Клетка из собственных рёбер

      каково это, быть самой низшей и угнетаемой расой в окружении всех остальных, таких необыкновенных и волшебных? каково это знать, что тебе нет оправдания просто потому, что ты — ЭНА.        насколько твои преступления были беспощадны, что теперь ты навечно проклята быть незаслуживающей даже малейшего прощения в этом неправильном теле?       «каково это, быть фатальной ошибкой системы? недостающим звеном, которое все остальные звенья ненавидят за обыкновенное существование?» — риторически вопрошала внутри себя белая, впиваясь острым, как низкополигональный шип, локтём в собственный бок. её половина сознания металась в поисках ответа, натыкаясь лишь на обрывки чужих воспоминаний.       скольких ты убила? ты знаешь? или ты не была виновата и тебя просто оклеветали? ты хоть что-нибудь помнишь? вряд ли.

***

      ты запираешься в закрытом пространстве. буквально в трёхмерной пустоте, чтобы никто тебя не видел. заглушаешь странные отблески воспоминаний любым возможным прикосновением к себе, когда общение с другими существами тебе не помогает.        воздух в кубическом пространстве был густым, пахнущим озоном от неоновой полосы под потолком и сладковатым душком шоколадных монет, которые кто-то когда-то проглотил и не смог переварить. свет прерывистый, лизал стены, выхватывая из полумрака вкус ржавого металла. стены исписаны царапинами, цифрами и смазанными следами чего-то, что могло быть просто слезами отчаяния, давно утратившими свою форму.        в углу, подставив спину острейшему ребру этого геометрического ада, сидела ты — ЭНА. твоя двойственная природа извивалась внутри единого тела, как два скребущихся в одной ржавой клетке зверя: один из них — красный, гладкий, обволакивающий; другой был белый, угловатый, колючий, содрогающийся от боли, ненависти и невыносимого стыда.

***

      красная сторона заботливо и игриво, мягкой, как облако, рукой, поглаживает себя везде, где только пожелает, как будто снова втюхивает ненужную акцию. а белая впивается острой и полигональной ладонью в поднимающуюся вверх-вниз грудь до момента, пока в глазах не потемнеет от нехватки кислорода, мешая голодное желание с отчаянием и ненавистью к себе и к этому миру.       рука красной эффектно скользнула вниз по бедру, нащупывая даже в слое грубой ткани тёмно-зелёных шорт точку, где напряжение переходило в нечто, что можно было хоть как-то контролировать. и на секунду ты замечаешь, как с кроваво-красного неба падает пулевой дождь, готовый вонзиться в твоё замерзшее тело в любую минуту.       алое небо и падающие пули. они свистели, как разъярённые стервятники, выискивающие воняющую кровью жертву.       и холод. ледяной ветер, впивающийся в кожу тысячами игл.       затем удар. тупой, как нож, который забыли подточить.       взгляд, устремлённый вниз на дыру в животе, из которой вытекало нечто вязкое, пахнущее старыми ошибками и отчаянием. в тот день, в твоём животе была проделана дыра, из которой можно было вытащить всю гадость твоего существа. ты умерла брошенной, покрывшись слабым инеем, и воскресла, такой же ненужной, но ещё более сломанной.       белая задышала чаще, запаниковала. красная, чувствуя нарастающую панику своей второй половины, удвоила усилия. её пальцы двигались быстро, настойчиво, с профессиональной точностью, словно она знала, как найти слабое место и надавить посильнее. и так, чтобы в глазах заискрило.       новое недвусмысленное прикосновение, и воспоминания улетучиваются, как пепел на ветру, ведь это всегда помогает. ты уже грешна просто потому, что существуешь. тебе нечего терять.       красная трёт, содрогается, гладит медленно, с ноткой утешения и привычного ехидства, пытается взять от этого всё. как от клиентов, которые ей доверяют, ведь она прекрасно справляется с тем, как впечатлить, будто играет с перочинным ножом и не боится пораниться. а белая пытается подавить боль пустым плотским удовольствием: сжимает квадратные полигональные бёдра в таких же трёхмерных пальцах, суёт их себе в ротовую полость, чтобы, видимо, выблевать всю свою суть. и нажимает так, как когда-то жала курок ружья: быстро и точно. теперь она стреляла в саму себя, пытаясь убить хотя бы часть того монстра, которым она была.       красная закинула голову. её дыхание стало частым и рваным. на лице застыла гримаса, в которой смешались торжество, насмешка, и глубокая, всепоглощающая пустота, в которой она растворилась. она конвульсивно вздохнула, её тело содрогнулось, выжимая из момента обезвоживающий суррогат катарсиса.       красная рвано вздыхала и наслаждалась, а белая рычала и ненавидела так, что внутри всё переворачивалось. и всё это в одной сущности. вы умудряетесь не общаться друг с другом напрямую, но всё равно понимать всю мерзость этого акта. весь этот отвратительный ритуал самоосквернения был вашим единственным способом коммуникации. красная получала валюту, которую она понимала лучше всего — наслаждение. а белая получала своё мимолётное наказание, крошечную долю той агонии, которую, как ей казалось, она заслужила.

***

      ты разрыдаешься, как только закончишь, задохнёшься, вытащишь красные и белые пальцы. и посмотришь. они мокрые и отвратительные, и медленно вытрешь об себя, будто ничего не произошло. тебе хотелось их отрезать, но ты уже поломана достаточно. отрезанные конечности всё равно можно будет вернуть обратно — это специфика мира, который оставил тебя.       не важно, у какой именно стороны слеза стечёт первой: плачущей от унижения белой или смеющейся красной. не столь важно, ведь вы были едины в своем горе.

***

      ты посмотрела на пыльные геометрические стены, исписанные чьей-то мольбой. ты потянулась к ним, и острый палец белой дрогнул. она хотела написать «я всё помню» — но не могла. она не помнила ничего, кроме обрывков, вложенных в сознание кем-то другим. она хотела написать: «я не виновата», но слова застревали комом.       а что, если виновата? что, если ты сама нажимала на спусковой крючок, сама наблюдала, как рушится мир?       и ты прижалась лбом к холодной земле, чувствуя, как твоя двойственная сущность на мгновение затихает, истощённая противостоянием.       ты была одна. в густонаселённой вселенной, полной чего-то необъяснимого, ты была самой одинокой точкой. была вечным должником, заключённым в клетку из собственных рёбер, вывернутых наружу грехов и воспоминаний, которых у тебя никогда не было.