надежда в мокрых ботинках.

      дождь стучал по стеклу единственного окна в кухне, заставляя вздрагивать хлипкую раму. в комнате пахло влажной штукатуркой, дешевым табаком, особенным, густым запахом дерева, который, казалось, навсегда въелся в кожу, и чем-то домашним, уютным — тилль как раз снимал с плиты кастрюлю с густым картофельным супом. аромат лука, бекона и зелени разлился по тесному пространству, затмив на мгновение запах бедности и старого дома.       его спокойствие разрезал стук в дверь — не просто стук, а какой-то барабанный бой, нетерпеливый и мокрый. тилль вздохнул, положил полотенце и пошел открывать. он уже знал, кто это.       на пороге стоял рихард. совершенно мокрый, словно его не просто застал дождь, а он прошел весь путь по дну шпрее. вода стекала с его кожаной куртки, с выжженных, светлых волн волос, падала каплями с кончика носа. но глаза его горели. всегда горели. даже сейчас, в промозглой квартирке.       — пустишь? — выдохнул он, и губы его синели от холода, но рихард сиял как ребенок, нашедший клад. — я продукты добыл.       он протянул потрепанный бумажный пакет, который готов был распасться от сырости. внутри угадывалась бутылка, хлеб, несколько жестяных банок и сигареты.       тилль молча отступил, впуская в квартиру ураган под именем рихард круспе, чтобы он перестал заливать его порог. шолле, не переставая ухмыляться, послушно стал стаскивать с себя мокрую кожаную куртку. тилль забрал ее, повесил на вешалку, чтобы стекала, потом принял промокшие джинсы. взгляд его скользнул по тонким, но крепким ногам рихарда, по белым от холода пальцам, и что-то в груди сжалось — странная смесь раздражения, заботы и чего-то еще, о чем он никогда не говорил вслух. круспе продолжал рассказывать, размахивая руками:       — ты только послушай, у меня в голове родился новый рифф! просто взрыв. такой тяжелый, мрачный… как этот дождь, только сквозь него пробивается молния. нужно будет шнайдеру показать, он на барабанах должен выдать нечто… апокалиптическое.       тилль молча развесил оставшуюся одежду круспе на спинку стула у плиты, чтобы она хоть немного просохла.       — свитер тоже снимай, — буркнул он, возвращаясь к плите. — замерзнешь насмерть. иди греться.       рихард, не прекращая говорить о гитарных партиях и дисторшне, послушно стащил с себя мокрый свитер и забрался на стул в одних трусах, поджав под себя холодные ноги. он весь был на нерве, на энергии, которой, казалось, хватило бы, чтобы обогреть всё это убогое пространство.       — олли вроде тоже что-то написал, басовую линию… надо собраться, обсудить. мы должны использовать эту студию, которую выиграли, на все сто. записать так, чтобы у всех уши отвалились.       тилль налил в тарелку дымящийся суп и поставил перед рихардом. принёс со спальни в большое байковое одеяло с вытертым оленем, укутывая рихарда. потом налил и себе. сесть ему было некуда — второй стул сломался на прошлой неделе, тилль не находил в себе ни сил, ни желания чинить его. он облокотился о плиту, скрестив руки на груди.       — ешь сначала, — приказал он тихо. — потом говори.       рихард послушно зачерпнул ложку супа и замер, снова глядя на тилля своими горящими глазами.       — а ты? сядешь?       — мне и так хорошо.       они ели в тишине, под аккомпанемент дождя. суп был простым, но на удивление вкусным. тилль всегда умел готовить из ничего что-то настоящее. как и он сам — из тишины и осколков мог сплести такую мощь, что рихарду перехватывало дыхание.       — спасибо, — выдохнул рихард, отодвигая пустую миску. — я, кажется, замерз до костей.       — дурак, — беззлобно проворчал тилль. — мог и подождать, пока дождь кончится.       — не мог. идеи ждать не будут. и… я хотел тебя видеть.       он сказал это просто, без пафоса, констатируя факт. тилль отвел взгляд к запотевшему окну.       рихард достал из отсыревшего пакета бутылку — дешевый шнапс, но сейчас он казался нектаром богов. он отхлебнул прямо из горлышка и протянул тиллю. тот взял, сделал глоток. жидкий огонь растекся по желудку, прогоняя остатки холода.       — как дела с корзинами? — спросил рихард, следя, как двигается кадык тилля, когда тот пьет.       — никак. заказ отменили. говорят, никто больше не покупает плетеные корзины. мир меняется.       в его голосе не было сожаления, лишь усталая констатация другого факта. мир менялся, а он оставался на обочине. спортсмен без олимпиады. корзинщик без корзин. плотник без работы. кто он?       — и слава богу, — отрезал рихард. — ты должен делать другое. ты должен петь.       тилль фыркнул, вертя полупустую бутылку в руках.       — петь. в группе без названия. с тремя сумасшедшими.       — с четырьмя, — поправил рихард. — и мы не сумасшедшие. мы гении. просто нас еще не распознали. а петь… тилль, у тебя голос… он… — рихард искал слово, размахивая руками, — …как печь. глубокая, горячая, в нее хочется залезть и сгореть.       — соседи услышат первыми, и мы все полетим с лестницы, — пробурчал тилль, но в его глазах мелькнула тень улыбки, тут же сменившаяся легким укором. рихард всегда говорил слишком громко, слишком ярко, слишком много. он был родом из того же серого мира, но вел себя так, будто только что свалился с другой планеты, где все было проще, громче и доступнее. — ты слишком многого хочешь, — спустя некоторое время тихо сказал тилль.              — я хочу того, что возможно! — рихард вскочил со стула, подойдя к нему вплотную. одеяло безмощно повисло у него на плечах, а от тела все еще шел легкий пар. — мы выиграли конкурс! у нас будет профессиональная запись! мы сможем…              — что? — перебил его тилль, и в его тихом голосе впервые прозвучала сталь. всё это звучало так же нереально, как и порножурналы за железным занавесом. — что мы сможем? продавать демки на улице? играть в подвалах за марки? мыть окна? ты уже пробовал. я тоже. голод… он делает изобретательным, да. но он же и добивает.       он оттолкнулся от плиты и прошелся по тесной кухне. его массивная фигура казалась еще больше в этом замкнутом пространстве.       — я должен был ехать на олимпиаду, — сказал он вдруг, остановившись спиной к рихарду. — вся жизнь была на это заточена. а потом… травма. все. пустота. и я сидел один в спортивных трусах и не знал, кто я. да и сейчас не всегда знаю. а ты говоришь — пой.       рихард слушал, затаив дыхание. он редко слышал от тилля так много слов сразу. это было похоже на прорыв плотины — тихой, медленной, но неумолимой.       — ты не один, — сказал рихард тихо, подходя к нему сзади. — я здесь.       он коснулся его плеча. тилль вздрогнул, но не отстранился. он никогда не отстранялся. в гдр не учили выражать чувства. учили — молчи и плыви. но прикосновение рихарда было как якорь, который не давал унести течению.       — ты принес мне сигареты и бутылку шнапса, — констатировал тилль, и в его голосе снова появилась привычная суховатая нота.       — и себя, — парировал рихард. его пальцы слегка сжали мышцу тилля. — это главное. тилль медленно повернулся к нему. лицо было серьезным, а в зелёных глазах стояла та самая неизбывная тоска, которую рихард мечтал разбить своими риффами.       — зачем? — спросил тилль просто.       — потому что, когда ты поешь… я забываю, что водил грузовик и боялся высоты. я забываю, что мыло с рынка плохо оттирает грязь с окон. я слышу только тебя. и это… это единственное, что имеет значение.       они стояли близко, дыша одним воздухом, пропитанным запахом супа, дождя и дешевого алкоголя. электричество между ними было плотным, осязаемым, как гитарный шнур. тилль повернул руку ладонью вверх, позволив пальцам рихарда сплестись с его собственными. грубыми, в занозах и мозолях, пальцами. они стояли так в тишине, под мерный стук дождя, в крошечной кухне, пахнущей едой, а будущее, огромное и пугающее, висело над ними, как натянутая струна.       рихард первым нарушил дистанцию. он прикоснулся губами к уголку рта тилля, к той самой напряженной складке, что всегда была у него, когда он о чем-то думал или молчал. прикосновение было легким, разведывающим, пробным.       тилль замер. он не отпрянул. он просто закрыл глаза, словно принимая неизбежное. его собственная рука поднялась и грубо, почти по-хозяйски, вцепилась в мокрые волосы рихарда, притягивая его ближе.       поцелуй был не нежным. он был голодным. таким же голодным, как они оба были все эти годы. голодным по теплу, по смыслу, по признанию. в нем был вкус шнапса, дождя и той грубой силы, что они оба пытались излить в музыке.       рихард прижимал его к плите, чувствуя под пальцами жесткую ткань его растянутой, домашней футболки, тепло тела сквозь нее. тилль отвечал с той же немой яростью, кусая ему губу, словно пытаясь доказать что-то — себе, ему, всему миру.       когда они наконец оторвались, чтобы перевести дыхание, рихард прошептал, прижимаясь лбом к его щеке:       — мы будем великими. я заставлю весь мир слушать тебя.       тилль тяжело дышал. и впервые за долгое время понял, кто он в эту минуту. он был тем, кто готовит суп для рихарда. и тем, кто будет петь для него. его большая, грубая рука развернулась и сомкнулась вокруг пальцев рихарда, сплетая их в единый, горячий узел. он потянул его за собой, из душной, пропахшей едой кухни в полутьму смежной комнаты. движение было порывистым, почти неуклюжим. рихард, все еще закутанный в одеяло, споткнулся о порог, и тилль инстинктивно подхватил его за локоть, не отпуская руки. его фартух зашуршал, цепляясь за косяк.       в спальне было холодно. осенняя сырость пробиралась через рамы и под кожу. тилль остановился, все еще держа рихарда, и в тусклом свете из окна они просто смотрели друг на друга. возбуждение смешивалось с диким, животным страхом новизны.       — этот дурацкий фартук, он пахнет луком — выдохнул рихард, и его голос дрогнул не то от смеха, не то от нервного озноба. его зубы слегка стучали.       тилль молча развязал лямки сзади, скинул фартук через голову и бросил на стул. потом потянул за подол своей старой, растянутой футболки. ткань зацепилась за ухо, и он с раздражением рывком стащил ее. рихард фыркнул, и на этот раз это точно был смех — сдавленный, нервный.       — тихо, я же не говорю, что от твоих трусов пахнет мокрой собакой — пробурчал тилль, но в уголке его рта дрогнула мышца.       он стоял перед ним, огромный и смущенный, в одних домашних штанах. его торс, мощный и покрытый темным волосом, вздымался от дыхания. рихард, все еще дрожащий, сбросил наконец одеяло. он казался удивительно хрупким на его фоне — почти гладкий, бледный, с тонкими, но упругими мышцами, идущими вдоль живота. контраст был оголенным и невероятно возбуждающим.       — ты всегда такой… горячий, — пробормотал он, и его пальцы дрогнули, будто желая прикоснуться, проверить.       — а ты — как ледышка, — тилль шагнул вперед, и его большие, теплые ладони легли на ледяные плечи рихарда, медленно спускаясь по рукам, пытаясь растереть, согреть. — в постель. быстро.       они двинулись к узкой кровати, застеленной потертым одеялом. рихард, дрожа от холода и возбуждения, скинул, наконец, мокрые трусы и юркнул под одеяло. тилль последовал за ним, согнувшись в тесном пространстве. его массивное тело легло рядом, и сразу же стало источником невыносимого, животного тепла. пружины жалобно заскрипели под весом двух мужчин.       сначала они просто лежали неподвижно, прижавшись друг к другу, греясь. кожа к коже. ноги спутались. дробный стук дождя за окном был единственным звуком. тилль чувствовал, как мелкая дрожь под его руками постепенно утихает, сменяясь ровным жаром. его ладонь лежала на ребрах рихарда, чувствуя частое, прерывистое сердцебиение.       — лучше? — тихо спросил тилль, его губы коснулись мокрой пряди волос у виска рихарда. тот лишь буркнул в ответ и прижался ближе, зарываясь лицом в волосатую грудь тилля, словно ища защиты. его руки скользнули по спине, изучая рельеф мышц и шрамы.       это началось естественно, как продолжение греющего трения. их тела начали двигаться — медленно, неуверенно, почти по-мальчишески. таз рихарда прижался к бедру тилля, и он с тихим стоном потерелся об него. тилль ответил тем же движением, более тяжелым и размеренным. дыхание стало громче. под одеялом, в темноте, это было тайно, интимно и до боли откровенно. они терлись друг о друга, как подростки в спортзале, смущенные и пьяные от новых ощущений. сухое скольжение кожи о кожу, которое было одновременно неловко и невыносимо приятно. рихард застонал, запрокинув голову, когда жесткие волосы на животе тилля коснулись его возбужденного члена.       — так… странно, — выдохнул рихард, и в его голосе прозвучал смешок. — как в пятнадцать лет, когда с марикой… в шкафу за пряниками.       тилль хрипло рассмеялся ему в шею.       — у меня пряников нет.       — жаль.       тилль перевернул его на спину и приподнялся над ним, опершись на локти. его тело полностью накрывало рихарда, заслоняя от холодного мира. он смотрел вниз, в эти широко раскрытые, серьезные теперь глаза.       — ты уверен? — спросил тилль тихо. его большой палец провел по скуле, по мокрому от пота виску.       — да, — ответил рихард без тени сомнения. — только… как мы это…       тилль покачал головой, заставляя его замолчать. он наклонился и снова поцеловал его, медленно, глубоко, исследуя. его губы двинулись ниже — по шее, ключицам, к соскам. рихард вздрогнул и выгнулся, когда тилль взял один в рот, проводя шершавым языком по чувствительному бугорку. его руки вцепились в волосы.       — шайзе… тилль…       он двигался все ниже, оставляя влажные следы по гладкому животу, целуя выступающие тазовые кости. уткнулся лицом в пах круспе, в небольшую темную поросль, вдыхая мускусный, чистый запах его кожи. рихард задержал дыхание. тилль взял его член в руку — почти изящный по сравнению с его собственным, — и провел по нему губами. рихард застонал, глубоко и прерывисто. его пальцы сжали простыню.       — стой… я сейчас… тилль, остановись…       тилль послушно отпустил его и снова приподнялся, встречая его потерянный, испуганный и полный желания взгляд. он понимающе кивнул.       — подожди, — прохрипел он, завозившись под одеялом, и потянулся к тумбочке у кровати. скрипнул ящик. послышался шум содержимого. рихард приподнялся на локтях, наблюдая.       — что ты ищешь?       — где же… — тилль нахмурился, роясь в темноте. — вот.       он достал небольшую стеклянную баночку, наполовину заполненную прозрачной мазью.       рихард уставился на нее, потом на тилля, и вдруг фыркнул. затем рассмеялся, тихо, счастливо.       — у тебя… вазелин? в тумбочке? серьезно?       тилль покраснел до кончиков ушей, даже в полумраке это было видно.       — для рук. кожа трескается от работы.       — конечно, «для рук», — рихард ухмыльнулся, но в его глазах не было насмешки, только нежность и легкое безумие. — часто так… руки мажешь?       тилль бросил в него подушкой.       — заткнись. или передумаю. останешься наедине со своими фантазиями.       рихард тут же замолк, но ухмылка не сошла с его лица. тилль открыл баночку, зачерпнул два пальца мази и согрел ее в ладонях. пахло лекарственно.       он снова лег рядом с рихардом, повернул его к себе и притянул за бедро, чтобы тот лежал на боку, спиной к нему. рихард замер, напрягшись.       — расслабься, — прошептал тилль ему в ухо, проводя смазанной ладонью по его ягодице, бедру, к промежности. — я не сделаю тебе больно.       его пальцы, грубые и неуклюжие на вид, двигались с удивительной нежностью. он смазывал, гладил, готовил, не спеша, давая рихарду привыкнуть к каждому прикосновению. круспе постепенно отпускал напряжение, откинув голову на грудь тиллю, его дыхание стало глубже.       — ладно, — выдохнул он наконец. — давай.       тилль приподнял его верхнюю ногу, обнажая его еще больше. он снова нанес вазелин, уже на себя, и медленно, очень медленно, ткнулся в него. рихард вскрикнул — коротко, сдавленно — и вцепился пальцами в руку тилля, обвивавшую его за талию.       — больно? — тилль замер, чувствуя, как все тело рихарда сжалось вокруг него.       — нет… — это было больше похоже на стон. — просто… тесно. и… странно. продолжай.       тилль двинулся снова, задавая медленный, осторожный ритм. его большое тело полностью обволакивало рихарда сзади, защищая, согревая. он прижимался к его спине губами, шептал что-то невнятное, успокаивающее.       постепенно боль и неловкость сменились нарастающим теплом, новой, незнакомой полнотой. рихард начал двигаться навстречу, подстраиваясь под его ритм, его стоны стали громче, увереннее. он одной рукой схватился за затылок тилля, прижимая его к себе, а другой обхватил свой член, сжатый между его животом и матрасом.       это было не так, как с женщинами. это было грубее, проще и в тысячу раз интенсивнее. это было не про завоевание, а про слияние. про то, как два одиноких, голодных острова находят друг друга в холодном океане.       тилль чувствовал, как теряет контроль. его движения стали резче, глубже. он слышал, как рихард кричит ему что-то, ругается, требует, и это сводило его с ума. он обхватил его рукой за грудь, прижимая к себе еще сильнее, чувствуя, как бьется его сердце в унисон с его собственным.       он кончил первым, с тихим, сдавленным рыком, вгрызаясь зубами в мочку уха рихарда. спазмы его тела стали последней каплей для рихарда, который с криком, больше похожим на торжествующий вопль, разрядился ему на руку и на простыню.       они рухнули на бок, тяжело дыша. в комнате пахло сексом, вазелином и потом. тишина повисла густая, как вата, нарушаемая только их выравнивающимся дыханием и стуком непрекращающегося дождя по стеклу. неловкость, отступившая в пылу, теперь медленно возвращалась, заполняя пространство между ними. тилль не отпускал его, чувствуя, как под его ладонью на спине рихарда бегут мурашки — то ли от холода, то ли от пережитого.       рихард первый нарушил молчание, его голос был тихим, без привычной стальной уверенности, почти срывающимся.       — итак… это…       — да, — коротко бросил тилль, не зная, что еще сказать. его пальцы непроизвольно сжались, впиваясь в гладкую кожу рихарда чуть сильнее.       — ничего? то есть… не «ничего», я… — рихард запнулся и фыркнул, пряча лицо в подушку. — черт. я не знаю, что говорить.       тилль почувствовал, как углы его губ сами собой поползли вверх.       — молчи и плыви, — прохрипел он.       — это ты про что сейчас? — рихард приподнял голову, и в темноте тилль уловил его нахмуренный взгляд.       — про нас. про это. про всё, — тилль тяжело вздохнул. — просто плыви, рихард. не усложняй.       рихард замер, потом медленно кивнул, укладывая голову ему на грудь.       — ладно. плывем. — пауза. он водил кончиками пальцев по волосам на руке тилля. — а завтра?       — что завтра?       — всё будет… как раньше? или… всё будет по-другому?       в его голосе прозвучала та самая, тщательно скрываемая неуверенность, которую тилль видел только в самые отчаянные моменты. страх, что они все испортят.       тилль повернулся к нему, заставив встретиться взглядами. в полумраке его глаза были серьезными.       — завтра мы придем в подвал. будем играть. ты будешь орать на меня, что я фальшивлю. я буду ворчать, что твой усилитель трещит. шнайдер будет сбивать ритм, а олли — молчать. — он сделал паузу, давая словам улечься. — всё будет как раньше. но… — его большая рука легла на затылок рихарда, притягивая его ближе, пока их лбы не соприкоснулись. рихард замер, а потом из его груди вырвался сдавленный звук — не то смешок, не то вздох облегчения. — идиот.              — твой идиот, — беззлобно парировал рихард. в темноте его глаза блестели. — мы еще повторим?       — если ты не будешь являться мокрый как мышь.       — обещаю являться сухим, — рихард ухмыльнулся и прижался лбом к его груди. — а группа?       — группа никуда не денется. мы ее… — тилль искал слово. — мы ее выносим. вместе. он почувствовал, как рихард улыбается в темноте, прямо у его шеи.       — выносим. звучит многообещающе. страшно?       — всегда, — честно признался тилль.       — и мне. но теперь меньше.       рихард тихо рассмеялся. это был счастливый, беззаботный смех, который редко можно было от него услышать. он понял, что это — его победа. маленькая и пахнущая картофельным супом, но победа.       спустя несколько десятков минут тилль понял, что никак не может заснуть, в отличие от рихарда, который сопел в его шею, обнимая его как обезьянка. тилль медленно высвободился из-под него. по коже сразу пробежали мурашки. он прошел босиком по холодному полу, абсолютно не смущаясь своей наготы. спустя некоторое время и непонятного грохота на кухне, который разбуженный вознёй круспе не распознал, тилль вернулся с бутылкой недопитого шнапса в руке и замер в дверях спальни.       сонный рихард сидел на кровати, подтянув к себе колени. он нашел на тумбочке свои сигареты и теперь курил, затягиваясь глубоко и с наслаждением. дым струился в прохладном воздухе спальни, оседая на старое шерстяное одеяло, которым он был прикрыт по пояс.       тилль нахмурился.       — ты прожжешь моё одеяло, — его голос прозвучал хрипло, но без настоящего упрека. он сел на край кровати, отпивая из горлышка, протягивая бутылку рихарду. тот взял, его пальцы слегка дрожали, когда он стряхнул пепел в самодельную пепельницу из консервной банки.       — оно уже видало виды, твое одеяло, — парировал рихард, но все же отодвинул сигарету подальше от ворса. он сделал глоток шнапса и поморщился. — фу, холодный.       — сам как сосулька, а напитку тепло нужно, — пробурчал тилль, но придвинулся ближе, делясь жаром своего тела. они сидели молча, плечом к плечу, слушая, как за окном затихает дождь.       рихард опять нарушил тишину, его голос прозвучал тихо и неуверенно.       — и… что теперь?       тилль тяжело вздохнул, понимания, что круспе просто так не успокоится.       — что «что»? — язвительно переспросил тилль, хотя прекрасно понимал.       — ну это. все, — рихард сделал неопределенный жест сигаретой, пепел посыпался на простыню. тилль молча стряхнул его. — не будет же теперь… странно?       тилль задумался, крутя пустую бутылку в своих больших пальцах.       — а раньше не странно было? — наконец произнес он. — когда ты вваливался ко мне в три ночи с полусломанной гитарой и требовал записать придуманный во сне рифф? или когда мы мылись в одном душе после репетиции и ты орал, что я всю горячую воду забрал? это было нормально?       рихард фыркнул, но уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.       — это другое.              — это такое же. только теперь ты окурки на мое одеяло кидаешь и пачкаешь мои простыни.       он сказал это так обыденно, так спокойно, что напряжение в плечах рихарда ослабло. тот потушил сигарету и отставил банку.       — значит… так и будет? — в его голосе снова прозвучала надежда, тот самый огонь, что всегда тянул за собой.       тилль посмотрел на него, на этого хрупкого, дерзкого, невероятно талантливого парня, который был его самым большим раздражением и единственной надеждой.       — а как иначе? — он хрипло выдохнул. — кто же еще будет терпеть твое вождение и твои мокрые ботинки на моем полу? и требования петь под одеялом?       рихард рассмеялся, уже по-настоящему, и это был хороший звук. он откинулся на подушку, потягиваясь.       — значит, завтра. с названием. и с новыми песнями.       — завтра, — кивнул тилль.       он снова лег, накрыв их обоих тем самым прокуренным одеялом. рихард сразу прильнул к нему, пристроив голову на его массивном плече, и через мгновение его дыхание стало ровным.       тилль лежал и смотрел в потолок, слушая, как за окном начинает щебетать ранняя, еще сонная птица. было все так же холодно, голодно и непонятно. но теперь он чувствовал это не один. и в этой мысли была тихая, непоколебимая сила.