Нити Крови и Шелка

      Утро началось как всегда… с будильника. Он звенел отчаянно, создавая звон в ушах и гул в голове. Хаюн, сквозь сон понимая, что сегодня воскресенье, а значит будильник она не ставила и ей никуда не нужно идти, повернулась на другой бок, закинув вторую подушку на голову. Наверное, Джисон решил проверить как она после вчерашней попойки. Но что ему не спится? У Ли Хаюн законный, между прочим, вытруженный в течение недели переработок, выходной. И пусть Хан Джисон тоже отдыхает. Она перезвонит ему, когда проспится.       — Хаюн, отключи или ответь. Раздражает, — раздалось сонное хриплое мужское бормотание совсем рядом, заставившее окончательно проснуться.       Хаюн откинула подушку, осторожно, словно боясь оказаться застигнутой врасплох (куда уж больше), приоткрыла глаз, а затем резко распахнула оба, потому что не поверила тому, что предстало перед первым. Тем временем звонок прекратился сам, отчего воцарилась давящая тишина, в которой казалось, что даже моргание было слишком громким.       — Джисон? — осознавая, что совершенно без одежды, Хаюн потянула на себя одеяло, ошеломленно уставившись на лучшего друга, которого никак не должно было быть в её постели, тем более, как ей стало понятно по взгляду на его спину, тоже обнажённого. — Что ты здесь делаешь?       Джисон приоткрыл один глаз с немым вопросом: «Что значит «что»?». Действительно. Разве не видно? Спит. Вернее, спал, пока его не разбудили.       Но ни один из них не успел произнести и звука больше, как раздался новый звонок. Всё так же прикрываясь одеялом и прекрасно осознавая, что это её единственное укрытие от взгляда друга, Хаюн потянулась за телефоном. Принимая вызов, уселась поудобнее, подложив подушку и прислонившись к спинке кровати. На экране высветилось «мама», что в воскресное утро было очень неожиданным.       — Алло? Доброе утро, мам, — Хаюн едва не начала заикаться на последнем слове, потому что её взгляд направился на вторую половину кровати. Там всё ещё неизвестно по какой причине лежал её давний друг, сокурсник и «жилетка», подставляющий своё мужское плечо, когда её очередная «вечная любовь» или «это тот самый навсегда» оказывались вне зоны действия сети или игнорировали звонки и сообщения, показывая всем своим видом, что любовь не вечна и не навсегда. И этот самый друг смотрел на неё с лёгкой улыбкой на губах, а на его лице отпечатались складки от подушки, а подтянутое обнажённое тело… прикрывало одеяло, которое Хаюн чуть окончательно не стянула своими телодвижениями за телефоном.       Пытаясь вспомнить, что произошло прошлым вечером и как она напилась до беспамятства, что позволила лучшему другу, которого никогда не собиралась выводить из френдзоны, оказаться в собственной постели, Хаюн слушала, почти не вникая в то, что говорила ей мама. Монолог матери был коротким, по завершении которого Хаюн ответила:       — Хорошо, я постараюсь, — и повесила трубку.       — Ну, доброе утро, что ли? — Джисон подвинулся поближе, больше закрываясь одеялом, но тем самым почти касаясь Хаюн, отчего она почувствовала прилив жара к щекам.       — Д-доброе, — выдохнула она, сглотнула вдруг собравшийся в горле ком, но, придя в себя, быстро заговорила: — Почему ты здесь? — Джисон открыл было рот, но Хаюн не дала ничего сказать. Широко открыв глаза, словно осознание произошедшего ночью дошло до неё только что, продолжила: — Только не говори, что мы с тобой это… Того самого… Нет, не может быть… Мы же друзья, Джисон.       — Хорошо, не скажу, — усмехнулся он, потягиваясь, словно произошедшее для него было обыденным. — Теперь выгонишь меня? Прекратишь дружбу? — в последнем вопросе прозвучала горечь. Не дожидаясь ответа, Джисон выбрался из-под одеяла, абсолютно не стесняясь своей наготы, и направился в ванную. — Только душ приму, если ты не против.       — К-кон-нечно, п-прими, — внутренне отругав себя за дрожащий голос, произнесла Хаюн, не в состоянии оторвать взгляда от широкой мужской спины — ниже она старалась не смотреть, хотя подтянутые ягодицы так и просились, — пока дверь в ванную не закрылась.       И как теперь относиться к произошедшему? Как продолжить дружбу? Сделать вид, что ничего не было? Вести себя как раньше? А было ли что-то? Можно же считать, что не было, если она ничего не помнит? Эта мысль мелькнула в голове, и Хаюн с тоской осознала, что вряд ли получится.       Похмелье дало о себе знать звоном в ушах и треском в голове. Ахнув от боли, Хаюн встала, натянув на себя халат, и направилась на кухню, где в холодильнике должно было быть лекарство. Она, проверив наличие воды в чайнике, включила его. Достала яйца и бекон. Не может же она оставить друга без завтрака?       Бывало и раньше, что после пьяного вечера они оказывались либо у неё, либо в квартире Джисона, в зависимости от того, кто трезвее, чтобы внятно назвать адрес таксисту. Но никогда не просыпались в одной постели, а тем более без одежды.       Вчера они сидели у нее. Она снова жаловалась на свою жизнь, неудачную любовь (какую по счету?), сверхнагрузку на работе. Ей хотелось напиться вхлам. Что она и сделала, раз ничего не помнила. Вопрос «как теперь быть?» не переставал крутиться в голове, пока Хаюн готовила яичницу, нарезала овощи в салат и ожидала Джисона из ванной. Самой-то тоже хотелось побыстрее оказаться под освежающими струями воды.       — Хаюн, здесь нет полотенца, — донеслось из-за приоткрывшейся двери ванной.       Квартира-студия тем и прекрасна, что из любой точки помещения всё видно и слышно. И как Джисон мог быть таким равнодушным? Проснулся как ни в чём не бывало, поведение тоже было обычным. Может быть, для него произошедшее между ними ночью было неважно и только Хаюн пыталась найти в этом скрытый смысл?       — Сейчас, — ответила она, направившись к шкафу и достав два больших полотенца. — Ещё десять минут назад ты, не смущаясь, продефилировал в ванную, — попытавшись показать свое равнодушие, не смогла не подколоть она, протягивая полотенца сквозь щель, хотя сама понимала, что была не готова увидеть Джисона даже в одежде, а не только без неё.       — Не хочу смущать себя, — апеллировал он, открыв дверь и представ перед Хаюн в повязанном на бедрах полотенце. — Вдруг набросишься, как ночью.       И как он может так спокойно говорить? Всё же для Джисона произошедшее не имело значения? Ей тоже стоило проще к этому отнестись?       — Тоже мне, было бы на что набрасываться, — звучало неубедительно, и Хаюн это чувствовала по взгляду друга, но он ведь просто друг?       Она шмыгнула в ванную, закрыв за собой дверь, пока не получила какую-нибудь колкость в ответ, на которую сама не найдёт, что сказать. Её щеки пылали. Неужели она начала по пьяни приставать к лучшему другу? Ну да, конечно, Джисон бы никогда не начал первым. Да и Хаюн была уверена, что он в ней видит друга, а не женщину. Это всё соджу. Вся проблема в проклятом алкоголе. Всё. С этого дня Хаюн больше пить не будет. Ни капли. Ни грамма. Она себе твердо пообещала…       — Твои вещи там же, где и всегда, — сказала она через дверь, прежде чем включить воду.       Её сменная одежда хранилась в его квартире, а его — у неё. Всё благодаря тем самым случайным ночёвкам раз в месяц-два, когда один из них самостоятельно не мог добраться до собственного жилья, оставаясь в квартире второго.       Не задерживаясь долго в душе, Хаюн, завернувшись в полотенце, вышла, застав Джисона сидящим за столом, который сам же и накрыл для завтрака.       — Ты приготовила на двоих, значит я могу остаться, — то ли спрашивая, то ли констатируя факт, сказал Джисон.       — Нет. Я теперь ем за двоих, — съязвила Хаюн, но только через мгновение до нее дошла двусмысленность фразы, намекающей на беременность.       Спрятавшись за дверцей шкафа, чтобы одеться, Хаюн впевые не могла определиться, что надеть. Обычно она хватала первые попавшиеся футболку и шорты, но сейчас это казалось для нее слишком откровенным. Затянувшаяся пауза вынудила ее выглянуть из своего укрытия и посмотреть на Джисона, который вдруг стал серьёзным и задумался, словно вспоминал или прикидывал в уме, кто мог быть отцом ребенка.       — О чем задумался? Ешь давай, а то остынет, — хихикнула она. — Конечно, вторая порция тебе. С каких пор не понимаешь шуток? — Хаюн говорила, стараясь скрыть собственную неловкость. Ей даже была не столь ясна причина собственного смущения: то, что она ничего не помнила, или то, что между ними случилось ночью, чего априори не могло быть между друзьями? А хотела бы она помнить? Хотела бы она не быть пьяной на тот момент? Ответов у неё не было. Да и голова всё ещё гудела, мешая думать.       Наконец надев самую большую футболку и обычные джинсы, Хаюн заняла своё место за столом, отпила кофе, заботливо сваренный Джисоном, как она любит, и взяла в руки палочки, стараясь не смотреть на него. Каким-то он казался ей другим этим утром, за этим столом. Каким-то правильным, что ли… уместным. Надо было сесть рядом, чтобы не приходилось прятать от него взгляд? Тогда бы он подумал, что Хаюн хотела быть ближе? Почему же было так неловко-то, а?       Джисон молчал, кажется, тоже что-то обмозговывая, но поднимая глаза, Хаюн постоянно сталкивалась с его взглядом. Неужели он неотрывно на нее смотрел? А его взгляд всегда был таким глубоким, словно окунаешься в бездну, а на дне можно ухватить звезду или самой утонуть?       — Хочешь обсудить произошедшее? — наконец, Джисон прервал молчание, перестав жевать. — Кажется, мы всегда открыто обо всем разговаривали.       — Но мы раньше никогда не спали вместе и никогда не обсуждали наши взаимоотношения, — Хаюн постаралась открыто выразить свои мысли, но это давалось с трудом.       Джисон знал о ней всё: номер ID, код от двери, пароли соцсетей. Частенько напоминал ей о приближающейся менструации, чтобы не забыла положить в сумку обезболивающие и тампоны. В общем был скорее подругой и старшей сестрой. Ну, старшим братом… Но ведь с братьями не спят. Сколько же она выпила вчера, что дошло до такого?       — Теперь есть повод обсудить, как считаешь? — выгнув левую бровь дугой, спросил Джисон. Его спокойствие было привычным, но между ними словно был не стол, а стена, которую Хаюн невольно воздвигла.       — Говори, я слушаю, — согласилась она, внутренне молясь, чтобы этот разговор можно было отложить. Она ещё не решила для себя, как относиться к произошедшему, так как же она ответит что-то Джисону?.       К её облегчению, которое наверняка не скрылось от продолжающего на неё смотреть Джисона, снова раздался звонок. Хаюн взглянула на экран: «мама».       — Прости, я отвечу, — сказала она и, заметив одобрительный кивок, нажала на кнопку: — Да, мам?.. Нет, я ещё завтракаю… Мне самой? Хорошо… Да. Поняла… Потом позвоню. Да… Обязательно. Пока.       — Что-то случилось? — обеспокоенно поинтересовался Джисон, сам слегка хмурясь, тем самым отзеркаливая озадаченное выражение лица Хаюн.       — Ты же помнишь, что два года назад умерла моя бабушка? — спросила Хаюн и продолжила после кивка: — Мама сначала не хотела продавать её ханок. Но оказалось, что всю землю вокруг выкупила какая-то компания. Остался только этот дом помехой для строительства.       — И?       — Мама хочет, чтобы я поехала и разобрала вещи. Что выбросить, что сохранить как память и привезти маме. Она хотела поехать со мной, но появились какие-то дела. Теперь мне придётся разгребать всё самой, потому что через пару дней дом снесут.       — Поехать с тобой? — спросил Джисон, когда Хаюн вновь принялась за завтрак, закончив свою короткую речь.       Она перестала жевать, задумавшись. Взять его с собой? Не добавит ли это ещё большей неловкости? Вообще ее отношения с мужчинами всегда складывались по одному сценарию: кино, ресторан, цветы, пара свиданий, ночь любви, расставание. Словно замкнутый круг, словно проклятие. Единственный мужчина, разорвавший сценарий — Хан Джисон. Кино они смотрели дома, ресторанам предпочитали кафе, цветы он ей не дарил, их встречи свиданиями не назвать, ночь любви… Хаюн даже не помнила, что было ночью, о какой любви могла идти речь. Интересно, что помнил Джисон?       — Поехали, если не занят, — согласилась она, убирая пустую посуду в раковину.       Решили поехать на его машине, более приспособленной к просёлочной дороге, которая наверняка была размыта прошедшими недавно дождями.       Дорога заняла пару часов, в течение которых разговор не клеился: оба были непривычно задумчивыми. Тишину в салоне нарушало лишь монотонное урчание мотора и ненавязчивая тихая музыка, лившаяся из автомагнитолы.       Хаюн впервые задумалась о своих прежних отношениях с мужчинами. Почему она так быстро уставала от отношений? Почему все казалось каким-то плоским и выцветшим? Ведь ещё ни разу ее не бросали. Всегда она уходила сама, стоило после проведённой вместе ночи хотя бы одному её сообщению или звонку остаться без ответа, а затем заливала горе алкоголем в компании лучшего друга, что снова не то и опять не так. Почему с ней такое происходило? Часто женщины ищут в партнёре кого-то, похожего на отца. Об этом Хаюн читала. Но ее отец никогда не проявлял особой ласки ни к ней, ни к матери. Он был трудолюбивым, обеспечивал семью. Они жили в достатке. Но отец всегда был отстранённым, молчаливым, да и мама не была той, с которой хотелось бы делиться своими секретами. Но ведь у мамы был только папа. А сколько в жизни Хаюн было мужчин, с которыми не сложилось? И только Джисон вот уже лет десять был всегда рядом. Но Хан Джисон — друг. Хаюн никогда не думала о нём иначе, а с сегодняшнего дня запретила думать об этом. Решила, — единолично решила, надо сказать, — что сделает вид, будто прошлой ночи не было. Только вот у Джисона об этом не поинтересовалась. Был ли согласен забыть он сам? Помнил ли он вообще, что и как произошло?       И если всё же ориентироваться на отца, то ни один её бывших ухажёров не был хуже. Каждый был обеспечен, хотел завести семью, был надёжным и уверенным в себе. Так что же было не так? Что с Хаюн было не так?       — Приехали, — сказал Джисон, заглушив мотор. Хаюн, глубоко ушедшая в мысли, вздрогнула.       Она вообще не заметила, как городской пейзаж сменился на трассу, а затем и на маленькую деревеньку старых, заброшенных ханоков. Когда-то здесь наверняка кипела жизнь, а теперь остались только покосившиеся крыши, которые уже на самой окраине начали сносить: вдалеке были слышны звуки гремящих и урчащих машин.       — Уже? — удивилась Хаюн, оглядываясь и открыв дверцу машины, чтобы выйти.       — В какой-то момент я подумал, что ты спишь, так непривычно тихо ты сидела, — ответил Джисон, тоже выбравшись из авто.       Перед ними предстал давно заброшенный ханок, который построил ещё прапрадед Хаюн по материнской линии, Нам Джихун. О нём она знала лишь то, что вместе с прадедом, Ким Ёнджуном, он погиб во время японской оккупации. Но бабушка, Ким Миран, не любила говорить ни о собственной матери, ни об отце, ни о деде. Сколько бы ни любопытствовала маленькая Хаюн, бабушка до самой смерти при просьбе что-то рассказать из прошлого плотно сжимала губы, пытаясь скрыть подступившие слёзы не то тоски, не то обиды, и либо уходила под благовидным предлогом, либо переводила тему. При этом мама Хаюн лишь равнодушно пожимала плечами, словно состояние матери ей было совсем не интересно. Деда же Хаюн и вовсе не знала. Его не помнила даже мать. Он погиб во время Корейской войны, кажется, ещё до её рождения.       Чем старше становилась, Хаюн всё больше отдалялась от бабушки Миран и мамы, чаще проводя каникулы у родителей отца. «Твоя бабушка Миран всегда была странной», — обронила на похоронах бабушка со стороны отца. Почему-то именно сейчас, стоя перед этим домом, Хаюн вспомнила эти слова. Сердце охватила непонятная тоска. Этот ханок никогда не был ей дорог, но пришедшее осознание того, что он был частью её жизни, немалой долей семейной истории, и скоро бесследно исчезнет, проявилось навернувшимися на глаза слезами.       — Что с тобой? — с заботой в голосе спросил Джисон, но Хаюн лишь шмыгнула носом, стараясь справиться с нахлынувшими эмоциями. — Иди сюда, — притянул её к себе, и она, уткнувшись в широкую грудь, почувствовала обволакивающее тепло и запах родного человека, услышала спокойное сердцебиение, а поглаживание по голове и поцелуй в макушку дали понять, что между ними всё по-прежнему, словно и не было прошлой ночи.       Простояв так пару минут, снова молча, Джисон отстранился.       — Пойдем в дом. Там, скорее всего, немало работы, — предположил он. — Что именно ты хочешь оттуда забрать?       — Даже не знаю, — ответила Хаюн, переступая порог. — Так давно здесь не была, что почти ничего не помню. Последние годы бабушка жила с мамой, ты же знаешь, и ханок пустовал. Никому не было до него дела. А тут вдруг мама решила разобрать вещи.       Хаюн ощутила трепет и новую волну тоски, накрывшую сердце. Вдруг ей не захотелось заходить, не хотелось ковыряться в старых вещах, которые, возможно, хранили о чем-то память и были дороги бабушке. Но ведь раньше Хаюн не испытывала подобных чувств.       «Что с тобой не так? Что со мной не так? — зазвучали в голове слова Сынмина, которому накануне предложила расстаться. — Пожалуйста, подумай ещё. Всё же было хорошо».       Действительно, всё было хорошо. И с Сынмином, и с Хёнджином, и с Чанбином… Но в какой-то момент просто будто щелкало в голове, в сердце, в душе… Хаюн даже не знала, где именно. Переключалось где-то внутри… и тёплые чувства к молодому человеку исчезали, словно их и не было. Оставалось раздражение, ощущение зря потерянного времени и… чувство неполноценности. А ведь казалось, что именно в этот раз навсегда… Почему именно с ней такое происходило? Словно невидимая рука направляла ее, каждый раз уводя от настоящей близости, от глубины, от того, что могло бы быть по-настоящему своим. Она всегда была той, кто уходил первым, хотя казалось, что проведённая вместе ночь должна была сблизить и передвинуть отношения на новую ступеньку вверх. Но происходило обратное, но Хаюн не могла сказать, что её что-то разочаровывало в постели, если именно после этого она заявляла о разрыве. Но каждый раз ей казалось, что переспали с молодым человеком, с которым ещё вчера хотела связать жизнь, но в итоге будто это была вершина лестницы с которой только обрыв вниз. И каждый раз после этого опустошение было сильнее, чем горечь расставания. Но почему, Хаюн не то что не могла найти ответ, она только сегодня задумалась об этом.       Хаюн постояла немного в пороге, будто ей нужно было набраться смелости. Посмотрела на Джисона, который подбадривающе кивнул и, расположив ладонь на ее спине чуть выше талии, подтолкнул вперёд, сам шагнув внутрь. Но Хаюн резко развернулась, зашагав обратно к машине.       — Давай в другой раз? Не хочу сегодня этим заниматься. Или вообще, пусть мама приедет и занимается этим. У меня и так дел много, а сегодня мой единственный выходной, — оправдалась она, когда догнавший ее Джисон недоуменно посмотрел на нее.       — Мы для этого проделали весь этот путь? — негодование загорелось огнем в его глазах. Джисон не повышал голоса, но говорил как с капризным ребенком: — Ли Хаюн, ты сама сказала, что дом снесут через два дня. Когда же ты собираешься вернуться? Завтра рабочий день. — Он взял её за плечи, заставив посмотреть себе в глаза. — Между прочим, сегодня и мой выходной тоже. И я его уже потратил на то, чтобы помочь тебе. А теперь мы просто так уедем? Да что с тобой сегодня?       И снова этот вопрос. Да если бы Хаюн знала, что с ней! Вчера, позавчера, месяц назад, два года назад, да и сегодня тоже…       — Джи… Я не знаю, — растерялась она. — Что со мной не так? Ты мне скажи…       — Только не плачь, — предостерегающе выставил он палец вперёд, видя, что глаза подруги на мокром месте. — Может, тебе стоит записаться к психологу или психотерапевту?       — Я не псих! — ударила она его по груди, надув губы. — Но почему всё так в моей жизни? Почему?       Джисон и сам был не знатоком женской психологии. Он влюбился в Хаюн ещё на первом курсе университета, но она как-то сразу его зафрендзонила, что вот уже десять лет дальше не двигалось. Чем считать прошлую ночь он и сам не знал. Они выпили. Много. В какой момент его переклинило и он потянулся за поцелуем, Джисон и сам не очень-то и понял, но Хаюн ответила, не остановила. Он прекрасно понимал, что оба пьяны и наутро будет неловко, но тормоза слетели в тот момент, когда она прошептала: «Хочу тебя». Он бы в подробностях рассказал ей, как всё было, как ему понравилось и как бы хотелось повторить. И не раз. И всю жизнь повторять, называть нежными словами, просыпаться каждое утро в одной постели, создать семью…       Но вот она стояла перед ним, почти в объятиях, ничего не помнящая (или делающая вид, что не помнила) о прошлой ночи, но почему-то пыталась сбежать ещё и от старого ханока.       — Разве кто-то сказал, что ты псих? — спокойно спросил Джисон. — Говоришь, что хочешь разобраться в себе, вот я и предложил обратиться к специалисту. А сейчас давай всё же сделаем то, для чего приехали. Если честно, то не хочу потом выслушать твои жалобы на тётю Чонха, что она снова ворчит из-за того, что ты не выполнила её просьбу.       — Мама всегда ворчит и всегда недовольна, что бы я ни делала, — буркнула Хаюн, но направилась обратно к двери ханока.       Внутри было пыльно, что сложно дышать, пахло сыростью и старым деревом, половицы скрипели, как в дешёвых хоррорах.       Первым делом Хаюн направилась в спальню бабушки. Ценностей там никаких не должно было остаться, но, возможно, могло найтись что-то памятное.       — Я посмотрю в комоде, а ты — в шкафу, — скомандовала Хаюн, глубоко вдохнула и закашлялась от пыли, поднявшейся, когда она смахнула вязаную салфетку с комода. — Боже, нужно было маску надеть. Задохнуться же можно, — пыхтя, проговорила она, отмахиваясь от пыли, как от мух.       — Тут столько старья. Может быть, есть антиквариат? — предположил Джисон, а потом громко чихнул.       — Вряд ли, — отозвалась Хаюн, перебирая старые счета, чеки, записные книжки, выдвигая ящик за ящиком.       — О, фотоальбом, — воскликнул Джисон, достав со шкафа пыльную вещь в кожаном переплете. Снова чихнул, когда попытался, стирая пыль, разглядеть цветочный орнамент, выбитый на обложке. — Интересно, тут есть твои детские фото? Было бы интересно глянуть, наверняка самые компрометирующие ты не показывала никому, — хитро посмеялся он, рандомно раскрывая альбом, из которого вдруг вылетела очень старая, потёртая и помятая фотография. Джисон поднял ее, рассматривая со всех сторон. На ней был изображён молодой мужчина в японской военной форме, а сзади подпись на японском: «Для Сунхи. На память о незабываемом вечере. Танака Кёдзи». — Смотри. Кто это?       Хаюн обернулась, чтобы посмотреть на снимок в руках друга.       — Нам Сунхи — моя прабабушка, — сказала Хаюн, а затем хмыкнула: — Никогда не слышала в нашей семье о японцах. Бабушка Миран избегала эту тему. Но, судя по всему, прабабушка была знакома с этим офицером. Или он… приударил за ней? — за сомнением и настороженностью в голосе, последовал пристальный взгляд на лицо на фото.       Чем больше Хаюн смотрела в глаза изображённого на старом снимке японца, тем сильнее ее охватывала непонятная дрожь, а тело обдавало морозом, хотя на дворе было лето. Ей вдруг показалось, что что-то в его чертах было знакомым, но имя абсолютно ни о чём не говорило.

**********

      — Сунхи, как же ты выросла, дочка, — мама погладила по голове самую младшую из своих детей — последнюю, которая покинет отчий дом, выйдя замуж.       — Думаешь, семья Ким будет хорошо ко мне относиться, матушка? — улыбнулась Сунхи, краснея. В глазах были и страх перед будущим, и надежда на лучшее, и интерес к неизведанному, и грусть расставания с детством и родителями, хотя и жить будет в доме родителей мужа совсем недалеко от отчего ханока.       — Надеюсь, что ты будешь покладистой и им не к чему будет придраться, — проговорила мама, вновь приступая к вышивке: осталось совсем немного, и приданое для дочери будет готово.       Настали трудные дни, а свадьбы не справляли с былым размахом. Из-за японцев, которые всячески унижали коренных жителей оккупированной страны, иногда было сложно найти даже простые продукты, чтобы прокормиться. Отец Сунхи, Нам Джихун всячески старался обеспечить свою семью, пытаясь не прогнуться под новую власть, будучи истинным патриотом. Поэтому когда руки Сунхи попросила для своего старшего сына, Ёнджуна, более обеспеченная семья Ким, он не раздумывая, согласился.       Сунхи и Ёнджун росли чуть ли не в соседних домах, часто пересекались то на улице, то на рынке. И Сунхи даже была рада, что именно красавец Ёнджун стал её женихом, а не кто-то, кого она никогда не знала. И жить она останется в родной деревне, сможет часто навещать родителей. Видя жизнь старших сестёр, которые вышли замуж далеко от родного дома, навещали редко, к себе не звали, а приезжая, казались несчастными, Сунхи боялась для себя той же участи. Но надеялась, что её семейная жизнь станет счастливой, ведь Ёнджун выглядел добрым, не пьянствовал, работал в городе. Ничего не предвещало беды…