Тогда.

Вот если бы тогда... ну, просто ради смеха... если бы он не струсил... Широков пульнул сигарету с балкона, затушив её о каменный край. Его взгляд задержался на старом цветке в горшке, который одиноко стоял, не оставив даже малюсенькой надежды на возрождение. Земля была просто пылью, веточка, когда-то красивой красной розы, торчала антенной, упустила свой радиосигнал. Шипы, хоть и пророчили колкую боль, выглядели совсем сухими. Скорее они обламаются, чем защитят свою хозяйку от грубых лап человека. Костя вздохнул и в очередной раз взяв горшок, прошёл в прихожую и поставил того у входа, чтобы выкинуть по дороге в зал. Мусорки были за углом дома, надо было всего лишь свернуть левее, выкинуть горшок с мумифицированным обитателем и дальше строить маршрут, как и хотел изначально. Это была его пятая попытка с конца марта. Первые пару раз горшок, побыв минут десять в прихожей, опять перекочёвывал обратно на балкон. Однажды Костя даже смог спуститься до первого этажа, но он успел так загнаться, что просто вернулся домой, хлопнул дверью, снял уличную обувь и поставил горшок опять на тумбу в прихожей, где тот простоял пару недель. Когда в гости приходил Дима, тот деликатно ничего не говорил, а Ариана в какой-то момент бережно приподняла это искусство керамики (ведь он был несуразный, какой-то слишком большой для самого растения, но бутон красного цветка умудрился вырасти на одной тоненькой веточке, почему и выглядел особенно жалко, что вызывало потребност заботиться о нем еще больше) и переставила на балкон. Костя оказался опять в этой точке. Нет. Он не хотел опять корить себя. Ведь тогда он ещё был не готов. Он и не хотел. Ну, как... конечно, хотел. Конечно, желал. Конечно! Но он слишком сильно боялся. Чего? Осуждения? Его друзьям было глубоко поебать. Они были бы только рады. Особенно Дима, который часто почти наигранно вздыхал и говорил что-то вроде: "Почему вы не ебетесь... я вас не понимаю. Вы отравляете себе жизнь." Оба сидели при этом напротив Димы и жались мокрыми воробушками под папоротником. Слова Димы не доходили до целевой аудитории. Она сидела и дышала своим каким-то воздухом, межпространственным континуумом, вдыхая блаженство, выдыхая похоть. Костя не мог думать, коленка Овечкина была слишком близко, непозволительно близко. Он ощущал все тело Ильи на себе, хотя площадь соприкосновения была с мизинец, который Костя смог просунуть между их коленками, положив руку себе на ногу. Овечкин то и дело немного сдвигался ближе, ёрзал, всё время поправлял волосы, смеялся звонко и передразнивал Диму, когда тот начал их опять отчитывать. Костя немного оттопырил мизинец и коснулся острия коленки. Овечкин внезапно замолчал, стушевался слегка, а потом более сильным потоком, схватив Костину руку и положив её на стол, Илья принялся разъяснять Диме в моллионный раз, почему они не будут вместе. Как жаль, что Костя этого не слышал. У него захватило дыхание, словно он та первая рыба, которую выбросило на берег, ещё чуть-чуть и побежит, жаль не хватает ног. Но воздух глотает, не хватает одного уверенного эволюционного толчка в межпространство и вот уже можно перелистывать страницу в этой энциклопедии. Снова Костя проснулся один, горшок все ещё стоял на тумбе в прихожей. Мысль солнечным зайчиком прыгала по застенкам мозга, но не успела нигде осесть, улетела куда-то вверх. Вообще Костя не сильно понимал, как устроена его голова. Иногда она внезапно выдавала что-то дельное, а иногда просто белый шум вперемешку со стыдливым чувством вины перед кем-то или ощущение детского восторженного трепета, нелепая надежда на подарок под Новогодней ёлкой. Если у Кости перевешивало второе чувство, значит это было хорошо. Если первое, то плохо. Третьего было не дано. И с Овечкиным, к сожалению, всё обстояло крайне плохо. Он был подарком на Новый Год, который украли у кого-то. Чувство, что Илья ему не принадлежит, не покидало Костю никогда. Блондин был скорее не подарком, а вещь, которую дали "погонять" и скоро заберут. Но играть с ней, как хотелось бы, невозможно, а то сломается, испортится... Кстати, горшок этот у Кости остался ещё с Нового Года, когда ночью с первого на второе января Овечкин позвонил в дверь, вручил почти замерзшую розу, нахально улыбнулся и опять исчез. Если бы не горшок, Костя всю жизнь думал бы, что это ему привиделось. Ведь вскоре после этого события, он мог бы поцеловать Овечкина, но он не смог. И, в принципе, он и не хотел.