Семья

Оливер хмурится, ощущая лёгкое прикосновение к своим волосам, явно неуложенным, торчащим в разные стороны после долгих рабочих дней. Он определённо побил все рекорды своих переработок за эту неделю, поэтому сейчас чувствовал себя выжатым, даже болезненным. Голова болела, руки и ноги просто не поднимались, а глаза слипались сразу же, как он касался головой подушки. Но это прикосновение он почувствовал, сразу улыбаясь и открывая глаза. — Как ты? — тихо спрашивает Рома, заправляя выбившиеся волосинки за ухо, чтобы получше разглядеть бледное лицо. — Уже лучше. — сразу же кивает Петти-Браун, ластясь под приятные прикосновения. Морозов с мягкой улыбкой его разглядывает, уставшего и нежного. Рома чувствует, что он горячий, видимо, от переутомления поднялась температура, ничего, это пройдёт, такое уже бывало. Это не радует блондина, но уговорить Оливера не работать равноценно смерти для последнего. Русский смотрит в его глаза, замечая, какие они тусклые, не синие, цвета неба, а тусклые, будто смешанные с жёлтым, выцветшие. Такой цвет они приобретали, когда Оливер на самом деле физически не мог справиться с собственным состоянием: он сам бледнел, глаза выцветали, руки едва поднимались, а конструктивного диалога можно было от него не ждать. Он ещё какое-то время сидит рядом, поглаживая мужчину по спинке, замечая, как тот постепенно засыпает, проваливаясь в сладкую дрему. --- Морозов застывает, невольно пялясь на мужчину снизу. Взгляд отвести не может, когда смотрит в его глаза, тонет в них глубоко и надолго. Он синие, синие как тёмное небо. Багровая тень похоти, затмевающая радужку только больше придавала им шарма. Рома и не заметил, когда тот перехватил его ноги покрепче. Очнулся от этого пленящего взгляда только тогда, когда Оливер продолжил толкаться в жаркое нутро, быбивая из него отрывистые стоны. Блонлин жмурится, выгибаясь в спине, чувствуя, как глаза становятся важными от переизбытка эмоций. Петти-Браун горячий, горячий настолько, что русский не может выдержать собственного желания. — Оливер… — шепчет он, требовательно протягивая руки вперёд, замечая на устах американца довольную улыбку. — Yes, my love. — наклоняется он к Морозову ближе, одаривая жаркими, присваивающими поцелуями, шепча грязную похвалу ему на ухо, поглаживая в особо чувствительный местах. Этот цвет его глаз, цвет страсти и похоти, и правда сводит Рому с ума. --- — Оливер! — он прыгает в воду, не думая о том, что будет дальше. Место не то чтобы глубокое, но абсолютно непрозрачная вода не внушала Петти-Брауну никакого доверия ещё до того, как они разместились тут. Рома был уверен, что если американец будет на берегу, то ничего не случится, по крайней мере, он точно сможет постоять за себя в битве против этой несчастной жидкости. Оливер не собирался отходить далеко от берега в воду, он честно заявил, что только помочит ножки и понаблюдает за речными улитками, однако в попытке сорвать для Ромы кубышку, резко ушёл под воду, потеряв дно. Блондин нырнул следом, моментально открывая глаза под водой, выискивая американца, который всеми силами пытался выплыть, но только нелепо размахивал руками и ногами в панике. Рома подхватил его под плечи, резко выныривая, глотая ртом воздух. — Оливер! — крик оглушает растерянного Петти-Брауна, заставляя мгновенно замереть. — Всё хорошо, — шепчет ему русский, разглядывая испуганные глаза с оттенком такого бледного фиолетового, напоминающего мёртвую кожу. — Просто держись за меня, хорошо? Всё в порядке. — Рома радуется, что Оливер не топит их двоих, хотя чувствует, как американца потряхивает от страха. Когда они оба касаются ногами дна, Петти-Браун не расслабляется, может быть немного, но отцепляться от Ромы не спешит, поэтому тот доводит его до берега, позволяя спрятаться носом в своей шее. — Сильно испугался? — успокаивающе спрашивает Морозов на берегу, уже вытирая его мокрые волосы полотенцем, взъерошивая и без того кудрявые пряди. Оливер, что до этого молча сидел, опустив голову, неловко поднимает глаза, которые до сих пор отливают этим оттенком страха. — Мгм. — кивает он, виновато отводя взгляд в сторону. Рома облегчённо усмехается, замечая, как тот хмурится, а глаза постепенно снова наливаются синим цветом. — Цветок утонул. — Спасибо, что не мы вместе с ним, — комментирует Рома, пожимая плечами, но отрывается от своих раздумий, когда Петти-Браун тянет его на себя за одежду, обнимая, устраиваясь лбом на шее, так крепко, что блондин какое-то время даже неловко улыбается, но затем всё понимая, сразу обнимает его в ответ, посмеиваясь. --- — Это было так задумано. — сразу уверенно говорит Морозов, выставляя руки в боки, смотря на абсолютно плоский хлеб на противне. Оливер начинает смеяться, искренне и так звонко, что Рома недовольно его оглядывает. — Что смешного? — Ничего, — пытается отдышаться Петти-Браун, до сих пор посмеиваясь. — С каких пор хлеб пекут в такой плоскости? — он проводит рукой над поджаристой корочкой. Рома закатывает глаза. — Может, это просто сложный бутерброд, — бурчит он. — Что ты вообще можешь в этом понимать? — Думаю, я знаю теорию, — приближается к нему Петти-Браун, обнимая за талию, всё-таки заставляя заглянуть себе в лицо. — Немного практиковался, но я впервые вижу, чтобы кто-то пёк плоский хлеб для бутерброда. — Он снова смеётся, но Рому это уже совсем не задевает, когда он видит в глазах любимого этот яркий и тёплый оранжевый, словно лучик солнца. Этот оттенок счастья и самого заставляет невольно улыбнуться. --- — Ха! — победно, и как-то очень коварно смотрит на него Рома, скрещивая руки в замок, опираясь на них подбородком. — Какая печальная для тебя моя победа. — выделяет он себя. — Готовься, дорогой, готовься. — Оливер сначала неловко смеётся, а затем, опуская карты, сдаётся. Роме всегда удавалось обвести его как дурака вокруг пальца, когда дело касалось покера. Сколько угодно он мог запоминать карты, но Морозов всегда видел его насквозь. — Что бы мне такого выбрать, — задумчиво тянет он, пока Петти-Браун нежно улыбается, смотря на до безобразия довольного собой парня. Рома не сразу замечает на себе этот тёплый взгляд, но когда видит, на некоторое время забывает о своих раздумьях, невольно улыбаясь. Голубизна его глаз становится нежной, розоватой, словно сладкая вата, а сам он будто теплеет. Блондин посмеивается, поднимаясь из-за стола, не выдерживая этого мягкого оттенка любви. — Что-то не так? — спрашивает его Оливер, когда тот деловито подходит совсем близко. — Сегодня я заберу у тебя все поцелуи. — демонстративно и легко чмокает его в губы Рома, заставляя улыбнуться, вскидывая брови. — Весь твой. — приобнимает его за талию Оливер, устремляя глаза в лицо сверху, любуясь им. — И не только сегодня. --- — Оливер? — Рома аккуратно открывает дверь в его кабинет, радуясь, что та не скрипит, как в этих странных фильмах ужасов. И без того было не по себе, как будто открывает дверь в бездну, какую-то пучину отчаяния и боли, что сдавливает тисками горло, не позволяя дышать. Мужчина тихо стоит напротив своей расчерченной доски, разглядывая её, совсем не бегая по информации глазами. — Неверно, — коротко говорит он, отрывая один из листов бумаги, разрывая его на части, оставляя эти клочки на полу. Морозов не решается подходить ближе ещё какое-то время, но затем всё же берёт себя в руки. — Всё это неверно. Снова. — очередные обрывки летят на пол, заставляя Рому вздрогнуть. — Ты уверен? — блондин не живёт ничего, просто хочет взглянуть, от чего так нужно избавиться Петти-Браун, но когда поднимается обратно с колен, подобрав листочки, невольно натыкается на взгляд Оливера, что заставляет его застыть, сжав листы в руках плотнее. Его глаза не выражали ничего, слишком яркие для пустых глаз и слишком бездомные для такого вызывающего цвета. Красный, алый словно кровь, оттенок злости. Оттенок чистой ненависти. Морозов делает шаг назад, когда американец разворачивается к нему всем телом, смотря сверху. — Уверен ли я? — спрашивает он больше риторически, но Рома всё равно приподнимает плечи от напряжения. — Да. Уверен. — абсолютная тишина в его глазах пугала русского до дрожи, до такого ужаса, что он едва мог стоять на ногах. Он никогда раньше таким его не видел, таким холодным и бесстрастным, казалось безразличным, но это не так. Ненависть, именно так выглядела ненависть в его глазах. — Оливер… — наконец выдавливает из себя Рома, чувствуя, как этот яркий, напоминающий холодную кровь взгляд пронзает его насквозь, ощущая, как ноги немеют. Давно он не испытывал такой страх, со времён войны, поэтому сейчас абсолютно растерянно бегает глазами по его лицу, пытаясь зацепить хоть одну эмоцию, но не находит ничего в этом тихом лице. По щекам катится что-то мокрое, что совсем не способно вывести его из этого состояния. — Рома? — глаза американца сразу вспыхивают этим небесным синим, оставляя от крови только след в памяти. — Хэй, ты чего? — он произносит это встревоженно, и Рома снова видит эти мелкие детали, эмоции, мужчина снова становится живым перед ним. Блондин пытается подавить всхлип, но эти слезы не останавливаются, продолжая капать по подбородку. — Я напугал тебя? — Наконец, спрашивает Петти-Браун, утирая влажные дорожки. Тот кивает, неловко опуская голову. — Прости, — быстро целует его в щеки капиталист, пытаясь успокоить. — Прости, милый, пойдём отсюда. — Блондин покорно уходит за ним, понимая, что снова видит перед собой любимого человека, но этот ужас его кровавых глаз до сих пор стойко сидит в голове. Рома точно понимает, что никогда бы не хотел снова увидеть Оливера таким. Он всегда замечал оттенки в его глазах, но настолько яркий цвет, затмивший всю небесную радужку, пугал. Всепоглощающая ненависть, что уничтожит всё на своём пути, оставляя после себя только эту мёртвую пустоту. --- Ал недовольно рассматривает себя в зеркале, надувая губки. — Я ничего не вижу. — говорит он, оьорачиваясь обратно на родителей. — Конечно, сейчас не видишь, но это так. — пожимает плечами Рома, заставляя младшего ещё больше надуться. — То есть, из-за эмоций мои глаза меняют цвет? — уточняет он, всё ещё не веря в эти слова. — Не меняют цвет, то есть, только в редких случаях, но зачастую покрываются оттенком. Если не приглядываться, то можно не заметить. — пожимает плечами Морозов, Оливер на его слова задумчиво кивает. Ребёнок продолжает разглядывать себя в зеркало. — А много таких оттенков? — Петти-Браун вздыхает, понимая, что, наверное, нужно объяснить сыну, но не успевает, как Рома первый присаживается на корточки к мальчику, хитро улыбаясь. — Тусклый жёлтый — оттенок усталости и болезненности, тёмный синий с багровым — желание, бледный фиолетовый — оттенок страха, волнения, неспокойствия, оранжевый — это счастье и радость, а нежный розовый — это чувства нежности, теплоты и любви. Ещё есть красный — чувство ненависти. — сосредоточенно рассказывает ему Рома, наблюдая, как Алекс внимательно его слушает. — Как было сегодня. — То есть, я разозлился так сильно, что мои глаза стали красными, — неуверенно спросил Алекс. — Вот почему они выглядели напуганными. — Морозов кивает, потрепав его по голове и всё же вставая, отходя к мужу, позволяя сыну как-то переварить эту информацию. — Я никогда не рассказывал тебе об этом, — шепчет Оливер, нежно обнимая его за талию. Признаться, он даже рот не смог открыть от удивления, когда понял, что Рома знает его вдоль и поперёк, хотя сам Петти-Браун, зная свою такую особенность в виде и без того интересных глаз, предпочитал очки или чётко следить за эмоциями, особенно на работе. Видимо, дома, с Ромой, он позволял себе настолько расслабиться, что русский заметил эту незначительную деталь, или же Рома заметил её, потому что хотел. В любом случае, это радует американца. — Пф, Конфетка, — со смехом закатывает глаза Рома, будто Оливер сказал ему что-то и так всем очевидное. — Да у тебя всё на лице написано.