не было. Шинобу писала ему, будто коллеге, к которому была равнодушна. Уж точно ни как женщина тому, с кем только недавно делила ночи. Губы Гию сжались в тонкую линию. В груди шевельнулось старое, знакомое чувство, будто он снова стоит на шаг позади всех. Его слова всегда звучат криво. Его чувства всегда читаются не так. И в итоге он снова остается в стороне. «Я опять сделал что-то не так», — отчётливо пронеслось в его голове. Томиока нервно прошёлся по комнате. Вечер за окном медленно опускался на землю, небо темнело, и всё вокруг звало к покою, но внутри не было ни капли тишины. Мысли роились, словно пчёлы в улье: острые, суетливые, жалящие. Он снова проанализировал всё собрание, её взгляд тогда — и теперь её письмо. Снова одно и то же: будто он оставил всё на полуслове. Будто чего-то недоговорил. Гию сжал письмо в пальцах так крепко, что бумага согнулась под его натиском. Внутри поднималась агрессивная решимость, которую Шинобу вызывала у него уж больно часто в последнее время. Даже если её слова звучали, как холодное предупреждением, он всё равно придёт к ней и всё исправит. Она сама сказала ему однажды: «Если собирался быть рядом — тогда будь». Томиока не хотел дать этим словам превратиться в пустоту. Будь на то его воля, Гию бы сразу рванул в Поместье Бабочки, чтобы во всём разобраться с ней не на бумаге, а лично. Коснуться её, посмотреть в глаза, переубедить в том, что она стала слишком важна для него. Сказать, что он вовсе не то имел ввиду и готов извиняться, сколько потребуется, только бы она перестала на него сердиться. Но пока примером настойчивости в его жизни был не он сам, а Танджиро Камадо. Парнишка, со сломанной ногой и на костылях, буквально преследовал его с просьбами о тренировках, не давая даже спокойно принять баню или сходить в туалет. Гию пытался его игнорировать, улизнуть и оторваться, но этот охотник всегда оказывался на хвосте, не давая на это даже шанса. В какой-то момент Томиока поймал себя на мысли: а старался ли он вообще по-настоящему оттолкнуть этого мальчишку? Или в глубине души хотел, чтобы хоть кто-то смотрел на него как на Столпа Воды, даже если сам он не способен принять это звание? Гию давно решил, что не достоин этого титула. Настоящим Столпом Воды должен был стать его покойный близкий друг Сабито. Сильный, решительный, с твёрдым характером — настоящий пример для других. Но он погиб, потому что закрыл собой слабого Гию и множество других беспомощных ребят, даря шанс на жизнь ценой своей собственной. Теперь Томиока каждый день жил с этим грузом. Он дошёл сюда не потому что был лучше других, а потому что его друг отдал ему этот шанс, лишая этого себя самого. Сабито был бы выдающимся Столпом, но, к сожалению, его уже давно не было в живых. Эта мысль не отпускала его, врезалась в сердце острыми углами, крича о том, что Гию занял место, которое ему не принадлежало. Смотря на Камадо, мужчина видел ту самую решимость, что горела когда-то в глазах Сабито. То же прямое стремление вперёд, невзирая на боль и раны. В нём было то, чего самому Гию всё время не хватало — способность идти вперёд и верить, даже когда весь мир рушится. Танджиро самим присутствием напоминал, что не всё зависит от прошлого, что упрямство и желание жить ради других имеют значение не меньшее, чем сила клинка в руках. Да, порой это злило, вызывало горечь. Но злость была направлена не на мальчишку, а на самого себя. На то, что он всё ещё прячется за тенью покойного друга, вместо того чтобы жить собственной жизнью. Потому-то всё в жизни Томиоки от него ускользало. Мысль пришла неожиданно ясно: если даже Танджиро — мальчишка, потерявший всё — продолжает верить в него, то какое же он имеет право снова убегать? Каким бы он себя ни считал — лишним, чужим, недостойным, — но именно во взгляде других людей он видел отражение того, кем был на самом деле. Камадо всегда смотрел на него, как на того, кто способен повести вперёд. В этом было больше истины, чем во всех его сомнениях. Но ведь не только в глазах мальчишки он замечал это. Ещё сильнее — во взгляде аметистовых глаз, будто всегда насмешливо прищуренных, но в глубине наполненных таким теплом, что оно разъедало его изнутри. Шинобу тоже видела в нём больше, чем он сам. Она пыталась это доказать по-своему: острыми словами, насмешками, внезапной заботой, своей откровенностью и открытостью, своей готовность доверять. А он упрямо отворачивался, будто верить в это даже не собирался. Именно рядом с ней его шаг всегда становился твёрже. В её присутствии даже молчание имело смысл. Когда она смотрела на него — по-разному, то с игривой тенью улыбки, то с усталой откровенностью — он чувствовал, что больше не один. Она заставляла его видеть в себе то, чего он сам никогда бы не признал: силу, тепло, способность быть для кого-то опорой. Томиока часто думал: почему именно она? Почему её слова, её жесты оставляют в нём след, которого не в силах стереть ни бой, ни время? И всякий раз приходил к одному и тому же: потому что для неё он был не просто мечником, и даже не просто Столпом. Для неё он был человеком, за которого стоило держаться, даже когда он сам считал, что удерживать нечего. Она всегда делала шаги ему навстречу, даже вопреки тому, что сам Гию порой страшно тормозил. Наверное, этим он часто разочаровывал её, но по-другому раньше и не умел. Но сейчас, если он оставил всё как есть, то предаст не только её ожидания, но и ту часть себя, которая ожила лишь благодаря ей. Понимал, что в их мире нет ничего по-настоящему надёжного. Смерть дышала им в затылок каждый день, и никто из них не имел права на роскошь ждать «лучшего момента». Ещё немного, и этот момент просто не настанет. Слишком часто он оставлял слова при себе, думая, что потом будет время. Но «потом» превращалось в тишину, в непонимание, в холодное письмо, которое оставляло в груди пустоту. Если он продолжит молчать, то однажды окажется, что единственное, что осталось между ними, — это недосказанность. Ранее подобные мысли не единожды двигали его вперёд, но Томиока всё равно не мог осознать до конца, что именно он потеряет. Думал, что делает это больше ради неё, чем ради самого себя. Но ни один из этих вариантов не был правильным. Не нужно было действовать ни ради неё, ни ради себя. Лишь ради них двоих. Даже в том холодном письме она не позволяла ему утонуть в собственных сомнениях, а всё ещё ждала от него шага. Всё стало до боли просто: он не имеет права прятаться дальше. Ни от неё, ни от самого себя. Пусть он не верит, что достоин быть Столпом. Пусть до сих пор уверен, что Сабито сделал бы всё лучше. Но Шинобу верит в него. Танджиро верит в него. Ради этой веры он обязан сделать хотя бы одно: быть рядом, здесь и сейчас, до последнего вздоха. Томиока глубоко вдохнул, словно решаясь на прыжок в ледяную воду. Поднялся, накинул хаори и шагнул к двери. Впервые за долгое время решимость казалась не бегством, а действительно движением вперёд. Вечер опускался медленно. Густая синева неба разливалась поверх гор, и казалось, будто мир сам подталкивает его идти дальше и не медлить. Гию шёл знакомыми тропами, чувствуя, как каждая ветка, каждый запах возвращает его в то пространство, где он позволял себе быть не только сломанным воином, но и человеком. Поместье Бабочки встретило его криком цикад и тихим шумом из больничного крыла. На удивление, ни одна из помощниц не показалась на горизонте, чтобы поприветствовать его. Оно и к лучшему. Свет фонарей мягко золотил дорожки, и отовсюду тянуло запахом цветов и различных трав. Гию вдохнул этот аромат полной грудью, отмечая в каждой ноте почерк Кочо. Знал, что она тщательно следит и ухаживает за всем, что окружает поместье. Заботилась, не покладая рук, вот только о себе самой всегда забывала. Томиока поднялся по деревянным ступеням и вошёл внутрь. Коридоры полны полумрака, лишь изредка освещенного тёплыми масляными светильниками. Тишина здесь казалась хрупкой, как тонкий фарфор, пока где-то вдали не раздались знакомые лёгкие шаги. Он сразу узнал их, отчего сердце мгновенно пустилось в волнительный галоп. Шинобу возвращалась из больничного крыла медленно, почти неторопливо, держа в руках планшетку с записями. Чернила на бумаге чуть расплылись от её усталых пальцев, но девушка не обратила на это внимания — слишком много сил ушло на заботу о раненых, на бесконечные отчёты, на необходимость быть сильной для других. Её плечи слегка опущены, волосы выбились из привычной причёски и мягко падали на виски. На лице лежала прозрачная, но тяжёлая тень измотанности, казавшаяся уже привычным её состоянием. И всё же даже в этой хрупкой усталости Гию, наблюдавший из полумрака, видел то, что сводило его с ума снова и снова: внутреннюю силу, которая сияла в ней ярче любой маски лёгкости и иронии, что она привыкла носить перед другими. Может, сама Шинобу этого в себе и не замечала, но именно эта сила делала её красивее всего, что можно было придумать. Она почти дошла до своей комнаты, когда заметила его силуэт в конце коридора. Ноги сами собой остановились, пальцы сильнее сжали планшетку. В тусклом свете фонаря черты мужского лица сперва расплывались, будто призрак. Кочо прищурилась и моргнула, узнавая его. Воздух застрял в горле, тихий вздох сорвался с губ, едва коснувшись тишины. Высокий, мрачный, будто сотканный из самой тени коридора. Гию Томиока, собственной персоной. сколько он ждал её здесь, пока она работала? Давно ли пришёл? Почему никто из девочек не предупредил её об этом? Шинобу на мгновение подумала, что это усталость играет с её воображением. Стоит зажмуриться — и видение исчезнет. Но он не исчез, а наоборот стал принимать более резкие очертания. — Гию?.. — её голос дрогнул, произнося это имя. В женском голосе прозвучало недоумение, изумление и что-то ещё, опасно близкое к надежде. Вместо ответа Томиока шагнул вперёд. Не неуверенно, а решительно — так, как он теперь выбрал вести себя с этой девушкой. Его шаги отдались эхом по пустому коридору, а в её груди быстрыми ударами сердца. Лампа осветила, как сильно в его синих глазах горел огонь, который он больше не хотел скрывать от неё. Пока Шинобу застыла от растерянности, мужчина одним движением твёрдо схватил её за талию и второй рукой забрал планшетку, чтобы отложить на ближайшую поверхность. Силой, но не грубостью, толкнул хрупкое тело к стене. Девичье сердце пропустило удар. От близости его тела и от того, как уверенно и жадно он нарушил привычную тишину между ними. Шинобу не успела даже вдохнуть, чтобы спросить, что он творит. Его губы накрыли её резко и нетерпеливо, желая украсть в горько-жадный поцелуй после слишком долгого молчания. Мир вокруг дрогнул, свет масляной лампы затрепетал в углу, отбрасывая зыбкие тени. Все мучающие девушку вопросы и претензии мгновенно рассыпались где-то меж их распухшими губами. Всё, что осталось: его дыхание, жар крепкого тела, сила рук, сжимающих её так крепко, будто он боялся снова упустить. В первые секунды она непроизвольно оцепенела, метаясь разумом между удивлением и коротко вспыхнувшей паникой. «Он… прямо в коридоре?!» — пронзила мысль её здравый ум, пока девичьи пальцы рефлекторно вцепились в рукав его хаори, готовые оттолкнуть. Она хотела спросить, как он посмел так нагло набрасываться на неё в таком месте, но… быстрее этого лишь поймала себя на мысли, что на самом деле ей плевать. Глубочайше плевать. Она ощутила сколько боли и решимости в этом поцелуе, как злость смешалась с чем-то другим, необузданным. Внутри, под слоем раздражения, вспыхнуло горячо обжигающее желание. Всё накопленное напряжение, усталость, сомнения — всё растворилось в его напоре. Кочо подалась ближе. Ладони сами нашли его крепкие плечи, обхватывая настолько крепко, насколько позволяла её комплекция. Губы ответили мягко, но жадно, как у человека, который слишком долго ждал этого, но не позволял себе признаться. Ум и долг кричали о недопустимости подобных действий, но сердце и тело тянулись к нему, как к единственной опоре. Шинобу позволила себе забыть всё: где они, кто они, что ждёт впереди. Была только эта страсть, обжигающая и настоящая, которая возжелала этого мужчину всем своим естеством. Лишь его одного. Когда Гию чуть отстранился, лишь чтобы схватить немного воздуха, Шинобу осталась некомфортно прижатой к прохладной стене. Щёки горели, дыхание сбилось, пальцы всё ещё крепко сжимались на ткани его хаори и нетерпеливо прижимали его ближе. — Ты… с ума сошёл, — выдохнула девушка, пытаясь придать голосу строгости, но в нём звучало больше нежности и тепла, чем упрека. Столп Воды и бровью не повёл, чтобы показать, как ему стыдно за свой поступок. Потому что ни черта не стыдно. Его взгляд оставался тёмным и напряженным, но в нём отчетливо сверкала тоска, которая копилась слишком долго. Она ощутила её всем своим телом и едва сдержала волну мурашек, что пробегала вдоль позвоночника. — Не мог больше ждать, — прошептал Томиока, вновь наклоняясь ближе, будто каждый сантиметр между ними становился невыносимой пыткой. Её сердце снова сдалось. Смешок сорвался с губ неожиданно, будто прорывая напряжение. Шинобу, всё ещё чувствуя на губах его горячие поцелуи, схватила Гию за руку и, забыв про осторожность, потянула к своей комнате: — Пойдём, пока нас никто не заметил! — голос дрожал не только от нескрываемой радости, но и от чего-то нового, возбуждающе-смелого. В её глазах впервые за долгое время блеснул тот озорной огонёк, что она всегда так тщательно прятала за маской равнодушия. Гию поддался её напору, не в силах ясно соображать. Даже забыл всё то, что вообще собирался ей сказать. Молча последовал за ней к двери её спальни, в конце концов тормознув перед самим входом. Его рука, крепко сжимающая её прохладные пальцы, не позволила сделать следующий шаг. Кочо удивлённо повернулась к нему, приподняв брови. — Подожди, — хрипло выдохнул мужчина. Голос прозвучал глухо, как будто застревал в горле. — Я хотел… кое-что предложить. — Что ещё? — Шинобу недоверчиво прищурилась, теряя терпение. Гию чуть неловко замялся на месте, после чего упрямо посмотрел в сторону окна. Там была абсолютная тишина и спокойствие, но он знал, что так было далеко не везде. И, быть может, Шинобу тоже захотела бы это увидеть. — В городе… сегодня фестиваль. Ханаби. Салюты и всё такое, — произнес Томиока, будто каждое слово было шагом по тонкому льду. — Я подумал… мы могли бы посмотреть их вместе. Если хочешь. Он это сейчас серьёзно? Столп Насекомого мгновенно замерла, озадаченная этим предложением. На её лице смешались удивление и лёгкая ирония от такого простого предложения, которое Томиока выпалил ей в такой момент. Уголки её губ непроизвольно поползли вверх, выдавая всё истинное отношение к такому роду времяпровождения. Ей нравился этот праздник. Бывало, она водила девочек из поместья посмотреть фейерверки, но… чтобы её саму туда сводил мужчина? Об этом она не могла даже мечтать. — Ты? Фейерверки? — в её голосе ощущалась легкая тень недоверия. — Мне казалось, что ты терпеть такое не можешь. Гию едва заметно пожал плечами, но не выпустил её руку. Его тёплые и крепкие пальцы наконец стали согревать женские, отчего ей вновь захотелось прижаться ближе. В этом простом прикосновении чувствовалась, что он вовсе не шутит с таким предложением, а говорит вполне серьезно и по своей воле. — В целом… да, но с тобой всё по-другому, так что… Это звучало куда приятнее, чем любое объяснение. Простое, лишенное ненужной красоты, оно всё же приятно обожгло ей сердце. В нём ощущалось то, что нельзя подделать: он готов ради неё выйти из своей скорлупы, переступить через собственный страх и дискомфорт, вместо того, чтобы… просто уединиться в её комнате, как бы вульгарно это не звучало. Тепло в её груди разлилось вместе с лёгким уколом нежности. Это так ценно и приятно. — Хорошо, — прошептала Шинобу и мягко сжала его ладонь в ответ. — Пойдём. Мужчина потянул её к выходу из поместья, не желая терять ни минуты времени. Но, внезапно опомнившись, Кочо вдруг остановилась на пороге, затормозив и его тоже. Женские пальцы чуть скользнули по краю рукава его хаори, а взгляд задержался на самом юноше, внимательно рассматривая. Он, как всегда, был готов идти сразу: строгая форма истребителя, катана за поясом, хаори на плечах — будто и не собирается ни на какой праздник, а лишь на очередную миссию. Впрочем, упрекать его во внешнем виде она смысла не видела. Раз уж ему было в этом комфортно, то так тому и быть — её тоже это устраивало. Но, всё же, ей необязательно делать также. — Подожди немного, — тихо сказала, наклонив голову. — Я… хочу переодеться. — Зачем? — мгновенно выпалил Гию в непонимании. Кочо заговорчески улыбнулась уголками губ, желая создать ему долю интриги. Сразу видно, что этот человек не привык ходить на подобные мероприятия, но сегодня точно не тот день, когда она будет насмехаться над этим. — Потому что это фестиваль, Гию. Когда я ещё смогу выгулять красивое кимоно? Мы с тобой всё время заняты делами, а впереди… — она осеклась, но на миг её глаза непроизвольно потемнели. Гию ясно понял то, что она не договорила: впереди неизвестность, а возможно и конец. Он хотел возразить. Хотел сказать, что ей и так идёт эта форма, что её облик в любой одежде заставляет его забывать слова. Но язык не повернулся. Потому что он видел, что сейчас для неё это не просто каприз, а маленькое право почувствовать себя женщиной. Не только воином. Томиока коротко кивнул, не находя причин возражать. Отсутствовала она лишь с десяток минут, но Гию показалось, что он действительно увидел её впервые, когда Шинобу вернулась. На ней, вместо привычной строгой формы охотника, теперь было светлое кимоно сиреневого оттенка. В тёплом свете лампы ткань струилась вниз, мягко обволакивая женское тело, словно вечерний туман. По подолу и рукавам красивой вышивкой расцветали нежные цветы вишни, словно обещание весны. Тёмно-сливовый пояс-оби подчёркивал талию, сзади на пояснице умостился пышный бант. Волосы Шинобу собрала выше привычного, открывая тонкую линию шеи, и, помимо привычной заколки-бабочки, украшены ещё маленькими шпильками с белыми цветами. Когда Кочо подошла к нему ближе, он отметил, что теперь она казалась немного выше. Не сразу понял, что это произошло из-за более высокой платформы её обуви. Каждый её шаг предательски звучал громче, чем удары его дурацкого сердца в груди. Гию уставился на неё, забыв, как дышать. Непривычное чувство, будто он сам оказался на чужом празднике, и всё внимание мира сосредоточено только на ней. Мужские руки непроизвольно сжались в кулаки, чтобы скрыть дрожь, но взгляд всё равно выдавал: он поражён. — Ну?.. — она чуть приподняла бровь, и на лице мелькнула привычная озорная нотка. — Тебе нравится? Столп хотел ответить сразу, но слова упрямо застряли в горле. Вот и «смелость» ему на блюдечке, как же. Гию отвёл глаза, кашлянул, и только спустя мгновение смог разомкнуть губы. — Ты… — начал он хрипло, чувствуя, как подводит голос, — тебе очень идёт. Её сердце отозвалось тихим, но ясным теплом. Она не требовала от него большего, зная, что даже это далось ему с трудом. Все действительные комплименты она видела в его выражении лица и потемневшем взгляде, который мужчина так старательно пытался спрятать от неё. Большего ей и не нужно. Кочо осторожно коснулась его руки. Её пальцы скользнули по его ладони, желая переплести пальцы в воображаемый «замочек». — Тогда пойдём смотреть фейерверки? И в тот момент, когда они вместе покинули Поместье Бабочки, Шинобу почувствовала, что впервые за долгое время делает это не как Столп, не как врач, а как женщина. Настоящая женщина рядом с мужчиной, который смотрел на неё так, словно именно она была для него праздником, светом и всей тишиной мира. Шла рядом с ним, чувствуя в его ладони крепкую, уверенную теплоту. Поймала себя на мысли, что теперь и злость оставляет её. Та самая, что ещё недавно грызла сердце после его слов на собрании. Те его выражения жгли изнутри, будто яд под кожей. Она правда сердилась. Сначала на него — за то, что опять отгородился и оттолкнул. Потом на себя — за то, что позволила тем словам задеть её сильнее, чем следовало. Но теперь, когда он шёл рядом и не отпускал её ладошку, всё это отступало куда-то далеко, словно таяло в вечернем воздухе. Шинобу сама знала: ей не стоит тратить свои силы на гнев. Слишком много забот, слишком много ответственности, слишком мало времени даже на приятные моменты, не говоря уже о негативе. Злость — это роскошь. Этого у неё сейчас нет. Но это не значит, что всё можно забыть. Нет. Они обсудят. Обязательно. Она не позволит ему снова спрятаться за своей вечной стеной молчания. Пусть он думает, что так проще, но если они теперь вместе, то между ними не должно быть этих пустот. Ночной город жил своей особенной жизнью. Когда они подошли к набережной, вдоль которой располагались бесконечные ряды традиционных ларьков с разными тематическими безделушками, их встретил громкий гул толпы: яркий смех детей, звон колокольчиков у лавок, ритмичный стук барабанов тайко, что задавал праздникy сердечный ритм. Дети в цветастых одеяниях скакали по мостовой, размахивая бумажными вертушками и бамбуковыми игрушками, а торговцы наперебой зазывали гостей, предлагая сладости и редкие безделушки. Воздух густо насыщен запахами: жареные кальмары шипели на решётках, сладкие яблоки в карамели блестели в руках ребятишек, аромат поджаренных рисовых лепёшек перемешался с горечью угля. По обе стороны дороги тянулись бумажные фонари, отражаясь в реке, и вода превращалась в настоящее колышущееся море золотых огней, словно сама ночь нарядилась для праздника. Шинобу шла рядом с Гию, и её сиреневое кимоно с узорами вишни органично вплеталось в эту пёструю атмосферу — лёгкое, женственное, живое. Она то и дело замедляла шаг, чтобы рассмотреть ярко освещённые прилавки: игрушки, маленькие кулоны в форме различных цветов, лавки с золотыми рыбками в крошечных тазиках. — О, — её глаза оживились, когда она заметила прилавок с традиционными масками ёкаев — кицунэ, — это ведь традиция? — в голосе прозвучало веселье с нескрываемым намёком. — Ты бы очень подошёл, Гию! Он нахмурился, собираясь возразить, но торговец, заметив девичий интерес, уже протянул Кочо белую маску с ушками, расписанную красными узорами. Та, не спрашивая, встала на носочки и натянула маску мужчине на голову, пока он не успел её остановить. Шинобу едва сдержала смешок, но пальцы непроизвольно прикрыли розовые губы, надеясь спрятать насмешку за рукавом кимоно. — Очень устрашающе, господин Томиока, — сказала она с игривым прищуром. — Такому точно никто не рискнёт сказать лишнего. Я уже дрожу. Цокнув языком, Томиока стянул с себя маску, смутившись от её смеха. Девушка же теперь хохотала во весь голос, совсем не скрывая своего веселья, отчего в его груди разлилось странное тепло. Обычно он ненавидел шумные толпы и лишнее внимание. Но сейчас ловил себя на том, что вместо раздражения хочет смотреть на неё — оживлённую, искреннюю, с этой редкой улыбкой, которая не была прикрыта язвительностью или холодной маской. Настолько сильно хочет, что и глаз не оторвать. Остался бы в этом коротком моменте навсегда. Шинобу заметила его взгляд и, будто в ответ, чуть ближе прижалась к нему, избегая пробегающей мимо толпы детей. Их руки почти столкнулись, и этого мимолётного прикосновения оказалось достаточно, чтобы праздник вокруг перестал казаться таким чужим. Пройдя далее вдоль набережной, они остановились у небольшой лавки, где торговец предлагал на выбор различные традиционные сладости. Шинобу, не жалея кошелька своего спутника, выбрала красочные данго, политые сладким малиновым джемом. Уселась на низкую скамейку у реки, расправила полы кимоно и откусила маленький кусочек рисового теста, после чего сразу протянула вторую половинку Гию. — Попробуй, — мягко сказала она. — Мне нравится. Он замялся, взгляд метнулся к толпе, будто даже такое простое действие казалось слишком интимным на глазах у других. Но, встретившись с её настойчивым и чуть лукавым взглядом, всё же стянул зубами угощение с деревянной палочки. Осторожно прожевал. На его губах осталась капелька малинового джема, отчего Шинобу тихо усмехнулась, прикрывая рот рукавом. — Что? — нахмурился Томиока. — У тебя… — она протянула палец к его лицу, но в последний момент лишь мягко улыбнулась, передумав. Поднялась со скамьи и, вновь поднявшись на носочках, едва ощутимо коснулась губами уголка его рта в коротком поцелуе. Как и рассчитывала, джем перекочевал с его лица на её нижнюю губу, что она с удовольствием убрала языком. — Уже нет. Гию отвёл взгляд, но краска всё равно выступила на его скулах. Шинобу довольно улыбнулась от своей проделки. Видеть его таким смущённым было редкостью, почти настоящим сокровищем. Толпа становилась плотнее. Люди рассаживались на траве, стелили коврики, дети тянули родителей за рукава, показывая на бумажные фонари, что колыхались у реки. Звон колокольчиков смешивался с гулом голосов, и всё вокруг казалось живым, пульсирующим. Вдруг случился первый гулкий выстрел. Воздух дрогнул, и небо прорезала ослепительная вспышка тысячи огней. Над рекой расцвёл огромный шар золотых искр, медленно осыпаясь огненными лепестками вниз. Толпа восхищенно ахнула в унисон, кто-то активно захлопал в ладоши. Шинобу, запрокинув голову к небу, не сдержав лёгкого, почти детского вздоха. Её лицо озарилось светом салюта. Лиловые глаза блестели, отражая цветные икры, которые снова и снова пронизывали небо, восхищая всех вокруг. Розовые губы тронула широкая улыбка. В этот миг она выглядела так, словно сама принадлежала этому небу, усыпанному светом. Гию смотрел только на неё, его и правда вовсе не волновали эти фейерверки. Вовсе не ради них он пришёл сюда. Решился лишь для того, чтобы смотреть, как она чуть склонила голову в восхищении, как ветер тронул её тёмные волосы, подсвеченные золотыми и синими вспышками. Всё остальное — шум толпы, грохот салютов, даже собственное сердце — растворилось, словно что-то совсем неважное. — Красиво… — прошептала Шинобу, не отрывая взгляда от неба. — Да, — сразу ответил мужчина. Правда, в его голосе звучало слишком много тихой нежности, чтобы можно было подумать, что речь действительно шла о салютах. Девушка повернула голову, почувствовав на себе его пристальный взгляд. Дыхание на секунду сбилось, и вовсе не от очередного фейерверка. — Ты ведь совсем не смотришь на небо, — заметила Кочо, прищурившись, но в её голосе не было упрёка — только мягкая улыбка и желание поймать его с поличным. — Зря пропускаешь… — Нет, не зря, — тихо возразил Томиока, даже не попытавшись скрыть правду. Столп Насекомого чуть опустила глаза, смущённая до предела. Улыбалась себе под нос, как настоящая дурочка. Протянув руку, Шинобу легко коснулась его тёплых пальцев, словно проверяя, позволит ли он ей этот жест на людях. Её сердце взорвалось таким же красочным фейерверком, как на небе, когда Гию крепко переплёл их пальцы вместе. Новый салют взмыл в небо, на этот раз рассыпавшись алыми искрами. Толпа загудела, а они всё ещё стояли рядом, держась за руки. Для Шинобу это было неожиданно просто и удивительно правильно: она наконец позволяла себе не думать о завтрашнем дне, не строить планов, не прятать чувства — лишь наслаждаться этим моментом и просто… быть счастливой. Быть может, счастье — это намного проще, чем всегда казалось? Просто быть рядом. Смотреть не на огоньки в небе, а в глаза того, кто так дорог сердцу? Разорвался новый залп. В небе вспыхнула яркая золотая комета, а за ней россыпь пурпурных искр. Новая цепочка цветных салютов начинала своё медленное шествие по ночному небосклону, вновь и вновь отражаясь в речной глади. — Не думала, что мы успеем увидеть это вместе, — шепотом призналась девушка, всё ещё храня на губах восхищённую улыбку. Взгляд мужчины наконец тоже устремился ввысь, но мысли блуждали совсем не там, где расцветали огни. Он несколько раз пытался заговорить об этом, но слова вязли в горле. Лишь когда очередной фейерверк окрасил её лицо нежно-лиловыми отблесками, Гию наконец выдохнул: — Шинобу, я… — тяжело сглотнул. — я хотел извиниться. Кочо повернула голову, чуть приподняв бровь. В её глазах мелькнула мягкая насмешка, но без привычной остроты. — О, и за что же, господин Томиока? Список у Вас, наверное, длинный. Столп Воды не улыбнулся. Наоборот, нахмурился сильнее, будто её лёгкая ирония только подстегнула его говорить серьезнее. — За то, что… я снова поступил, как дурак. На собрании. За то, что сказал слова, которые сделали тебя чужой среди остальных. И, наверное, меня самого, — Гию нервно облизал сухие губы. — Я этого не хотел. Фейерверк вновь глухо рванул в небе, посыпав синие искры. В этот раз Шинобу проигнорировала всю красоту представления, а молча смотрела на мужчину, чувствуя, как напряжённо он дышит рядом с ней. — Я всегда считал себя… лишним, — продолжил он после паузы. — Столпом Воды должен был быть Сабито. Мой близкий человек, который… давно погиб. Если бы он выжил, всё было бы иначе. Он был сильнее, смелее, лучше. А я… я жив только благодаря ему. И Столп тоже благодаря ему, потому никогда и не чувствовал себя достойным этого звания. Шинобу чуть разомкнула губы, удивлена его откровением. Её пальцы чуть сильнее сжали его руку, пока она внимательно слушала его признания. Это молчание и сосредоточенность казались ему поддержкой с её стороны, а не равнодушием. — Я не умею быть таким, как другие. Не умею говорить то, что должен, и действовать, когда надо. Из-за этого кажется, что я холодный, чужой. И я… — он резко вдохнул, словно решаясь, — я боюсь снова потерять тех, кто рядом. Поэтому держусь в стороне, чтобы не напортачить. Думаю, что так будет легче… для всех. Весь шум толпы теперь показался чем-то безумно далёким, словно он был вовсе где-то не здесь. Фейерверк вновь озарил небо, на этот раз алым светом, и в его отблесках Гию увидел взгляд Шинобу, который заставил его сердце снова болезненно сжаться. Тёплый, мягкий, без осуждения. Как бальзам на душу. — Гию, я никогда не считала тебя чужим. Даже когда ты сам в это не верил, — прошептала она, желая тоже быть предельно откровенной. Томиока посмотрел ей прямо в глаза, словно хотел разглядеть в них правду. Его губы дрогнули, и голос стал заметно ниже от проявившегося чувства вины: — Но я делал тебе больно. Тем, что молчал и тем, что прятался. Ты же… всё время пыталась достучаться. Видела во мне то, чего я сам не могу, а я… Она улыбнулась чуть грустно, склонив голову набок. Гию на это лишь отвёл глаза, чувствуя, как внутри что-то ломается. — Я… не умею правильно называть всё это, Шинобу. Но я знаю одно: я больше не хочу убегать. Ни от тебя, ни от того, что между нами. Для меня всё это стало слишком важным. Салют вновь осветил небо золотом. Шинобу тихо засмеялась, но в её смехе слышался не только отклик на его слова, но и облегчение. Она осторожно положила свободную ладонь на его щёку, надеясь, что мужчина снова посмотрит на неё. — Вот и не убегай, Гию. Я ведь не прошу многого. Просто будь рядом со мной. Томиока крепче сжал её пальцы. В тот момент ему не нужно было никаких признаний. Всё уже было в том, что они стоят здесь вместе, под этим небом, где в огнях отражалось то, что они сами боялись назвать. — Спасибо, что привёл меня сюда, — сказала Кочо едва слышно. Так, что её голос почти утонул в шуме толпы. — Я рад, что ты здесь, Шинобу, — ответил он искренне, надеясь вложить в эти слова больше, чем в любое длинное признание. И когда очередной залп озарил ночь серебряным дождём, Гию всё же позволил себе то, о чём мечтал весь вечер: осторожно склонился ближе и коснулся её губ своими. Короткий, робкий поцелуй, но для них значивший целый мир. Шинобу замерла лишь на секунду, а потом, улыбнувшись, поцеловала его ещё раз, желая ощутить это трепещущее чувство в груди снова. По телу пробежались мурашки. Дыхание Гию такое тёплое в сравнении с прохладой ночи. Между фигурами людей проказничал неприятный ветерок, заставляя поёжиться от неуюта. Заметив, как девушка вздрогнула от прошмыгнувшего холодного воздуха, Томиока отстранился и без лишних слов стянул с себя хаори. Мужчина набросил ткань на девичьи плечи, тем самым полностью спрятав тело Шинобу под накидкой. Девушка лишь удивлённо глядела на него снизу вверх, уж слишком забавно смотрясь в такой большой для неё одежде. Кто ведь знал, что хаори будет ей так велико? Мгновенно стало теплее. От такой простой заботы ей захотелось вновь крепко поцеловать его, но Шинобу и с места не смогла сдвинуться от нахлынувших чувств. — Вы, оказывается, такой джентельмен, господин Томиока, — усмехнулась Кочо. На этот комментарий Столп Воды лишь недовольно цокнул языком и отвернулся. Шинобу ярко засмеялась и положила голову ему на грудь. Словно для них это было в порядке вещей. Ну, так приятно было дразнить его! В этот момент шумный фестиваль, толпы людей и бесконечные салюты перестали быть главным. Для них обоих оставалось только это тихое «мы» под небом, горящим тысячами огней. Гию подсматривал, как её лицо освещается вспышками в небе: то золотыми, то розовыми, то синими. Каждый миг она будто менялась, и каждый раз его сердце стучало сильнее. Он не нашёл слов, чтобы озвучить это, да они были бы лишними. Так они простояли рядом, пока небо вновь и вновь расцветало огнями, а ночь становилась их молчаливым свидетелем. Когда же последние огни салюта погасли, над рекой повисла тишина, в которой ещё долго звенело эхо взрывов. Толпа зашевелилась: кто-то потянулся к лавкам за угощениями «на дорожку», кто-то уже собирал свои вещи и готовился расходиться по домам. Шинобу медленно отняла щёку с его груди и плотнее укуталась в хаори Столпа Воды. Ветер с реки чуть трепал лёгкую ткань, и в дрожащем свете бумажных фонарей её фигура казалась Гию почти нереальной, будто из сна. Он не сдвинулся с места, пока она сама не потянулась к нему, приподнявшись на носочки, чтобы мягко привлечь к себе внимание. — Пора возвращаться, — с едва заметной досадой сказала она. — Иначе девочки подумают, что я и правда куда-то пропала. Мужчина кивнул, сразу проскользнув взглядом через толпу, чтобы найти для них самый «чистый» путь из самого сердца фестиваля. Она права: пора возвращаться. Столпы двинулись в сторону поместья. Узкие улочки города были всё ещё залиты золотым светом фонарей. Дети с расписанными масками кицунэ пробегали мимо, слышался звонкий смех; пары в красочных кимоно переговаривались вполголоса. В воздухе смешивались запахи сладостей, жареной рыбы и дыма от фитилей. Шинобу шагала рядом, держа в руках маленький бумажный пакетик с яблоком в карамели — купили в последний момент, «чтобы потом не жалеть». А вообще, ей ну очень сильно захотелось сладкого. Девушка слегка покачивала его на ходу, словно играла, и уголки её губ всё время трепетно дрожали в улыбке. Шум города остался далеко позади, ночную тишину разрушал лишь тихий шорох гравия под их подошвами. Ноги гудели после насыщенного дня, срочно требуя отдыха. Чувствуя, насколько сильно обувь на высокой подошве замучила женские ноги, Кочо чуть замедлила шаг и, склонив голову набок, тихо окликнула своего спутника. — Гию? — взглянула на его серьёзный профиль и слегка дёрнула мужскую ладонь, за которую всё ещё крепко держалась. — Кажется, сегодня я переборщила с прогулками. Ноги ужасно болят. Томиока остановился и нахмурился. — Может, нужно было раньше вернуться? Она посмотрела на него боковым взглядом, и на губах мелькнула её привычная, почти незаметная улыбка. — Может быть… Но сейчас-то уже поздно жалеть. Столп кивнул, собираясь предложить короткую паузу, чтобы отдохнуть, но тут Шинобу сделала шаг ближе и, не дав ему времени на размышления, схватилась за его плечи сзади и легко подтянула себя руками — и оказалась у него на спине. Её лёгкое тело мягко прижалось к нему, руки сцепились у его шеи, а подбородок устроился на плече. Гию едва не споткнулся от неожиданности, из-за чего едва не зацепился о свою же ногу. — Шинобу! Кочо засмеялась звонко, как колокольчик, прямо у его уха. У мужчины от этого непроизвольно побежали по спине мурашки. — Ну, что же Вы такой пугливый, господин Томиока? Всего лишь хотела немного отдыха. Он обхватил её под коленями, поддерживая, словно боялся, что она соскользнёт. Шинобу устроилась удобнее, её волосы мазнули по его щеке, щекоча кожу. — Ты могла бы предупредить, — пробормотал Гию, чувствуя, как лицо предательски залилось румянцем. — Запрещаю бурчать! — выдала Кочо. — К тому же, так теплее, разве нет? Гию ничего не ответил. Просто устало вздохнул и вновь двинулся вперёд, чувствуя, как её дыхание касается его шеи. Каждый шаг отдавался приятным теплом в груди, из-за которого он и был готов всё это стерпеть. Шинобу же спокойно прикрыла глаза, слушая ритм его шагов и напряжение сильных мышц под её телом. Весь путь до Поместья Бабочки мужчина время от времени ловил себя на мысли, что вслушивается в её лёгкое дыхание рядом и начинает чётко понимать: ему хочется, чтобы так было всегда. Когда добрались до ворот, там было неожиданно тихо. Все уже давно разошлись по комнатам. Ночь стояла тёплая, в саду стрекотали цикады. Кажется, время уже было совсем позднее. Шинобу опустилась на землю и остановилась у входа, слегка повернувшись к нему. Свет фонаря освещал её лицо, и, стоя в его хаори, она выглядела такой… домашней. Такой его. Ему до дрожи в руках это понравилось. — Спасибо за этот вечер, — искренне улыбнулась Кочо. Он кивнул, но взгляд его задержался на ней дольше, чем обычно. От этого Шинобу чуть смущённо поправила на себе одежду, словно могла внезапно оказаться совсем без неё посреди улицы. — Мне хорошо, когда ты рядом, — внезапно призналась девушка и только после этих слов решилась первой войти во двор, оставив его стоять на секунду дольше — с тяжёлым сердцем, полным чего-то нового и пугающе важного. Шинобу уже ступила на каменную тропу, ведущую в дом, как вдруг остановилась. В голове промелькнуло очевидное: если они разойдутся сейчас, то всё закончится также, как и раньше — на полуслове, на полувзгляде. А ведь она весь вечер чувствовала, что рядом с ним дышится легче. Что сегодняшний день особенный, редкий, и не хотелось отпускать его обратно в холодное одиночество. Сейчас между ними всё казалось таким ясным, что она не ощущала ни доли страха. Ни перед своими эмоциями, ни перед новые чувствами, ни перед будущим. Кочо обернулась. Мужчина всё ещё стоял у ворот, чуть нахмурив брови, будто ждал, пока она исчезнет за дверью. — Гию, — позвала она тихо, почти несмело. Он поднял глаза, и даже в полутьме она увидела в них вопрос. Сделала шаг к нему, поправила край рукава, будто набиралась смелости, и наконец прошептала: — Останься сегодня. Тишина между ними натянулась, как струна. В глубине сада ещё секунду назад стрекотали цикады, и казалось, даже они стихли, прислушиваясь к её словам. Томиока замер, его взгляд невольно потемнел. Он привык отталкивать от себя всё, что могло бы подарить тепло — так было безопаснее. Сам признался ей в этом там, под градом красочных салютов. Но сейчас он почувствовал, как сердце ударило в грудь слишком резко от одной лишь мысли уйти домой и завершить этот вечер вот так. — Шинобу… — только и смог вымолвить. Она улыбалась. Мягко, по-девичьи, с лёгкой тревогой в глазах от возможного отказа. — Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался, — призналась она. — Сегодня… мне не хочется снова быть одной. Я хочу быть с тобой. Смотрел на неё внимательно, будто проверял. Вот только в её глазах не было ничего, кроме искренности и усталости, смешанных с теплом. Гию медленно подошёл ближе и уверенно кивнул, принимая решение. — Хорошо. Её плечи заметно расслабились, словно она всё это время сдерживала дыхание. — Тогда пойдём, — шепнула Шинобу и легко взяла его за руку. Они вошли во двор, ворота за их спинами мягко закрылись. В саду пахло полевыми цветами, фонари покачивались на ветру, отбрасывая на дорожку зыбкие тени. Шинобу шла первой, совсем медленно, будто вовсе не торопилась к привычной тишине своей комнаты. Гию чувствовал её ладонь в своей, такую тёплую и хрупкую. Вопреки этому, в женских пальцах также была настойчивость, словно боялась, что он внезапно передумает и уйдёт. Мужчина пытался сохранять привычное спокойствие, но сердце стучало так, что отдавалось в висках. Ему всё это было непривычно. Не бой, не холодная решимость, а вот это: мягкий свет, её пальцы в его руке, шаги, ведущие не в сражение, а в её пространство, где он… чувствует себя своим. Коридоры поместья спали: помощницы давно разошлись, тишину нарушал только шелест ветра в ставнях. Стоило двери закрыться за ними, как в груди Шинобу вспыхнуло напряжение, будто сейчас, в этой тишине, всё станет слишком явным, слишком настоящим. Она остановилась у коридора, ведущего к её комнате, обернулась к нему. Не дав себе ни малейшей передышки и секунды на раздумья, девушка потянулась ближе к мужчине, обняла его за шею и сама прижалась к его губам. Поцелуй был резким, жадным, в нём ощущалось всё то, что она сдерживала долгое время: усталость, тоска, прошлая обида, и вместе с этим — нежность, тихое желание быть с ним рядом хотя бы в этот миг и… влюблённость. Нет. Неправильно. Любовь. Это она? Гию замер лишь на секунду, ошеломленный её смелостью, а потом руки сами вцепились в её талию. Прижал её к себе, чувствуя, как ткань хаори и её кимоно мнётся под крепкими пальцами. Шагнул вперёд, заставляя её отступить к стене, чтобы найти опору. Шинобу тихо выдохнула ему в губы, ладонями скользнула по его плечам, к груди, словно проверяя правда ли он здесь, не исчезнет ли в следующую секунду, как это бывало раньше. — Ты даже не представляешь, как я устала ждать, — прошептала Кочо, но её слова растворились в его дыхании, когда он снова накрыл её губы в новом поцелуе. Они неуклюже сделали несколько шагов вдоль коридора, не раз задев стены и почти опрокинув стоящую у дверей вазу. Это стало похоже на настоящий бой: такой же страстный и упрямый, но вместо клинков были их руки, губы и сердца, которые наконец приняли друг друга со всеми внутренними демонами. Шинобу отступала, тянула его за собой, пока пальцы не нащупали дверную ручку её комнаты. Она толкнула створку, и они почти ввалились в мягкий полумрак, где приятно пахло лавандой и деревом. Он прижал её к себе крепче, ладонью провёл по спине Шинобу, на что она невольно выгнулась навстречу, отвечая. С девичьих плеч соскользнуло его хаори, скатываясь куда-то на пол и путаясь под их ногами. Потянула его глубже в комнату, их шаги сливались с учащённым дыханием и ускоренным сердцебиением. Почти споткнулись о край футона, который девушка так и не успела собрать утром — была слишком занята своими обязанностями в поместье. Девичьи пальцы ловко разобрались с пуговицами формы Гию, желая как можно скорее избавиться от такого ненужного предмета одежды. Снова нащупала носочком мягкий край матраса, и, не давая мужчине даже секунды на сомнения, потянула Гию вниз за собой. Пальцы Томиоки впились в её тело так, что ей едва не стало больно сквозь слои тканей кимоно. Перекинув через него бедро, девичье тело оказалось сверху, желая иметь больше контроля над ситуацией, чем в их первый раз, когда она полностью доверила ему. Хотела показать, что Гию тоже может доверять ей. Показать, что она больше не сомневается в нём. Не прерывая поцелуя, Шинобу устроилась на его коленях, и в ту же секунду почувствовала, как под её бёдрами пульсирует его возбуждение, горячее и твёрдое, будто зовущее её ближе. Глубже. Это осознание мгновенно вызвало дрожь, пробежавшую по всему телу. — Пока я… — внезапно начала девушка шепотом, на секунду разорвав поцелуй. Поймала взгляд его глубоких синих глаз, желая наконец сказать то, что так рвалось из груди. Но, увидев долю страха, промелькнувшего на его лице, сразу поспешила исправиться, — пока мы живы… Я хочу быть твоей, Гию. Она не хотела акцентировать внимание на том, что шансов пережить решающую битву у неё намного меньше, чем у него. Она доверяла ему, но также не была глупой, чтобы делать это слишком слепо. Есть вещи, на которые ни он, ни она не могут повлиять. Такова жизнь. Но одно оставалось несомненным: Шинобу не собиралась позволить этим мыслям украсть у неё настоящее. Сейчас, пока он рядом, пока она дышит, — она принадлежит только ему. Находится в его руках, утопает в этих редких, но таких горячих поцелуях. Слышит его дыхание, ощущает, как его взгляд заставляет дрожать и верить, что она красива — для него. Только для него. Гию тяжело сглотнул от её слов. Губы ещё горели от их неистовых касаний, дыхание сбивалось, а сердце выбивало ритм прямо в висках. Тяжесть её тела отзывалась приятным напряжением в бёдрах. Девичьи пальцы добрались до пуговиц его рубашки, она расстёгивала их одну за другой, словно боялась, что ткань станет преградой между ними. Каждое ёрзанье заставляло его желать большего, но ему не хотелось торопить всё слишком сильно. — Шинобу, послушай, — голос Гию сорвался, будто эти слова рвались наружу слишком сильно. — Я люб… Не успев закончить фразу, её тонкие пальцы вдруг мягко легли на его губы, останавливая. Прикосновение было нежным, но решительным, из-за чего мужчина замер в удивлении. — Подожди, — прошептала Кочо. В её глазах загорелся нежный огонёк, словно она и так знала, в чём он собирался ей признаться. И именно поэтому она его остановила. — Скажи это, когда всё закончится. И тогда я отвечу тебе тем же. Гию замер, внутри всё протестовало: как можно хранить это в себе, если сердце готово вырваться наружу? Он не понимал, как её просьба могла прозвучать так искренне и хрупко, что он подчинился, даже вопреки своей нужде наконец произнести это вслух. Вместо слов он поймал её маленькую руку и прижал к своей обнаженной груди. Туда, где сердце билось быстро и горячо, обжигая нежную кожу ладони. — Обещаешь? — хрипло спросил мужчина, со слепой верой смотря в лиловые глаза Шинобу. Она почувствовала, как её пальцы дрожат от этого ритма, от живого доказательства его чувств. Даже без тех заветных слов она слышала в этом стуке признание. Его сердце принадлежало только ей. Она знала это так же отчётливо, как знала собственное имя. — Клянусь, — вырвалось у неё. Голос прозвучал твёрдо, но в груди всё дрожало от своей же уверенности. — Я клянусь. Между ними повисла тишина — тишина, полная их дыхания и пульса, который звучал в унисон. Гию осторожно коснулся её пылающей щеки, большим пальцем провёл по коже, словно боялся, что если будет резким, то разрушит эту хрупкую реальность. Никогда не думал, что у него и правда появится женщина, которую он будет так сильно обожать. Казалось, что чувства к Кочо ворвались в его жизнь так внезапно, что для них не было серьезной почвы. Думал, что это пройдёт, но, чёрт возьми, не прошло. То, что она пробуждала в нём, на самом деле тянулось сквозь года. Ещё с их первой встречи, когда оба были рано повзрослевшими детьми. Ему бы хотелось сделать её счастливой. В тысячи раз больше, чем этим вечером, когда он любовался улыбкой Шинобу в свете фейерверков. Хотелось, чтобы вся жестокая реальность этого мира оказалась неправдой и она позволила ему договорить, но… не мог. В глубине души Гию понимал, почему она остановила его. Хотела застраховать их сердца от возможной боли, после которой они уже не оправятся. Правда, не учла момента, что в этом уже не было никакого смысла. — Что мне делать сейчас? — тихо спросил Томиока, давая ей возможность повести их в комфортном ей темпе. Шинобу закрыла глаза, лбом коснулась его лба. На её губах дрогнула уязвимая, почти ребяческая улыбка, за которой пряталось необузданное и вовсе не детское желание. — Заставь меня это почувствовать. И он подчинился. Поцеловал её так, будто пытался передать всё, что она не позволила выразить словами. Медленно, глубоко, с жадностью, накопленной за всё время молчания. Его руки крепче обняли её, боясь отпустить хоть на секунду. Женские пальцы вплелись в его взъерошенные волосы, удерживая ближе к себе. В этот миг не существовало ни войны, ни будущего, ни страха. Только они двое — двое, которые впервые по-настоящему позволили себе раствориться друг в друге, отбрасывая все сомнения. Их глаза, обычно холодные и отстранённые, теперь полны живого огня. Того, что скрывали от всех, но не от друг друга. Шинобу скользнула ладонью по его груди, ощутила напряжение мышц, тепло кожи, и тихо выдохнула — этот звук прозвучал почти стоном. В этот миг ей казалось, что она падает в глубину, из которой нет возврата, но именно там и было место, куда хотелось провалиться. Она оторвалась от него лишь на секунду, чтобы схватить побольше воздуха, после чего снова вовлекалась в горячий поцелуй. Движения стали смелее, Кочо уже не стеснялась ритмично прижиматься к его твёрдому возбуждению, ощущая, как с каждой секундой их обоих накрывает одна и та же неукротимая волна желания. Подтолкнула его спиной на футон. Удобнее умостилась на крепких бёдрах, её колени обрамляли мужское тело, и на секунду в комнате стало так тихо, что слышно стало лишь их дыхание и шорох тканей. Гию наблюдал за её действиями, осторожно обводя пальцами женские изгибы, словно боялись нарушить невидимые границы. Но её взгляд — твёрдый, смелый, с лёгкой дрожью в глубине — говорил, что теперь ему позволено всё. Девушка сама медленно коснулась завязок на поясе оби, желая поскорее избавиться от всех слоев праздничной одежды, который она решила надеть в последний момент. Более того, не просто снять, а устроить настоящее представление. Не хотелось выглядеть вульгарно, но она надеялась, что подобные вещи нормальны для пар. В конце концов, Гию уже стал её первым мужчиной, ей попросту нечего было от него скрывать, поэтому и не видела в этом ничего плохого. У Шинобу не было никого, с кем она могла бы поговорить об этом или спросить совета. А, к сожалению, говорить о таком со всеми подряд у них было не принято. Следующими на очереди пошли завязки её кимоно и его нижнего слоя. Ткань скользнула по узким плечам, обнажив кожу. Светлую, тонкую, будто сотканную из лунного сияния. Видела, как у Томиоки перехватило дыхание. Его глаза, привыкшие к сражениям и смерти, не привыкли смотреть с таким восхищением, с немым благоговением, будто перед ним было нечто, что он никогда не заслуживал. Шинобу чуть повела плечами, позволяя ткани спадать ещё ниже, ладонями развела полы одежды. На её лице собрался румянец — не столько от смущения, сколько от смелости и желания, чтобы он смотрел и видел её такой, какой не видел никто другой. Крепкая мужская ладонь осторожно скользнула по её боку, от талии к рёбрам, дальше по изгибу к чувственной груди. Медленно, почти трепетно, как прикосновение к чему-то слишком драгоценному. — Шинобу… — голос сорвался, низкий и хриплый. Он не находил слов, чтобы сказать, насколько она красива для него. Насколько восхищает его и заставляет терять дар речи. Она вновь приложила палец к его губам. Не чтобы остановить, а чтобы показать, что слова здесь уже не нужны. В тот миг Гию ясно понял, что всё, чего она хочет, это быть в его глазах единственной. Такой и была. И будет. До его последнего вздоха. Ткань кимоно уже почти соскользнула с плеч, Шинобу собиралась стянуть её полностью. В её движениях читалось нетерпение, желание открыть себя целиком, показать, что ей нечего прятать от него. Но Томиока вдруг поднял руку и мягко коснулся её запястья, останавливая. — Не снимай, — прошептал он. Низко, немного хрипло. — Оставь… пожалуйста. Она замерла, удивлённо вскинув брови. На секунду даже решила, что он смутился, что ему трудно выдержать её откровенность. Что она всё же переборщила и выглядела… вульгарно, пошло. Но потом заметила, как он смотрит: пристально, восхищённо, с голодом, словно сам этот сиреневый узор, распустившийся цветами вишни по её телу, был для него частью её красоты. Догадка пронзила её, и сердце дрогнуло так сильно, что она едва сдержала нахлынувшее смущение. — Тебе нравится?.. — почти неслышно вымолвила Шинобу, отчего в её голосе прозвучала неожиданная неуверенность. Гию медленно провёл пальцами по краю ткани, позволив ладони ощутить одновременно и гладкость материала, и тепло её кожи под ним. — Да. Очень. Ты в нём… — он запнулся, но всё же выдохнул, — настоящая. Эти простые слова ударили сильнее, чем любая страсть. Она наклонилась, обняла его за шею и жадно поцеловала, уже не сдерживаясь. На губах вкус решимости и благодарности, смешанный с её лёгким смехом, рождённым от счастья. В этот миг Гию что-то переломило внутри — он больше не хотел оставаться неподвижным зрителем её смелости. Руки скользнули по её спине, и одним уверенным движением он перевернул их, сам оказываясь сверху. Футон чуть смялся под их телами, её волосы рассыпались по подушке сразу после того, как он незаметно вытащил из причёски все её заколки. Ладони, крепкие и горячие, касались каждого сантиметра женского тела, боясь потерять этот миг. Пальцы скользнули по её щеке, потом ниже вдоль линии шеи, к ключице, осторожно повторяя изгибы её тела так, словно хотел запомнить их навсегда. Шинобу закрыла глаза, позволяя каждому прикосновению прожечь кожу горячим следом. Её вновь захлестнуло это невероятное чувство, когда она могла быть просто женщиной: желанной, нужной, любимой. Уже однажды ощутив это, она жаждала этой близости, как самой жизни. Жаждала Гию. Когда его ладонь опустилась ниже, меж её ног, девушка приподнялась навстречу, словно сама стремилась к его теплу. Её пальцы крепче сжали его волосы, притягивая глубже в поцелуи, что становились всё более несдержанными. В каждом движении безоговорочное доверие, как будто она сама вручала ему часть своей души. Кимоно, так и оставшееся на ней, казалось, лишь подчёркивало её хрупкость и красоту. Гию не решался лишить её этого образа. Шинобу знала, что именно этого и хочет. Также сильно, как и не отстраняться, не прятать свои чувства, а подарить ему то, чего он, возможно, не ожидает от неё. В груди горела смелость, новая и немного пугающая, но такая желанная, что хотелось пойти у неё на поводу. Она медленно отвела руки от его волос, и, дрожа от внутреннего напряжения, впервые позволила себе исследовать его так, как не решилась в их первую ночь. Пальцы скользнули вниз. Робко вначале, осторожно, будто проверяя границы дозволенного. Но стоило ей ощутить, как он резко втянул воздух сквозь зубы и прикрыл глаза, внутри всё перевернулось. От его отклика в её собственном теле вспыхнуло странное, неизведанное ощущение: доставлять удовольствие ему оказалось таким же сладким, как получать его прикосновения самой. Каждое движение его грудной клетки, каждый тихий выдох — всё это отзывалось в ней приятной дрожью. Томиока не сдерживал себя: его ладони сильнее сжимали её бёдра, подталкивая к себе, будто он сам боялся потерять этот новый, неизведанный ритм их близости. Пытался удержать её взгляд. В синих глазах было столько страсти и нежности, что Шинобу перехватило дыхание. Её движения стали чуть смелее, пальцы внимательнее. Она впервые увидела его таким: почти беззащитным, раскрытым перед ней. Не смогла сдержать тихий смех. Нервный, но радостный, потому что наконец в жизни позволяла себе быть такой, какой хочет быть. В тот миг, когда он уже оказался между её бёдрами, Шинобу почувствовала, что её грудь сдавило от предвкушения. Гию замер на секунду, будто просил у неё безмолвного согласия, на что она, обняв его за шею, притянула к себе сильнее, ясно показывая: да, она этого хочет. Всего его. Когда он вошёл в неё, их дыхания слились в один прерывистый вздох. Мир исчез. Остались только они двое: их тела, их сердца, их чувства, переплетённые в этой близости. Шинобу крепко вцепилась в мужские плечи, ощущая, как волна за волной накрывает её, как их ритм становится всё ближе к единому. Для неё в этом было всё: доверие, жажда, любовь. Она впервые по-настоящему поняла, что быть с ним вот так — значит жить. Гию двигался осторожно, словно боялся причинить ей хоть каплю боли, учитывая, что для неё это всё лишь во второй раз. Если бы она только знала, как сильно он хотел соединиться с ней не только телом, но и всем, что в нём было: сердцем, душой, каждым прожитым мгновением. Сначала девичье тело отозвалось лёгкой, почти щекочущей дрожью, но с каждым новым движением накатывала другая, более глубокая волна тепла и сладкого напряжения, которое тянуло её всё ближе к краю, за которым уже не было возврата. Кочо не сдерживала ни звуков, ни дыхания. Каждый её вздох, каждый тихий стон будто подталкивал к тому, чтобы забыть о сдержанности. Она впервые позволила себе ощутить мужчину полностью, без боли, и это было… удивительно приятно. Даже странно приятно, потому что в теории ей казалось, что близость приносит столько приятных ощущений только мужчине. В первый раз она не могла оценить всё это объективно. Каждый раз, когда она ловила его сбившийся вздох, когда чувствовала, как его мышцы напрягаются под её ладонями, внутри у неё будто загоралась новая искра. Она хотела делать это снова и снова. Томиока же не мог насытиться её прикосновениями, каждым её откликом. И чем сильнее она отвечала, тем отчётливее он позволял себе забыть о привычной сдержанности. В какой-то миг Шинобу обвила его ногами, сама притягивая глубже и сильнее. Тогда ритм изменился: более страстный, наполненный огнём. Она не боялась и не стеснялась, даже напротив, впитывала всё, что он ей дарил, и возвращала вдвое. Её губы находили его, руки скользили по напряжённой спине, царапая кожу ногтями, будто хотела прижать его к себе навсегда. Напряжение стало слишком сильным, дыхание превратилось в рваное. Шинобу поняла, что ещё миг, и её накроет. Она крепче прижалась к нему, глаза блеснули во тьме, и Гию, встретив этот взгляд, ускорился, будто сам чувствовал этот предел. В тот миг, когда волна захлестнула её полностью, девушка впервые в жизни почувствовала себя по-настоящему свободной. Не в бою, не в обязанности, не в долге. В этой близости и его руках. Она растворялась в нём, и это было прекрасно. Для Шинобу это похоже на откровение: вот она, та близость, которая не требует жертв, не строится на боли или яде, не связана с войной. Это было чувство, что она жива по-настоящему, здесь и сейчас. Для Гию это стало немым обещанием: он будет держать её не только в бою, не только в опасности, но и в эти простые минуты, когда она доверяет ему своё тело и сердце. Футон всё ещё хранил тепло их тел, дыхание постепенно выравнивалось. За окнами ночь стояла неподвижная и глубокая, словно сама спрятала их от всех забот и тревог. Шинобу лежала, удобно прижавшись к его груди, тонкие пальцы лениво скользили по его плечу, будто не могла наглядеться и наощущаться им. На губах лёгкая, девичья улыбка, в глазах тихое сияние, которое нечасто удавалось увидеть даже самым близким. Мужчина осторожно убрал с её лица выбившуюся прядь волос, и на миг замер. Просто смотрел. Так, что Кочо вдруг стало почти неловко. Возбуждение прошло, так что теперь она с чистой совестью могла краснеть до потери пульса. — Почему ты так смотришь? — шепнула она, притворно нахмурившись. — Потому что… — он замялся, но не отвёл глаз, — ты моя. И я всё ещё не верю, что это правда. Шинобу рассмеялась тихо, пряча лицо у него на груди. — Болван. Разве можно так говорить? — Ну, перестань смеяться надо мной, — упрямо ответил он, гладя её по волосам. — Это жестоко. Она чуть приподнялась, подложила свою руку себе под подбородок и заглянула ему в глаза. — Знаешь, — прошептала, мягко улыбаясь, — я никогда не думала, что мне позволено вот так… быть счастливой. Просто лежать рядом и ничего не бояться. Мне кажется, что сейчас я и правда ничего не боюсь. Гию закрыл глаза на секунду, на самом деле чувствуя то же самое. Он уже и не помнит, когда у него была такая лёгкость и умиротворённость в груди. Будто всё, что будет дальше, не имело значение. Не потому, что они делали этот выбор, а потому, что они просто есть друг у друга. Большего не нужно. — Я тоже не думал, — Томиока обнял её крепче, отчего ей пришлось перекатиться обратно с его груди на подушку. — Всегда казалось, что мне не дано… Она вздохнула и тоже прикрыла глаза, стараясь успокоить своё сердце от того, чем они только что занимались. Кажется, это заменило ей интенсивную тренировку, после которой появляется отдышка. Когда дыхание выровнялось, а жара в комнате сменилась уютным теплом, Шинобу пошевелилась первой. Приподнялась, глядя куда-то в окна, словно активно над чем-то раздумывала. — Выйдем на веранду? — наконец предложила девушка. — Ночь такая красивая… жалко проспать её. Гию кивнул. Как бы сильно сон не затягивал его в свои путы, но ему тоже не хотелось, чтобы эта ночь кончалась. Закутавшись в одно большое одеяло, они расположились прямо за сёдзи её комнаты, что вели на открытую веранду возле сада. Там по-прежнему стрекотали цикады, где-то даже слышался плеск воды в пруду, а над ними раскинулось ясное небо, усыпанное звёздами. Гию молча обнял её со спины, позволив ей устроиться ближе в их «коконе» из воздушного одеяла. Мужчина нехотя выровнялся, всего на секунду, но из него всё равно успел вырваться тихий хрип, на что Кочо невольно бросила на него непонимающий взгляд. — Спина болит, — пробормотал Томиока, зажмурившись. Шинобу едва не рассмеялась, но вовремя себя остановила из-за уколовшего возмущения. До этого он ни разу не жаловался ей на боли в спине, хотя был обязан говорить обо всех симптомах, которые беспокоят. Вот же! Нужно было лечь с ним в одну постель, чтобы узнать это? — Старость не радость, господин Томиока, — пожала плечами она. — Двадцать один год — это Вам не шутки! Скоро можно и на пенсию… Гию цокнул языком. — Прекращай это, — проворчал, нагло устроив подбородок на её макушке. Просить дважды не пришлось. Она слишком устала, чтобы спорить и ругаться. Да и делать это попусту не хотелось. Уж точно не в такую прекрасную ночь. — Смотри, — Шинобу кивнула в сторону неба. — Ты знал, что если долго смотреть на звёзды, то можно придумать себе любое будущее? — Любое? — заинтересовался мужчина. Она кивнула, внимательно рассматривая каждую искру на тёмно-синем бескрайном небе. Скользила взглядом от одной к другой, ловя себя на мысли, что впервые её голова была полностью свободна от всех тревог. Значит ли это, что в ней появилось место для мечтаний? — Например… — Кочо попробовала напрячь свою фантазию. — Я вижу нас в небольшом поместье у леса. Я занимаюсь садом и выращиваю лекарственные травы, а ты постоянно ворчишь от боли в спине, ведь я заставляю тебя помогать мне. Гию тоже стал внимательно рассматривать звёзды, и на его губах невольно появилась лёгкая, почти смущённая улыбка. — Только ли от этого, Кочо? — внезапно пошутил он. Снова он заставляет её краснеть. И с каких пор у него это так хорошо получается? — А я вижу, что у нас есть семья, — продолжил Гию, отчего по её груди разлилось приятное тепло. — Двое детей. Мальчик и девочка. И ты постоянно сердишься на то, что в воспитании я полный «ноль». Шинобу тихо рассмеялась, не в силах противится тому, как же хорошо ей становиться от этих мечт и фантазий. Даже подумать не могла, что это, оказывается, так здорово! — А ещё… — продолжила она с энтузиазмом, — у нас будет красивая веранда у спальни. Вот такая, как эта. И она тоже будет смотреть на сад. Вечерами мы будем сидеть там и смотреть на закат. Она представила эту потрясающую картину в своей голове. Утром они с Гию занимаются делами по дому и каким-нибудь хобби, вместо истребления демонов. В полдень их дети играют в саду и оттуда всегда звучит счастливый ребяческий смех. А вечером, уложив их спать, они сидят в обнимку на веранде и говорят обо всём на свете. Так, словно впереди ещё долгая, счастливая жизнь. — С тобой, Шинобу, — добавил Гию после паузы, — я не хочу другого. Её сердце дрогнуло. Кочо улыбнулась, но в глазах мелькнула тень тоски. Она прекрасно понимала, что всё это — лишь мечта. Завтра, послезавтра, через месяц — им снова придётся идти в бой, снова отдавать себя без остатка. Скорее всего, один из них не доживёт до тех закатов, о которых так легко сейчас говорить. Скорее всего, это будет именно она. Но Шинобу этого не озвучила. Лишь тихо прижалась к нему, будто пытаясь запомнить, каково это: говорить о будущем с Гию так, словно это всё действительно у них впереди. — Пусть это будет нашей тайной, — прошептала она, теряя опустевший взгляд где-то между россыпью звёзд. — Наша семья, наш сад и наша веранда. Гию крепче сжал её плечи и ничего не ответил. Ему и не нужно было, ведь в его молчании звучало то же желание: пусть даже это будущее останется только в их воображении, но оно всё равно принадлежит им. Сидели до тех пор, пока звёзды не стали гаснуть одна за другой, уступая место серому рассвету.