Ласточка

***

      Просыпаюсь одним утром. Мне было лет… десять? Двенадцать? Слишком рано для моего диагноза. Чересчур рано — обычно оно дебютирует после двадцати и более лет, у женщин вроде с задержкой в пару лет… Я проснулась и во время чистки зубов слышала: — Нет, не так, сильнее три, — не мамин голос и не мой собственный. Я привыкла называть его просто «Чужой». Да, Чужой.       Я подумала, что это просто моя мысль — всякое бывает, порой ведь люди думают о себе от третьего лица и ничего страшного.       Но когда начала внимательнее рассматривать окружающий меня мир, вслушиваться в разговоры болтливых одноклассниц, я заметила, что они замолкали, завидев меня.       Они что-то знают. И молчат. Они точно что-то против меня готовят — так мне говорил Чужой. Да, да, они сговариваются…       Репетиция. Я достаю из сумки свои пуанты. Они разодраны в клочья. Это они, да, конечно, они ведь наверняка это сделали именно в тот момент, когда меня не было в классе… За что, за что…       Я осела на пол. Пуанты — это часть меня. Это покушение на меня, это камень даже не в огород, а прямо булыжник мне в лицо.       Я чувствую, как дышу слишком быстро, слишком часто. Я зла. Чувствую оглушающий звон в ушах и то, как пол подо мной уже не ощущается холодным. Он продавился под моим весом, как будто я проваливаюсь в зыбучий песок. — Это они, они, они тебе это подстроили, — снова Чужой. — Алиса, сделай что-нибудь.       А затем, минут через двадцать, тренерша заходит в раздевалку и одергивает меня: — Алиса, сколько тебя еще ждать?! Ты нам репетицию срываешь! — Простите, но мои пуанты… — я достаю из сумки обувь и протягиваю её тренерше. — Ты итак потратила наше время, не до этого сейчас, — она отдала мне пуанты и я заметила, что они в полном порядке. В порядке. Ни одной царапинки, даже самой маленькой.       Смех, смех, смех, я слышу смех, смех Чужого. — Я говорил, — он смеется надо мной.       Всё обрело резкий контур, пол снова холодный и твердый, а время всё так же утекает, как в песочных часах.

***

      Слухи бешеным бегом разбежались сначала по моему кружку, потом по школе. Что поделаешь — провинция.       Те, с кем я говорила вчера, теперь побаиваются поздороваться со мной. Не то чтобы так не было раньше — нет, кажется, меня избегали всегда.       Сначала — просто избегание. Потом — медленное наступление… Да, я вижу, как они ходят по моей комнате и кидаются в меня камнями… Откуда еще все эти синяки и ссадины могут быть? Да, конечно, они живут и в моей комнате…       Мою маму раздражает то, что я сижу в комнате большую часть времени. Часто пропускаю школу. Её в конец выбесило то, что я вскрыла все плинтусы в комнате и то, что я опустила жалюзи на балконе так, что свет не проходит.       Темнота — значит, безопасность.       Порой, чтобы мне стало легче, я рисую то, что вижу. Но Чужой не одобряет, поэтому я перестала это делать. Он мне часто угрожает и порой запрещает говорить. Это всегда внезапно. Вот сижу я на кухне, разговариваю с мамой, она что-то спрашивает, а Чужой говорит: — Не надо, молчи, молчи или они тебя услышат, — он всегда пугал меня тем, что они могут подслушать мой разговор с мамой, записать его на кассету и распространить по школе.       А завтра я уже обязана буду вернуться в школу, зная, что всё стало хуже. Хуже, чем я думала.

***

      Не могу заставить себя помыться которую неделю. Ладно, какая разница, пойду так.       Сгребла учебники и тетради в одну кучу и кинула в рюкзак.       Иду в школу. Сегодня промозглый сентябрьский день. Ветер тоже словно насмехается надо мной, бросаясь изморосью мне в лицо. Листва грязной кашей хлюпает под ногами. Пара минут и я уже в школе.       От меня отсаживаются друзья. За моей спиной шепчутся. Сначала тихий-тихий мышиный шепот, потом разговор вполголоса, потом в полный голос. Они не скрывают, что презирают меня. Я смотрю по сторонам — столовая. Я в столовой. А почему у меня в тарелке черви?..       Я, выплюнув остатки вязкой массы в тарелку, непроизвольно смахнула её на пол. Грохот разбитого стекла раздался по всей столовой. — Психичка тупая… Опять за свое принялась… Когда её уже в психушку положат… — клубок голосов смешивается в один-единственный, от кого-то такого же, как и я. Сначала просто тень, черная фигура, а потом постепенно вырисовывается человек и его спокойный, мерный голос: — Давай помогу убрать, — это не голос Чужого, это… мой одноклассник? Лой? Не до конца вижу… Но вижу его фигуру, сидящую на корточках и подбирающего осколки.       И чувствую, что пол под ногами проваливается, постепенно. Едкие голоса сливаются в одну неразличимую жижу из звуков. Я ничего не слышу и не вижу. В глазах всё меркнет.       Я падаю!       Крик.

***

      Я просыпаюсь в медпункте. Вижу, что мои свалявшиеся черные жирные волосы распластались по жесткой койке. Чувствую тупую боль в затылке, горечь во рту и неприятное чувство тошноты. Тошноты от самой себя.       Я посмешище, я позор, мне не надо было выходить из дома. Надо было что-то сделать… что-то хорошее… может тогда они оставили бы меня в покое и Чужой затих бы…       Смыкаю руки в замок на животе. Выбеленный потолок блекло смотрит на меня.       Сделав над собой огромное усилие, сажусь на краю койки. А передо мной на стуле сидит нескладный мальчишка, по чьему лицу размазались мелкие каштановые кудри. Форма лица — округлая, больше овальная, вытянутая. Взгляд обжигающих холодом голубых глаз скользнул по мне без особого интереса. — Ты очнулась, — вяло констатировал Лой. По его виду было понятно, что он хочет сказать мне что-то важное, но не решается.       Но я подумала, что будет лучше сказать что-то поперек, поэтому нерешительно начала: — Те черви… Ты тоже их видишь? — с долей надежды спросила я. — Да, конечно, — хотя было ощущение, что он мне врет, Чужой молчал. Он бы подсказал, как и что говорить, но сейчас промолчал. — Послушай, мы с тобой… кхм… особенные. Мы не такие, как эта… — он сделал паузу, подбирая, видимо, более мягкое слово, — масса. Поэтому нас с тобой не любят.       Я предлагаю тебе вот что — мы будем сотрудничать. Не скрою, что я тебе это предложил из своих корыстных и только мне одному известных помыслов, но так будет лучше и для тебя.       Лой выжидательно посмотрел на меня, подавшись вперед на стуле, на котором сидел. — Ну что? Как тебе мое предложение?       Я замолкла, глядя куда-то в пол. Чужой же сказал мне: — Соглашайся, соглашайся немедленно, он тебя будет защищать, он хороший, я знаю.       Голос Чужого звучал в моей голове не столько именно человеческим голосом, сколько звуком льющейся в водосток воды при ливне. Что-то такое, холодное и мерзкое, словно тебе за шиворот вылили кружку ледяной воды. — Ну? — нетерпеливо повторил одноклассник. — Я согласна. Что нужно делать? — Расскажу потом, а пока… — он помог мне встать с койки. — Пока я провожу тебя домой. Родители на работе? — Да. — Замечательно, — его голос звучал сталью, ладонь была словно отлитой из какого-то металлического сплава. — Пойдем.

***

      Мы с Лоем теперь проводим много времени вместе. Мне не так страшно и одиноко — с одной стороны. С другой стороны меня не покидало ощущение, что скоро случится что-то очень плохое. Это дурное предчувствие осело на языке, но я не решилась у Лоя спросить об этом. Я видела и молчала.       И вот, в очередной раз, когда я была у него дома, он протянул мне распечатанные листы. Он говорил что-то о том, что пишет кое-что важное, но держал интригу до конца. — Читай, — сейчас его голос звучал слишком грубым и приказным, так что он смягчил его ставшим привычным обращением, — ласточка.       Я в предвкушении взяла у него листы, скрепленные степлером. На титульном листе красной краской было выведено небрежное «Евангелие ярости». Меня почему-то это рассмешило — до чего глупо это звучало.       Лой это заметил. — Не смейся. Я, возможно, потом поменяю название, если посоветуешь более подходящее, — и, больше меня не отвлекая, я перевернула страницу.       Текст расплывался перед глазами.

      «Понимаете ли, я никогда не хотел жить в том обществе, в котором вынужден жить. Я всегда презирал людей и саму их низшую суть — деградировать. Мозг современного человека деградировал настолько, что ни к чему, кроме деградации, более не способен. Не лучше ли будет вышибить такой мозг из гнилой головы человека, в самом деле?

      Если бог есть, если библия была права, то почему человек, казалось бы, венец творения, пал? Зачем? Они, Адам и Ева, лишили себя всего самого наилучшего, оставив нам, предкам, только болезни, страдания и смерть.

      Есть ли такой бог или это всего лишь ловкий обман народа? Не ради денег, а ради власти. Ну и, возможно, немного денег.

      Если есть в этом мире бог, то этот бог — я. Я — бог и за мной теперь остается право решать, какой части биомусора стоит умереть, просто потому что они точно не будут прогрессировать, а какой — жить, но только в том случае, если они займутся самообразованием, станут сверхлюдьми, о которых писал Ницше.»

      Я же не смогла прочитать и половины текста, но не из-за того, что мне было противно. Легкое недомогание, перед глазами темнеет и плывет. Там были еще и еще страницы таких… размышлений, но я не осилила в виду своего физического состояния.       Я отложила текст рядом с собой и, закрыв глаза, потерла виски. — Всё нормально? — спросил Лой. — Если что, потом прочитаешь, — но его голос был полон нетерпения, он хотел знать, что я думаю об этом.       Я смотрела куда-то перед собой, размышляя над прочитанным отрывком текста. И я поняла, что не чувствую отвращения ни к автору, ни к самому содержанию текста. — Это твой шанс на вечное блаженство, — шептал Чужой, подначивая, — не потеряй его.       Я, сидя на диване, поджала к груди колени. На улице мерной дробью барабанил по крыше дождь. Прошло несколько месяцев с моего знакомства с Лоем, и только сейчас я поняла, что практически ничего о нем не знала.       А он знал обо мне все. Он настоял на том, чтобы я перестала принимать таблетки, потому что хочет, чтобы моё сознание оставалось «чистым, как стеклышко». Максимум, что Лой упоминал в разговоре, так это то, что ему тоже прописывали таблетки, но про диагноз промолчал. Интересно, у него то же, что и у меня?.. Но лучше эту тему не трогать. Единственное, что я поняла, так это то, что у него есть проблемы с агрессией. Впрочем, мы похожи. Поэтому мы держимся друг за друга, лишь бы не утонуть в этой пучине… как он в тексте выразился?.. биомусора.       Лой отошел на кухню, которая находилась чуть дальше маленькой гостиной. Я окинула взглядом помещение.       Маленькая гостиная с старым, желто-серым диваном из которого местами торчали пружины. Напротив меня — камин. Было бы неплохо его затопить, потому что у меня, кажется, коченеют пальцы. Я потерла руки друг об друга и затем засунула их в карманы толстовки. Здесь нет телевизора и даже банального журнального столика — Лой вскользь упоминал о том, что он из небогатой семьи. Тут и освещением служит небольшая керосинка, которую я держала в одной руке, а другой рукой листала его… как это слово называется?.. манифест. В доме нет даже второго этажа, только, разве что, подвал. Лой говорил, что кое-чем занят в подвале, и поэтому меня он туда не пускал. А я и не настаивала. Кухня находилась в небольшом отдалении от гостиной, нужно пройти прямо и направо — там будет небольшая кухня с округлым столом и тремя стульями. Интересно, почему три…       Но мои размышления прервал Лой, стоящий прямо передо мной. — Выпей, — он протянул мне стакан воды и обезболивающее. Заботится. — Спасибо, — я мягко улыбнулась, принимая таблетку и воду. Боль постепенно отходила. Лой же продолжал стоять и сверлить меня своим пронзительным взглядом. Наконец он не выдержал и выпалил, что было для него, как человека неэмоционального несвойственно: — Ну что? Что думаешь? — нетерпеливо, настолько, словно передо мной не семнадцатилетний взрослый парень, а ребенок, инфантильный, глупый ребенок. — Не смей думать о нем плохо, — тут же вклинился Чужой в мои мысли.       Я вздохнула, собираясь с мыслями. Надо как-то его поддержать, наверное, ему сейчас одиноко. — Я разделяю твою идею, — сказала я неожиданно даже для самой себя. — Пора бы… избавиться от фонящих голосов.       Он щелкнул пальцами. — Да, ты права, ласточка, ты абсолютно права! Вот что… — он поумерил свое воодушевление, легка себя обуздывая. Лой нырнул рукой в карман джинс и достал оттуда ключ. Он протянул его мне. Я заметила, что его рука дрожит, дрожит сильно. Раньше не замечала такого за ним. — Ты чего? — спросила, кивнув на его руку. — А это так, ничего, просто… кхм… — он вложил мне в руку маленький ключ, еле ощутимый на руке. — Это дубликат ключа от подвала. Я, ну… Много времени там провожу. А еще, — он достал из джинс другой ключ, — это ключ от входной двери. Тоже дубликат. Заходи так часто, как сможешь.       Я приняла оба ключа, положив их в карманы толстовки. — Нам следует распространить твой манифест, — я посмотрела в сторону все так же лежащего «Евангелия ярости». Пока не придумала новое название. — Разумеется, — согласился Лой. Сейчас он звучит гораздо более мягко и по-доброму. Теперь мы по-настоящему сотрудничаем — вот что он имел в виду полгода назад, когда мы были в медпункте.       На самом деле, если убрать и его манифест, и его социальную отчужденность, то это всё выглядело даже романтично. Разве не мило, когда тебе дают в руки ключ от чего-то сокровенного, от темного уголка чужой души?.. Я улыбнулась самой себе, но Чужой меня одернул: — Не о том думаешь.       Лой сел рядом со мной, положив на колени манифест. Мы сидели в темной гостиной и никто из нас не торопился включить керосинку. Холодно. Здесь холодно и даже немного душно, но головная боль постепенно проходит. — Когда у тебя выступление? У тебя там важный сольный танец, ты говорила, — переводя тему сказал он. — В пятницу, через неделю. — Хорошо… — он кивнул сам себе. — Отлично. Ты… нам надо будет встретиться в среду. — Я не смогу, у меня репетиция, — возразила я, но он перебил: — Нет, сможешь, — он, взяв мои ладони в свои, такие же холодные и металлические, как и в день нашего знакомства. И начал говорить очень-очень быстро, мне даже показалось, что я слышу частое биение его сердца — настолько он волновался. Как помешанный. — Ласточка, пойми, что это очень важно. То, что я готовлю, изменит весь мир, я уверен. Если хотя бы часть людей прочитает мой манифест, то… то будет революция в человеческом сознании, понимаешь? Одним мной все не ограничится… Люди, узнав обо мне, поймут, что они делают что-то не так в своей жизни, что пора что-то менять. Что пора меняться самим и менять других, менять мир. Естественный отбор… Понимаешь, ласточка, ты обязана принять в этом участие. Ты будешь великой, тебя тоже запомнят, ты можешь… ты можешь, да, конечно можешь, добавить что-то в мой манифест, что посчитаешь нужным. Пожалуйста, Алисонька, я тебя умоляю, не отказывайся от такой возможности заявить о себе. Ты же тоже очень, очень особенная, я тебя просто обожаю, — в этот момент он решительно взял мою ладонь, притянул к своим губам и невесомо поцеловал. Я опешила. Он, все еще держа мою руку, продолжил. — Понимаешь, таким как мы нет места в этом обществе. Но мы построим новое. Да, цена велика, но игра стоит свеч, понимаешь?       И, взглянув в его глаза, я не заметила в них отражение его слов — всё такие же холодные, как лед, и глубокие, как Байкал. Бездна. Бездна меня. Отражение меня. Ты такой же, как и я.       Чужой лишь поддакивал на его слова, это очень мешало сконцентрироваться — словно говоришь с двумя людьми одновременно.       Я не отняла у него своей руки, однако и не поощрила его внезапный взрыв нежности. В то же время я понимала, зачем он это делал. Это не романтичный жест, нет, он не любит меня, как любят старшеклассники своих одноклассниц — это не то. Я не могу описать это словами, но похоже на брызги крови. Если сейчас — просто брызги, значит потом будет целый фонтан.       Я попыталась убрать у него руку, но его хватка была цепкой, так что я перестала сопротивляться. — Алиса, Алиса, ласточка, соглашайся. Ты же так красиво танцуешь, у тебя такая пластика, ты само совершенство, я, я… — он хотел сказать что-то вроде «я люблю тебя», но оно было бы лишним здесь. А затем он тут же сменил тон на приказывающий, отсекая всю ту минутную слабость, что у него была мгновение назад. — Ты должна согласиться. И у меня нет выбора. Если я откажусь, то он, разумеется, меня убьет. Или Чужой меня доведет до того, что я сама себя убью. — Ты обязана, соглашайся, соглашайся, иначе ты сама себе так навредишь, согласись на новый мир, на новое царство, на наш бессмертный во всех смыслах дуэт, — в этот момент я перестала различать был ли это голос Чужого или Лоя. — Да, да, да, я согласна, — я сказала это больше отнекиваясь, потому что сильная головная боль вновь вернулась. Главное, чтобы у меня не случилось припадка при Лое. — Спасибо, — в унисон произнес и Чужой и Лой. Он поцеловал мою руку, а затем отпустил её. Снова меняясь в тоне, он неожиданно даже для самого себя, жестко отчеканил, — теперь иди вон из моего дома. Надо побыть одному.       Я встала с дивана, пошла в прихожую, накидывая на себя только куртку — все же, сезон дождей, снега в этой местности не бывает, — и Лой внезапно подошел ко мне, держа в руке манифест: — Возьми. Вычитай и добавь что-то от себя. Это важно, — и отдал мне его в руки. Манифест был написан его корявым почерком, надо будет переписать, и он, видимо, намекнул мне на это. — Пока. — Давай, пока, — он закрыл за мной дверь.       И я ушла, пряча за пазухой его «Евангелие».

***

      Дом. Мама пропадает на работе. Я заперлась в своей комнате на ключ. Единственное освещение — настольная лампа. Рядом со мной — чистые листы, на которые я переписываю его манифест. Стараюсь писать аккуратно, насколько возможно, исправляю орфографические ошибки. Как много ненависти в каждом слове. Как много тишины принесет этот кричащий текст.       Название пусть остается тем же. Для меня это уже не столько «Евангелие ярости» моего одноклассника, сколько ценная реликвия, что-то сокровенное и священное. Тайное знание, в которое он меня посвятил. Я ухмыльнулась, когда добавляла что-то от себя между строк. Теперь мы оба — авторы, революционеры, великие люди. И все узнают об этом в пятницу вечером.

***

      Среда. Я не обращаю никакого внимания ни на учителей, ни на блеклые стены внутри школы — всё потеряло звуки и краски. Апатия. Я умру в пятницу? Я умру в пятницу. Но это всё ради нашей идеи. Ради нее я готова умереть. Нас запомнят, нас услышат, нас заметят — единственные слова, что весь день крутились в моей голове.       Лой не приходил в школу — вероятно, готовится к тому, что он планирует.       Дурное предчувствие и тошнота меня не покидали и с каждым днем всё сильнее настигали меня.       А затем, прямо во время урока, я собрала свои вещи и вышла. Учительница литературы опешила, как и прочий биомусор, сидящий в классе и огрязняющий нашу планету. Но мне всё равно. Я четко и прямо иду к Лою — переписанный манифест со мной. Я потратила много времени на то, чтобы дописать его — порой донимал Чужой и отвлекал тем, что стоял прямо за моей спиной. И страх парализовывал меня на час, возможно, больше. Я по прежнему не пью таблетки, а лишь делаю вид, что пью их, если вдруг мама заподозрит, что их количество не уменьшилось. Но ей всё равно на самом деле. Всем на меня было всегда всё равно. Только Лой действительно старался быть моим другом. Да, Лой и правда хороший парень.       Я достаю из кармана ключ от его входной двери, открываю, не стучась — я больше, чем уверена, что он дома и он один. Он, видимо, был в подвале, поэтому не заметил моего прихода. Я скинула с плеч рюкзак, достала оттуда «Евангелие» и, отперев ключом люк, спустилась по шаткой лесенке вниз, держа манифест в зубах (пришлось). — Ты тут, — он даже не удивился и не испугался тому, что я пришла без звонка и без стука. — Принесла? — Да, — я протянула ему несколько смятые листы. — Нормальный почерк? — Нормальный. Мне тебе нужно кое-что показать, — Лой положил манифест куда-то на тумбу. В подвале было прохладно и тянуло сыростью. И он был весь серый, бетонный и неуютный. Но именно здесь идут приготовления к великому празднику, великой революции, так что надо оценивать не внешне, а внутренне.       Он провел меня вглубь подвала. Тут относительно много места. Под небольшим столом с керосинкой на ней (она хорошо светила, лучше, чем та наверху) стоял большой черный чемодан. Лой выкатил его и, как только лязгнули зубья молнии, он достал оттуда винтовку.       Красивая, черная винтовка. Наверняка очень тяжелая. Я разглядывала с интересом наше средство, наш рупор. — А патроны у тебя к ней есть? — Глупый вопрос, ласточка. Конечно есть, они вон там, — он неопределенно указал на тумбу. — Ласточка, то, что будет в пятницу — очень важно. Будет концерт в честь окончания зимы и… — он погладил меня по плечу, акцентируя мое внимание на его словах. — Постарайся выступить хорошо, ладно? Что бы ты не услышала — не останавливайся. Продолжай танцевать.

«Биомусор, как известно, очень боится смерти. Но я — бог, я выше смерти. Я — бог разрушения, бог ненависти, я всесилен и достоин всяческих похвал. Но серая, клейкая масса нашего общества, разумеется, этого не понимает.

Люди делятся на два типа: боги, вроде меня, и биомусор. Биомусора, разумеется, гораздо больше, чем богов. Боги живут недолго, но и не боятся умирать. Они созданы для того, чтобы исполнить свою священную миссию — очистить — хотя бы немного, хотя бы чуточку — этот мир от грязи, в которую он, подобно свинье на бойне, залег и довольно хрюкает. Пора бы заколоть, пора бы разделаться с теми, кто с этим не согласен, кто мнит себя выше других, кто и есть свинья, лежащая в грязи…»

— Слышишь? Давай обсудим план действий, — он выдернул меня из внезапного и резкого воспоминания текста, который я переписывала ночами, жертвуя сном и рассудком. А был ли у меня рассудок хоть когда-то? Не помню. — Ты выходишь на сцену. У тебя сольное выступление. Ты выступаешь прямо после… «них» — он всегда называл тех, кто меня травит «они». — Ты будешь девятая по списку. Это будет очень красивый перфоманс, если ты не будешь отвлекаться — вбей себе в голову. Вот ты выступаешь, а затем выхожу я, и ты, не отвлекаясь, продолжаешь танцевать. Будет интересно, я тебе обещаю.       Он говорил очень обтекаемо, непрямо, как пуля, которая проходит мимо цели. Но я-то всё понимаю. — Я, пожалуй, пойду, — хотела было уйти, но он сказал: — Хочешь подержать? — и кивнул на винтовку, которую всё еще держал в руках. — Да, хочу, — коротко и ясно. Она оказалась достаточно увесистой, не представляю, как он её спокойно держит и откуда она у него вообще взялась. Но лучше не портить момент. — Везет тебе — не нужно будет такую тяжесть таскать, — он улыбнулся, по-доброму, как будто мы и не об его оружии говорим, а о чем-то простом и понятном. А затем я аккуратно, благоговея, передала ему наш рупор. И Лой положил его обратно в чемодан. — Можешь идти, если хочешь, — мягко и просто. — Да, мне пришлось репетицию из-за этого перенести, — но я не жаловалась, лишь поделилась. Как можно жаловаться, если ты готовишься к чему-то по-настоящему важному?       И, поднявшись наверх, закрыла за собой тяжелую дверь люка, а затем и входную дверь на свой ключ.       Серый и блеклый февраль. И даже снега нет. Какая тоска. Но скоро мир станет ярче и светлее. Весна? И она тоже.

***

Финальная репетиция. Я репетировала так долго, что упала в обморок. Тренерша совершенно не ожидала от меня такого, и, будучи напуганной, она сказала мне, что если я и завтра буду себя чувствовать плохо, то могу не выступать — меня заменит… да не важно, ее имя вам все равно ничего не даст. Я же, почувствовав, что покушаются на мою роль, на мое место, вскрикнула: «Ни за что!», а затем, поняв, что я не одна, извинилась и ретировалась в раздевалку.

***

«Революция невозможна без насилия. То, что я уже сделал — неотвратимое движение вверх, к новому миру, к новым идеям, к новым людям. И в мире не останется мусора в виде пьяниц, в виде безработных, бомжей, в виде проституток и наркоманов — мы их убьем. Насилие — наш рупор, только так мы будем услышаны. Журнакрысы раздерут мой манифест на броские цитаты — пусть. Я знаю, что они это сделают. А пока что возьму оружие… а вот и не напишу, у кого взял. Пусть следствие догадается само.

Итак, я подумал и решил, как бы мне лаконичнее изложить свои мысли. И пришел к выводу, какими качествами должен обладать каждый сверхчеловек:

1. Самосовершенство.

2. Безупречная дикция. Кто будет слушать бога, который не может и двух слов нормально связать?

3. Начитанность, острый и пытливый ум.

4. Обязательный отказ от порнографии и всяких половых отношений. На первом месте — самосовершенство, а ненужное и лишнее — отсечь. Зачем тебе девушки, если ты — бог и вершишь судьбы людей?

5. Твердость и решимость.

6. Ответственность.

7. Готовность к убийству. Всегда, в любой момент.

8. Безупречн…»

      Я уже в гримерной школы, за кулисами. Аккуратными слоями ложится макияж, лаком закрепляются волосы, чтоб ни одна волосинка не выбивалась. Всё выглядит спокойно и обыденно, я ведь уже не в первый раз выступаю. Подумаешь, какое-то там соло перед всей школой — они этого не вспомнят уже на следующий день. А вот Лоя они запомнят, если выживут.       До моего выхода осталось минут пятнадцать. Несколько учениц уже выступили. Подходит моя очередь. Я кладу манифест на видное место. Выхожу на сцену.       Вижу радостные лица взрослых и сверстников. Все встречают меня громкими аплодисментами. Этот звук рикошетит эхом в моей голове, но я сосредоточена на своей одной единственной цели.       Я делаю то, что от меня требуется — танцую. Плавно передвигаюсь по линолеуму сцены, чувствуя, что пуанты мне привычно натирают. Музыка. Классическая музыка играет из колонок. Немного фонит. Мне даже жаль, что она уже скоро стихнет насовсем. И наступит поглощающая жизни тишина. И, разумеется, пока я двигаюсь в такт музыке, совершенно не замечаю, как чья-то темная фигура проскользнула по последним рядам, а потом — выстрел. Он настолько громкий, как если бы кто-то опрокинул парту в помещении с хорошей акустикой. А затем — крики. Но меня это не волнует, танцевать — моя единственная задача.       Музыка была всё громче и громче. Я уже не слышала ни криков, ни выстрелов, только музыка и хорошо отработанный ритм. Раз, два, три, четыре. Реверанс. Танец окончен.       Я оглянулась на зал и поняла, что музыка давно стихла. В воздухе витал тяжелый запах пороха и было пыльно, дымно. А затем я услышала аплодисменты от человека, который всё приближался и приближался к сцене. Он смотрел по сторонам, замечая тут и там разбросанные тела. Кому-то повезло больше — успели некоторые сбежать, кому-то — в разы меньше, и теперь они обмякли в креслах, неестественно вывернулись телом в проходе, а на красной обивке кресел багровели незаметные пятна крови. — Ты молодец, ласточка, — голос Лоя звучал совсем отстранено и глухо, словно он не хвалил меня, а просто утешал. Но он не торжествовал, хотя я думала, что он будет торжествовать. Разве бог, создавая что-то новое, не торжествует, не радуется, не доволен ли собой? Я сошла со сцены и встала напротив него, рассматривая Лоя повнимательнее: черные кудри прилипли к вспотевшему лбу, глаза больше не блестели маниакальным огоньком, потух азарт. Наш с ним «рупор» висел у него на прочном ремне, пересекая грудную клетку — можно опустить винтовку, и руки освобождены. Удобно он придумал. А еще он набил патронами глубокие карманы штанов — хватило на всех. Остался последний.       А затем произошло то, чего я, разумеется, не ожидала — он задыхался. Он пытался вдохнуть, и тут же резко выдыхал, он словно умирал изнутри, разрушался. А затем он опустился на пол и сел, оперевшись на кресло сзади него. Его трясло, его жутко трясло. Он был бледен, по лбу градом стекал пот. Я тут же подбежала к нему, наклонившись. Я заметила, что он не просто плачет, он рыдает. — Ласточка, ласточка, пожалуйста, помоги, — Лой вцепился в мою руку, как утопающий за ветку, и ногтями царапал мне кожу. Он был в остром отчаянии, в очень опасном состоянии. Я видела, что он неестественно изгибался, словно что-то рвало ему грудь изнутри. И тут я услышала Чужого: — Не надо, не подходи и не утешай. Он сейчас сделает то, что должен был с собой сделать уже давно. Отойди и не мешай. Молчи. Молчи, иначе он и тебя застрелит.       И я, всё так же смотря на этого жалкого бога, сделала пару шагов назад. Он взял дрожащими, ослабевшими руками винтовку и, оперев оружие об пол, приставил к подбородку. Краткий щелчок и последний выстрел. Тишина. Я все эти годы хотела услышать тишину, но сейчас она тяжелым весом давила на мою голову, сжимая её, как в тисках. Всё кончено. Аплодисментов не будет. Скоро на место приедет полиция. Манифест я оставила в гримерке на видном месте. Мне не жаль, мне не грустно, мне теперь всё равно. — А ведь он был единственным, кто действительно заботился о тебе, ласточка, — услужливо напомнил Чужой. — Знаю, я знаю, — и спокойным, мерным шагом пошла в гримерку.

Занавес.

***