Там, где не рождается любовь

Утро было медленным. Воздух в спальне стоял неподвижно, пахло холодом, старым деревом и чем-то пыльно-сладким — смесь пергамента и вчерашнего чая, оставленного на прикроватной тумбе. Гермиона долго лежала, не открывая глаз, слушая, как в соседней комнате кто-то наверное убирается. Суббота. Значит, завтрак чуть позже. Значит, можно не бежать. Но покой — обманчивый. Как только она поднялась, в голове тут же прокрутилась строка из письма: «Суббота. 20:00.» Сквозь раздражение пробивалось другое — что-то похожее на тревогу, опять она. Ей казалось, будто он оставил не просто слова, а метку. Внизу в гостиной было тихо. Несколько студентов сидели у камина, кто-то лениво листал газету. Гермиона прошла мимо, натягивая шарф. Хотелось горячего чая и, может быть, тостов с вареньем — банально, но стабильно. Когда они с Гарри и Роном вошли в Большой зал, солнечный свет пробивался сквозь узкие окна, оставляя полосы на длинных столах. Атмосфера ленивого утра — кто-то зевал, кто-то перешёптывался. — Ты вообще спала сегодня? — Рон скосил взгляд, жуя круассан. — Какое тебе дело, — машинально ответила она, наливая себе чай. Гарри усмехнулся: — Похоже, сегодня кто-то опять собирается сражаться за правду. Только, надеюсь, не с Малфоем. Она резко подняла взгляд — но Гарри уже уткнулся в свой сок, будто специально делая вид, что ничего не сказал. Нужно контроливать свои реакции на это имя. Её ложка остановилась на полпути к чашке. И именно в этот момент, будто по команде, дверь в зал открылась. Малфой вошёл последним из своей компании — вместе с Забини и Ноттом. Разговоры за их столом стихли на секунду, а потом возобновились, как будто ничего не произошло. Он выглядел безупречно — слишком безупречно для утреннего часа: белая рубашка без мантии, рукава закатаны, запястье чуть поблёскивает серебром часов. Святой Мерлин, перестань на него пялиться. И — взгляд. Мгновение. Он проходил мимо гриффиндорского стола, и глаза всё-таки зацепились. Не долго — но этого хватило. Он не улыбнулся, не усмехнулся — просто посмотрел. Холодно, прямо, как будто проверял: сломалась ли ты. Сердце болезненно дернулось. Гермиона машинально отвела глаза, но было поздно — ощущение этого взгляда осталось где-то между ключицами, давило. Рон что-то спросил, Гарри что-то сказал, но она не слышала. Всё снова стало слишком громко — звон посуды, шелест голосов, смех слизеринцев. Она налила себе второй чай. И только подумала: вечером. кабинет. чёрт. Рон жевал тост с таким видом, будто сражался с ним на дуэли. — Знаешь, Гарри, я вот что думаю… — начал он, задумчиво помешивая чай ложкой. — Может, Хагрид опять что-то выращивает у себя за домом? Вчера оттуда такой запах шёл, будто у него там... дракон, что ли, сдох. Гарри чуть не подавился соком. — Это ты называешь «запах»? Я вчера шёл мимо — у меня брови чуть не опали. — Да брось. Может, он просто варил что-то для урока, — вмешалась Гермиона, не поднимая глаз от чашки. — Гермиона, — Рон понизил голос, — если «варил что-то» — это когда котёл орёт, а земля шевелится, то я пас. Гарри фыркнул. — В прошлый раз он сказал, что это просто «немного подросшие грибы». Через два дня они начали бегать по двору. Рон издал протяжный стон. — Если он опять позовёт нас помочь, я свалю в библиотеку. — Ага, конечно, — усмехнулась Гермиона, — ты в библиотеку? — Ну а что, может, там безопаснее, чем у Хагрида, — отмахнулся Рон. — Хотя... если там Малфой, то не факт. Гарри приподнял бровь. — Слышала, Гермиона? Кажется, тебе намекают, что ты опаснее грибов. Она вздохнула, не глядя на них: — Ешьте уже. Рон и Гарри переглянулись — с тем выражением, которое говорило: «Она точно о чём-то думает, но мы лучше не будем спрашивать». Потом Рон снова потянулся за ещё одним тостом. — Кстати, — сказал Гарри, уже спокойнее, — сегодня всё в силе в гостинной? Или перенесли? — Не знаю, — коротко ответила Гермиона. — У меня сегодня отработка практики с Малфоем в кабинете. Вечером я буду не в башне. Рон закатил глаза. — Угу, мисс пунктуальность. Сколько времени ты уже жила без расписания? Минут десять? Гарри хмыкнул, и снова потянулся за соком. А Гермиона смотрела куда-то сквозь зал, в сторону длинного стола Слизерина, будто случайно, но на самом деле — нет. Там кто-то смеялся, кто-то шептался. И — короткое касание взгляда. Он снова посмотрел на неё.

***

Солнце уже успело подняться, когда они с Джинни вышли во внутренний двор. Воздух был свежим, почти прозрачным — редкий день, когда Хогвартс выглядел по-настоящему спокойным. — Ты сегодня какая-то... другая, — Джинни щурилась от света, поправляя волосы. — Не хмуришься, не ругаешься, даже чай не пролила. — Очень смешно, — отозвалась Гермиона, поджимая губы. — Просто решила, что не пойду в библиотеку сегодня. — Святой Мерлин, — Джинни театрально зажала рот ладонью. — Гермиона Грейнджер не идёт в библиотеку. Ты уверена, что с тобой всё в порядке? Может, день перепутала? Гермиона чуть усмехнулась. — Просто… хочу немного побыть с друзьями. — Прогресс, — кивнула Джинни. — Пошли тогда к полю. Рон опять хвастался, что Гарри поставил новый рекорд по ловле снитча. Они двинулись вдоль тропы, ведущей к полю для квиддича. Земля хрустела под сапогами, ветер носил обрывки листьев — осень вступала в свои права. Шум метел, крики, свист арбитра — поле оживало. Гарри на высоте отрабатывал виражи, Рон ловил квоффл, и оба выглядели довольными, как дети. — Эй, Гермиона! — крикнул Рон, махнув рукой сверху. — Решила стать болельщицей? — Если ты не упадёшь с метлы, подумаю, — ответила Гермиона, перекрикивая ветер. Джинни рассмеялась и уселась на трибуну, подтянув колени. — Честно, я скучала по этому. Вот так просто — смотреть, как они летают, и не думать о том, что завтра война или контрольная. — Наверное, я тоже, — ответила Гермиона тихо. Она смотрела на Рона, на Гарри — и чувствовала странное щемящее тепло. Как будто мир, где всё просто, ещё существует. — Ты выглядишь уставшей, — сказала Джинни, глядя вбок. — Даже больше, чем обычно. — Не сплю, — призналась Гермиона. — Учёба, проект... — Или кто-то, — с прищуром вставила Джинни. — Что? — Ну, — Джинни качнула головой. — Когда девочка внезапно перестаёт спать, смотрит в окно и вздрагивает, когда слышит фамилию Малфой — это не учеба, Гермиона. Гермиона резко выдохнула. — Джинни, пожалуйста. Не начинай. — Хорошо-хорошо. — Джинни подняла руки. — Я просто наблюдаю. Но знаешь, — она улыбнулась, — в тебе что-то изменилось. Ты будто всё время сжимаешься, словно ждёшь чего-то. — Может, просто устала, — ответила Гермиона, глядя на поле. Гарри в этот момент ловко поймал снитч, и толпа загудела. — Или просто боишься, — прошептала Джинни, но Гермиона сделала вид, что не услышала. Некоторое время они сидели молча. Небо медленно тускнело, солнце уходило за башни, ветер стал холоднее. Всё вокруг будто замирало, но внутри у Гермионы начало нарастать ощущение... беспокойства. То ли от взгляда утром. То ли от мысли о предстоящем вечере. — Знаешь, — тихо произнесла Гермиона, — иногда я думаю, что, если бы можно было выключить голову хотя бы на один день, я бы так и сделала. — А ты и правда думаешь, что умеешь выключать? — усмехнулась Джинни. — Ты ведь — Грейнджер. Ты бы составила для этого инструкцию из десяти пунктов и проверила, сработала ли она. Гермиона улыбнулась. — Может, ты и права. Гарри и Рон уже кружили над полем, а солнце отражалось на золотых кольцах, когда Джинни тихо сказала: — Слушай… а что у тебя с Ноттом? Гермиона нахмурилась. — В каком смысле? — Ну, он всё время рядом, помогает, защищает, таскает тебе книги. Даже на вечеринке… — Джинни прищурилась. — Я заметила, как он на тебя смотрел. — Джинни, не выдумывай. Теодор просто… хороший человек. — Хороший человек? В Слизерине? — хмыкнула Джинни. — Это звучит как плохая шутка. — Не все такие, — коротко ответила Гермиона, но в голосе всё равно проскользнула усталость. Она опустила взгляд, наблюдая, как ветер гоняет жёлтые листья по траве. Что действительно между ними? Он всегда говорил спокойно, мягко, как будто знал, когда лучше промолчать. Иногда казалось, что он понимает её слишком быстро. А может, просто умеет притворяться? Он выручал, когда было тяжело. Не требовал ничего взамен. Но в последнее время, когда он смотрел — будто видел больше, чем хотелось бы показывать. Гермиона сжала пальцы, чувствуя, как ногти врезаются в кожу. Она не знала, почему это тревожит. Может, потому что уже устала от чужих намерений, которые никогда не бывают простыми. — Он хороший, — повторила она, чуть тише, больше для себя. — А ты уверена, что он не хочет быть больше, чем хорошим? — Джинни подняла бровь. — Уверена, — ответ прозвучал слишком резко, и Джинни моментально замолчала. Гермиона перевела взгляд на поле, будто там было что-то важное. На самом деле просто не хотела продолжать. Гарри и Рон носились над травой, смеялись, кричали, будто им снова по двенадцать. Лёгкость. Без мыслей. Без слов, от которых всё рушится. Почему я не могу просто так? Мысль мелькнула и пропала, оставив за собой тяжесть. — Всё нормально, — сказала она после короткой паузы. — Просто много всего. Джинни кивнула, но смотрела внимательно, будто пыталась понять, что Гермиона недоговаривает. — Если что — ты знаешь, где меня искать, — мягко произнесла она. — Знаю, — кивнула Гермиона. — И спасибо. Они сидели на трибуне, пока солнце окончательно не опустилось за башни. Ветер усиливался, над замком собирались тяжёлые облака. Гарри спускался с метлой, Рон махал рукой, смеялся, что снова сбил квоффл. Гермиона смотрела на них, но внутри всё звенело пустотой. Смех казался далёким, будто через стекло. Может, это просто усталость. Может, тревога. Может, что-то, чего я не хочу называть. Она поднялась, отряхнула пальто и посмотрела на Джинни. — Пошли. Замёрзнем ведь. — Пошли. А вечером что? — спросила та на ходу. — Проект, — коротко ответила Гермиона. — Опять? — Да. Джинни закатила глаза, но промолчала. Они шли к замку, и звук шагов по каменным плитам отдавался эхом. Гермиона чувствовала, как что-то внутри медленно стягивается — предвкушение или страх, сама не знала. Суббота только начиналась, но в ней уже чувствовалась тяжесть. Как перед бурей.

***

Она шла быстро, но не потому, что опаздывала. Скорее — чтобы не дать себе времени передумать. Коридоры были почти пусты, в воздухе стоял запах воска и каменной пыли. Где-то наверху шёл дождь — звук капель глухо отзывался в стенах замка. Гермиона поправила ремень сумки и сжала ремешок так сильно, что побелели пальцы. Она не знала, зачем согласилась на эту встречу. Точнее — знала. Работа. Проект. МакГонагалл. Всё логично. Но сердце почему-то било быстрее. Это просто стресс, — мысленно отрезала она. — Просто стресс. Коридор вывел к знакомой двери. На дубовой панели висела табличка с их инициалами: G.G. — D.M. Как будто издёвка. Свечи внутри горели неровно, дрожащий свет создавал пятна на стенах. Он уже был там. Развалился на стуле, как будто это его собственный кабинет. — Опоздала, Грейнджер, — сказал он, даже не поднимая взгляда от пергамента. — На две минуты, — ответила она холодно, ставя сумку на стол. — Не думаю, что кто-то умер от этого. — От твоей пунктуальности точно никто не умирает. Разве что от скуки. Она глубоко вдохнула, считая про себя до пяти. Не ведись. Не сейчас. — Предлагаю просто работать. Нам нужно показать результат. — Результат, — протянул он, — а не очередную лекцию о морали? — Малфой, — голос стал резче, — я не собираюсь это повторять. Либо мы делаем, либо я делаю одна. Он усмехнулся. — О, я не сомневаюсь. Ты ведь привыкла делать всё сама. Всегда знаешь лучше всех. — Зато у меня выходит. Он наконец поднял взгляд. Серые глаза, отражающие свет свечи — холодные, как сталь. — Иногда, Грейнджер, ты даже не понимаешь, как сильно тебя хочется убить. — Взаимно, — парировала она. Между ними повисла тишина. Только потрескивали свечи. Он взял перо, наклонился над листом. Она тоже открыла тетрадь, но пальцы всё ещё дрожали. Первые сорок минут прошли в молчании. Она сосредоточенно записывала формулы, проверяла расчёты, иногда замечала, что он наблюдает. Не открыто, нет — краем глаза, будто оценивает. Свечи чадили, оставляя в воздухе запах гари и расплавленного воска. Гермиона сидела за столом, сосредоточенно записывая расчёты для заклинания фиксации, а он, растянувшись на стуле, листал её записи с таким видом, будто читает детский стих. — Ты хотя бы понимаешь, что делаешь? — произнёс он лениво, не отрывая взгляда. — Лучше, чем ты, — отрезала она, не поднимая головы. — О, не сомневаюсь. Ты ведь у нас ходячая библиотека. — Зато хоть не пустоголовая. Он хмыкнул. — Осторожнее, Грейнджер. Сарказм тебе не идёт. — А тебе не идёт быть человеком, но, смотри, как стараешься, — бросила она, ставя точку на пергаменте чуть сильнее, чем нужно. Он приподнял бровь, откинулся назад и некоторое время просто смотрел. Холодный. Мерцающий. Такой, от которого внутри будто стекло трескается. — Ты правда думаешь, что можешь разговаривать со мной на равных? — его голос стал ниже, медленнее. — Думаю, что могу. Особенно когда дело касается ума, а не фамилии. — Ума, — повторил он, с усмешкой. — Вот уж с чем у тебя действительно переизбыток. Она подняла голову, встретившись с ним глазами. — А у тебя — с комплексами. Он медленно поднялся. Шаг. Второй. Ряд парт между ними будто стал меньше. — С комплексами? — тихо повторил он, глядя прямо в неё. — Ты всерьёз думаешь, что можешь говорить о том, чего не понимаешь? — Я понимаю достаточно, — ответила она, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — Ты ненавидишь всех, кто лучше тебя. — Лучше? — он сделал ещё шаг, стоя теперь почти вплотную, только край стола отделял их. — Не смеши. — Тогда почему ты всё время пытаешься доказать, что ты выше? Он усмехнулся. — Потому что я — выше, Грейнджер. Это факт, а не попытка. Она поднялась. — Ты сам себя в этом убедил. — Я просто помню, кто я. А вот ты забыла, кто ты такая. Эти слова ударили. Она даже не сразу ответила — воздух будто вытянули из комнаты. — Ещё одно слово про это… — Что? — перебил он тихо. — Про твоё происхождение? Про то, что, сколько бы ты ни старалась, ты всё равно останешься грязнокровкой? Он произнёс это почти спокойно, без злости, но именно это было хуже — хладнокровие, как удар ножа без предупреждения. Она почувствовала, как в груди всё сжалось. Слёзы подступили мгновенно, горячие, но она моргнула резко, отгоняя их. Не при нём. Только не при нём. — Ты… мерзкий, — прошептала она, выдохнув сдавленно. — А ты — наивная. Мир не станет чище от того, что ты притворяешься, будто грязи нет. — Пошёл к чёрту. — Уже был, спасибо, — произнёс он спокойно, собирая свои записи. — Там теплее, чем здесь. Он двинулся к двери, но остановился, и не оборачиваясь произнёс: — В следующий раз приходи без этой святости на лице. Станет проще. Дверь захлопнулась. Эхо прокатилось по каменному залу, словно удар. Гермиона стояла неподвижно. Пальцы дрожали. В горле стоял ком. Она ненавидела его. Всем существом. Но хуже всего было не то, что он сказал. Хуже — то, что часть её где-то глубоко внутри действительно поверила. На миг. На долю секунды. И именно это обожгло сильнее любого слова. Она опустилась на стул, прикрыв рот ладонью. Воздух был тяжёлым, будто пропитан злостью. В голове пульсировало только одно: Я докажу. Ему. Себе. Всем. Снаружи завывал ветер, дождь бил по стеклу, а где-то в глубине замка гулко отозвался гром. Хогвартс дышал вместе с ней — тяжело, прерывисто, как будто тоже не мог выговорить то, что осталось внутри. Она шла по коридору, не разбирая дороги. Каменные стены сжимались ближе, воздух был густым, будто с пылью. Каждый шаг отдавался эхом — тяжёлым, гулким. Ей снова казалось, что Хогвартс в эту минуту дышит вместе с ней: неровно, прерывисто, как будто тоже задыхался. Он сказал это. Просто. Без эмоций. Словно между делом, как замечание о погоде. А она — позволила. Позволила себе почувствовать. Позволила словам войти под кожу. Грязнокровка. Это слово бьёт в виски, как отложенный удар. Сколько лет она жила с ним? Сколько раз слышала от других и от него — и научилась не реагировать? Но сейчас… Сейчас было иначе. Её пальцы дрожали, когда она толкнула портрет. Гостиная была почти пустая, лишь пара младших у камина шептались над учебниками. Огонь отражался в стекле, и она видела себя в этом отражении — бледную, растерянную, с потёкшей тушью под глазами. Он не имеет значения. Это просто Малфой. Но внутри всё спорило с этим. Как будто он вывернул наружу то, что она сама пыталась спрятать. Гермиона бросила сумку на кресло, подошла к окну. Дождь. Опять дождь. Капли стекали по стеклу, и каждая казалась гвоздём, бьющим по нервам. Почему я не остановила его раньше? Почему не ушла? Потому что не могла. Она всегда должна довести всё до конца — даже разговор с тем, кто её ненавидит. Потому что иначе — будто признать поражение. Но сейчас было не чувство поражения. Сейчас — чувство стыда. Такого, которое не отмоешь. Стыда за то, что он видел, как она дрогнула. Что он это заметил. Что где-то в его холодном взгляде мелькнуло удовлетворение. Она провела рукой по лицу. Щёки жгло, глаза болели от слёз, которые так и не пролились. Она не заплачет. Не даст ему этой победы, даже если он этого не увидит. — Прекрасно, Грейнджер, — прошептала она себе, сдавленно усмехнувшись. — Просто прекрасно. Отличная работа. Она опустилась в кресло, подтянула колени к груди. В голове роились мысли. О нём. О себе. О том, что всё катится куда-то вниз. Сны вернулись. Опять эти сны, где она кричит, бежит, и никто не слышит. Где всё рушится, и снова — она одна. Почему всё выходит из-под контроля? Почему именно сейчас? Почему он умеет выбивать почву из-под ног всего одним словом? Ответа не было. Только гул в голове, тихое шипение огня и ощущение, будто мир сузился до одного пульса — неровного, дерганого. Она закрыла глаза. Дыши. Вдох. Выдох. Всё хорошо. Он просто идиот. Он не имеет власти. Он не имеет… И снова — этот взгляд. Прямой, холодный, как лезвие. Он стоял слишком близко, дышал почти в лицо, и тогда ей показалось, что весь воздух в комнате стал его воздухом. Его голос. Его усмешка. Его презрение. Она резко открыла глаза. Сердце билось быстро. Нет. Не думай. Не вспоминай. Но мысли возвращались. Навязчиво. Как боль, к которой тянет пальцем, зная, что станет хуже. Она взяла перо и потянулась к пергаменту. Может, если писать — станет легче. Но буквы сливались, не складывались в слова. Чернила растеклись — будто дрожала рука. Гермиона закрыла глаза, опустила голову на стол. Дождь усилился. Хогвартс снова наполнился звуками ветра и капель, как будто замок сам шептал — ты всё равно не убежишь от себя. И ей вдруг стало страшно. Не от Малфоя. Не от слов. От того, что она уже не знает, кем становится.

***

Холод обжёг лёгкие, когда он вышел во внутренний двор. Воздух стоял густой, влажный, с запахом мокрого камня и осенней земли. Он достал сигарету, щёлкнул огнивом и затянулся, ощущая, как дым стелется по горлу. Смех. Горький, короткий. — Грязнокровка… — произнёс он вполголоса, будто пробуя вкус слова. Удивительно, сколько шума может вызвать один звук. Он выпустил кольцо дыма, наблюдая, как оно распадается. Внутри что-то гудело, но это не было сожалением — раздражение, да. Злость. Но не на неё. На себя. С каких пор я вообще позволяю себе втягиваться в это? Она — просто грязнокровка. Умная, наглая, слишком уверенная в своей правоте. Слишком… живая. Он усмехнулся. В голове всплыла сцена — её глаза, дрожащие пальцы, это сдержанное дыхание, когда он подошёл слишком близко. Она смотрела прямо в него. Не пряталась. И на мгновение в её взгляде мелькнуло что-то, от чего в груди кольнуло. Презрение? Или интерес? Он стряхнул пепел. Ей бы стоило помнить, кто я. Он выдохнул медленно, почти спокойно. Я не равняюсь с теми, кто ползёт, чтобы доказать свою чистоту. Ему нужно было вернуть контроль. Он всегда возвращает. Эта сцена в классе — он не проиграл. Просто позволил. Пусть теперь сама мучается, пусть думает. Её растерянность — это его победа. Он втянул дым глубже, чувствуя, как напряжение отступает. Контроль. Это всё, что имеет значение. Он — тот, кто решает, что и когда произойдёт. Из-за угла донёсся смех. Лёгкий, звенящий, почти фальшивый. Он поднял глаза — девушка из Когтеврана, кажется, шестой курс. Высокая, с серебристыми волосами и лукавым взглядом. — Малфой, — протянула она, проходя мимо. — Не думала, что ты куришь. — А ты думала, я только делаю вид, что идеален? — лениво отозвался он. Она остановилась, прикусила губу. — Все говорят, что ты слишком гордый, чтобы быть живым. Он усмехнулся. — Значит, не все ошибаются. Она сделала шаг ближе. Мокрый воздух, лёгкий аромат духов с нотками лаванды. Он не отводил взгляда, позволив паузе растянуться. — Или ты просто боишься… — она чуть склонила голову, — что кто-то узнает, какой ты на самом деле. Он медленно улыбнулся — та улыбка, от которой у других перехватывает дыхание. — А ты уверена, что хочешь узнать? Девушка не ответила, но взгляд был ответом сам по себе. Она подошла ближе — слишком близко. В воздухе — только дождь, табак и тепло её дыхания. Он не двигался. Просто наблюдал. Пауза — почти физическая. Её пальцы скользнули по воротнику мантии, чуть касаясь ткани. — Осторожнее, — прошептал он, — обжечься можно. Она усмехнулась: — Или тебе просто нравится смотреть, как горят другие? Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние до опасной грани. Смех где-то позади растворился. Всё свелось к этому — власть, игра, контроль. Он опустил взгляд, и она тихо втянула воздух. — Ты слишком любопытна, — сказал он почти ласково. — И слишком близко подошла к тому, чего не понимаешь. — Может, я просто не боюсь. — Тогда зря. Он провёл пальцем по её запястью, медленно, будто проверяя реакцию. Она только подошла ближе. Замер на мгновение, чувствуя, как её пульс бьётся под его пальцами — быстрый, но уверенный, словно она бросала ему вызов. Её глаза, тёмные и дерзкие, не отпускали его, и в них было что-то, что заставило его кровь закипеть. Лаванда, дождь, табак — всё смешалось в воздухе, но теперь он чувствовал только её, её тепло, её близость. — Ты играешь с огнём, — его голос стал тише, почти хриплый, но в нём сквозила угроза, смешанная с чем-то ещё, что он сам не хотел называть. Его пальцы скользнули выше, по её руке, задержавшись на изгибе локтя, и он заметил, как её дыхание дрогнуло. — А ты? — она чуть наклонила голову, и её серебристые волосы упали на плечо, открывая шею. — Ты уже решил, Малфой, будешь гореть или просто смотреть? Это было слишком. Он не выдержал. Его рука, всё ещё державшая её запястье, сжалась сильнее, и он резко притянул её к себе. Их тела столкнулись, и она тихо ахнула, но не отстранилась. Напротив, её руки легли ему на грудь, пальцы вцепились в ткань его рубашки, словно она хотела удержать этот момент, эту искру, что вспыхнула между ними. Он наклонился, его губы оказались так близко к её, что он чувствовал её дыхание — тёплое, неровное. — Последний шанс уйти, — прошептал он, но в его тоне не было ни капли искреннего предупреждения. — А я не ухожу, — ответила она, и её губы изогнулись в лёгкой, почти насмешливой улыбке. Этого хватило. Он накрыл её губы своими, и мир вокруг перестал существовать. Поцелуй был резким, голодным. Его руки скользнули на её талию, притягивая ближе, и он почувствовал, как она прижалась к нему, её тело мягкое, но полное силы, будто она отвечала на каждое его движение с той же страстью. Её пальцы запутались в его волосах, слегка потянув, и он тихо рыкнул, углубляя поцелуй. Его ладони, горячие и нетерпеливые, скользнули под её мантию, находя кожу, гладкую и тёплую. Он провёл руками по её бокам, чувствуя изгибы её тела, и она выгнулась навстречу, её дыхание сбилось, когда его пальцы сжали её талию чуть сильнее, чем нужно. — Малфой, — выдохнула она, отрываясь на секунду, но её голос был не жалобой, а чем-то другим — призывом, почти мольбой. Он не ответил, только снова поймал её губы, целуя жёстче, глубже, словно хотел забрать весь её воздух. Его руки двинулись выше, скользнув по её спине, затем вниз, к бёдрам, сжимая их с откровенной уверенностью. Она тихо застонала в его губы, и этот звук разжёг в нём что-то дикое, необузданное. Он прижал её к стене, что была позади, и её тело оказалось зажато между холодным камнем и его жаром. — Ты же хотела узнать, — прошептал он, отрываясь, чтобы посмотреть ей в глаза. Его рука скользнула по её бедру, медленно, но с явным намерением, а вторая задержалась на её шее, большой палец слегка касался пульсирующей жилки. — Какой я на самом деле. Она не ответила словами, только притянула его обратно, её губы нашли его, и поцелуй стал ещё яростнее, почти отчаянным. Её руки скользнули под его рубашку, ногти слегка царапнули кожу, и он зашипел от удовольствия, прижимаясь к ней ещё ближе.

***

Хогвартс будто затих. Дни растянулись, как вязкая карамель — тёплые в полдень и холодные к вечеру. Коридоры звенели от гулких шагов, где-то плескался дождь за стеклом, а в подземельях воздух казался слишком тяжёлым, чтобы дышать спокойно. Гермиона словно выпала из ритма. Всё вокруг шло своим чередом: ученики смеялись у каминов, тренировки по квиддичу, стук посуды в Большом зале, но в ней самой что-то застыло. В груди жило тревожное ожидание, будто мир вот-вот снова качнётся в неправильную сторону. Она старалась не думать о последних днях. Не вспоминать резкие слова, холодный голос, этот взгляд — прямой, прожигающий. Но память, как заклинание, не отпускала. Иногда казалось, что всё это просто сон: слишком яркий, чтобы быть вымыслом, и слишком болезненный, чтобы быть правдой. Она шла по длинному коридору к библиотеке. Сквозняк тянулся вдоль стен, холодил щёки. Где-то на первом этаже смеялись — звучно, по-настоящему, — и от этого внутри защемило. Библиотека встретила её привычной тишиной. Запах пергамента, воска и старых чернил. Свет пробивался через высокие окна полосами, как лезвия. Она выбрала дальний стол, разложила конспекты. Хотелось просто спрятаться. Мадам Пинс где-то у полок ругалась вполголоса на первокурсников, кто-то листал страницы слишком шумно. Гермиона машинально писала что-то на листке, но мысли всё время уводили в сторону — туда, где она не хотела быть. Почему он вообще занимает столько места в голове? Она злилась на себя. На него. На всё. На то, что даже когда не рядом, он всё равно где-то здесь — между строчек, между вдохами. Снаружи ветер стучал в стекло, дождь собирался. Всё казалось знакомым и усталым. Она устало опустила голову на ладони. Хотелось выдохнуть — просто выдохнуть. Рядом прошёл Нотт, тихо кивнув, не нарушая её уединения. Несколько секунд его шаги были слышны, потом затихли за книжными стеллажами. Её сердце билось всё ещё неровно. Ей казалось, что в этом году стены Хогвартса дышат тяжелее, чем раньше. Будто замок чувствует — что-то не то происходит между теми, кто здесь живёт. Где-то в глубине, под всем этим шумом мыслей, теплилось одно — усталость. От бесконечных попыток быть собранной, от контроля, от того, что нельзя позволить себе ошибку. Она закрыла глаза и просто сидела. Тишина. Только шелест страниц и редкие шаги между рядами. А за окнами медленно сгущался вечер — лениво, будто сам Хогвартс не спешил в новый день, так же как и она. Она смотрела в окно — на тусклый свет, медленно скользящий по стеклу, и где-то там, в отражении, вдруг увидела себя. Слишком усталую, слишком чужую. Родители всплыли в памяти неожиданно — как будто кто-то отодвинул штору, открыв то, что она прятала глубоко. Мама, которая всегда говорила: «Не держи всё в себе, Гермиона». А ведь она держит. Уже давно. Отец, с его вечно спокойным взглядом, с тем терпением, каким он учил её кататься на велосипеде, с теми руками, что теперь, возможно, и не вспомнят её вовсе. От этого внутри стало пусто и холодно. Если начнётся война — а она начнётся, это чувствовалось каждой клеткой — никто из них не будет в безопасности. Ни маглы, ни волшебники. Никто. Она вспомнила заголовки в «Ежедневном пророке», разговоры у камина, шепоты, обрывки фраз: «Тёмные метки», «старые семьи», «снова тьма поднимается». И среди этих слов всегда звучала одна фамилия — Малфой. Она резко выдохнула, отодвинула тетрадь. Пальцы дрожали, как будто они помнили то, чего сознание не хотело признавать. Все эти мысли — словно заклинание, которое снова и снова попадает в цель. «Перестань», — приказала она себе. Но тишина в библиотеке сделала приказ лишь громче. И именно тогда, как будто на зло, перед ней появилась знакомая фигура. Теодор. Он выглядел странно — чуть растрёпанные волосы, зрачки расширены, в улыбке что-то ленивое и слишком расслабленное. — Ты как будто хоронишь весь мир, кошка, — сказал он, облокачиваясь на стол. — Или опять Малфой довёл? Она нахмурилась от услышанных слов. — Не называй меня так. И не твоё дело, кто меня довёл. Он усмехнулся, не двигаясь. — Всё твоё дело, да? Всё под контролем. Всегда. Вот только глаза говорят, что ты разваливаешься. Она сжала перо в руке, чернила дрогнули. — Если ты пришёл издеваться — иди. — Я пришёл понять, — он говорил спокойно, но в голосе сквозила насмешка. — Почему ты всё время такая правильная. Даже сейчас, когда весь мир катится в пизду, ты сидишь и учишься. Будто оценки спасут кого-то от Волдеморта. Её дыхание сбилось. — Лучше учиться, чем прожигать мозги травой, — бросила она. Тео хмыкнул, опускаясь напротив. — Ага. А потом, может, ты выучишь, как спасти своих магловских родителей. Эти слова ударили, как пощёчина. Она не сразу поняла, что её пальцы дрожат, а губы чуть побелели. Всё внутри будто сжалось в точку — боль, обида, злость. Эти чувства не уходили ещё с прошлого вечера. — Уходи, — тихо сказала она, но голос сорвался. Он усмехнулся и чуть наклонился вперёд, опираясь на стол. В его взгляде блеснуло что-то живое — почти опасное. — Ты ведь даже не называешь меня по имени, — тихо произнёс он. — Почему, Гермиона? Она подняла глаза, в которых мелькнуло раздражение. — Потому что не вижу смысла. — А я думаю, — он прищурился, — ты просто боишься. — Чего, по-твоему? — ледяным тоном спросила она, чуть выпрямляясь. — Что за этим именем стоит человек, а не просто очередной Слизеринец. Что ты не сможешь прикрыться своим вечным «всё под контролем». Она коротко выдохнула, чувствуя, как поднимается новая волна злости. — Не льсти себе, Теодор. — А, всё-таки имя, — усмехнулся он. — Приятно слышать, что ты его знаешь. — Не льсти себе, — повторила она, уже чуть громче. Он улыбнулся шире — не от радости, а потому что явно наслаждался тем, как она выходит из равновесия. — Вот так всегда, — произнёс он лениво. — Стоит чуть коснуться — и твоя броня трескается. — Я сказала — хватит, — её голос дрогнул. — Ты понятия не имеешь, через что я прохожу. — Тогда объясни, — отозвался он мягче. — Объясни, почему ты прячешься за учебниками и правилами. Почему всё время притворяешься, будто тебе не больно. Эти слова были последней каплей. Она встала, стул тихо скрипнул по деревянному полу. — Потому что хоть кто-то должен держаться. Хоть кто-то! Он замолчал. Но в его взгляде не было осознания — лишь усталость и неуместная тень улыбки. — Вот поэтому ты не называешь меня по имени, — сказал он спокойно. — Потому что тогда тебе придётся признать, что ты не одна. — Уходи, — выдохнула она, чувствуя, как всё внутри ломается. — Просто уходи. Он всё-таки послушался. Но прежде чем уйти, бросил коротко, почти шёпотом: — Когда-нибудь ты перестанешь прятаться даже от собственного голоса. Он ушёл, оставив за собой запах дыма и слишком тяжёлое молчание. А Гермиона осталась сидеть, прижимая руку к груди — будто могла сдержать то, что внутри медленно разваливалось. Что это было? Иногда ей казалось, что она просто устала. Не физически — это было бы слишком просто. А так, будто устала быть собой. Постоянно собранной, правильной, вечно контролирующей каждый шаг, каждое слово. Как будто если ослабить хватку хоть на миг — всё рухнет. И всё равно рушится. Она смотрела в окно библиотеки — дождь полосами стекал по стеклу, за ним шевелились чёрные ветви, словно кто-то пытался выбраться наружу. Странно, но это напоминало ей саму себя. Иногда она тоже чувствовала, будто бьётся изнутри по стеклу. Почему она стала такой жёсткой? Наверное, потому что мягких в этом мире ломают первыми. Потому что слишком много раз видела, как люди исчезают, и поняла — чувства делают слабее. Но разве это правда? Глупо, конечно, спорить с самой собой, но ведь это и есть вся её жизнь — спор. Она не могла позволить себе быть слабой. Сначала из-за родителей — они верили в неё, в свою «умную, правильную девочку». Потом — из-за Гарри и Рона. Они привыкли, что Гермиона всегда знает, как поступить, как спасти, как объяснить. А теперь… теперь, кажется, никто не знает, что делать. Даже она. Мир всё время напоминал, что приближается война. Пусть не прямо сейчас, пусть где-то там, за стенами замка, но каждый дождь, каждый шорох — всё будто кричало: «Это временно». Всё временно. И она боится. Не смерти — к ней она, кажется, уже привыкла. Она боится проснуться одна. Боится снова видеть пустые лица, слышать, как по именам вычёркивают тех, кто не вернулся. Боится привязываться. Наверное, поэтому она так отреагировала на Теодора. Он был слишком спокоен, слишком тёплый, слишком живой для мира, где всё холодно. И она испугалась. Странно, правда? Испугаться доброты. Испугаться, что тебе может стать чуть легче. Но это же и есть она. Она отталкивает — потому что не хочет, чтобы потом больнее било, когда потеряет. Она делает вид, что сильная, чтобы никто не заметил, как на самом деле дрожат руки, когда заходит речь о будущем. Иногда ей хочется исчезнуть. Не умереть, нет — просто на время перестать быть собой. Забыть, что от неё ждут, что она должна, что она обязана. Просто побыть человеком, а не набором правильных реакций. Но каждый раз, когда почти позволяет себе расслабиться — в голове вспыхивает что-то вроде сирены: нельзя. Опасно. Не сейчас. И всё это накапливается. В груди тяжело, будто не хватает воздуха, но при этом она улыбается, разговаривает, делает вид, что всё в порядке. А внутри — трещит. Может, в этом и есть проклятие ума — понимать всё слишком ясно. Понимать, почему ты такая. Понимать, что нельзя так жить. И при этом — ничего не менять. Всё время идёт борьба — между тем, что она чувствует, и тем, что считает правильным. И, наверное, когда она в очередной раз сорвалась на Гарри и Рона или на Малфоя, это был не гнев — а страх. Страх, что в ней есть нечто похожее на него: это холодное, отчаянное желание защищаться первым, чтобы не ударили. Снаружи — дождь, он шуршит по стеклу. В библиотеке пахнет пылью и чернилами, где-то капает вода из старой трубы. Мир живёт. А она — просто пытается убедить себя, что тоже. Иногда ей кажется, что она больше не узнаёт себя. Слишком много в ней злости, раздражения — к людям, к себе, ко всему. И каждый раз, когда кто-то говорит: «Ты слишком грубая», — хочется ответить: «А как иначе?» Но она молчит. Потому что любое объяснение звучало бы как оправдание. Раньше она верила, что всё можно исправить — если знать достаточно. Знания были её оружием, её бронёй. Но теперь… теперь знания не помогают, когда внутри всё крошится. Когда ты понимаешь, почему тебе больно, но это не делает легче. Мир стал другой. Или, может быть, просто она стала другой. Когда Гарри смеётся, ей кажется, что он пытается убедить сам себя, что всё по-прежнему. Когда Рон ворчит — это звучит уже не как раздражение, а как страх. И она — между ними. Третья точка, удерживающая равновесие, будто если она рухнет — упадёт всё. Но кто удержит её? Иногда ночью она просыпается — просто потому что слишком тихо. Тишина теперь пугает сильнее крика. Она лежит, глядя в потолок, и чувствует, как сердце бьётся слишком громко. Как будто само тело напоминает: ты ещё здесь, не притворяйся, что мертва внутри. Она думает о родителях. О том, что не помнит, как они звучат. Голоса стерлись. Осталась только картинка — руки, запах дома, чашки с чаем. И каждый раз, когда пытается представить, как мама бы на неё посмотрела сейчас — чувствует стыд. Как будто подвела. Не кого-то конкретного, а саму идею того, кем должна быть. Она не знает, когда это началось — ощущение, что живёт в каком-то разрыве. Между прошлым и будущим, между тем, что чувствует, и тем, что позволяет себе чувствовать. Всё время балансирует на грани — между болью и притворством, что её нет. Иногда ей кажется, что в ней поселился холод. Он не страшный, не убийственный — просто постоянный. Как будто всё, что происходит, проходит через неё, но не оставляет следов. Слова, лица, взгляды — всё становится каким-то отдалённым. И только изредка — вспышка. Как в тот вечер, когда Малфой подошёл слишком близко. Мгновение, в котором она впервые за долгое время что-то почувствовала. И испугалась. Не его, не самого момента — себя. Того, что на секунду захотела не думать. Не анализировать. Просто быть. А потом — отрезвление. Отвращение. Стыд. Это всё не должно было случиться. И с тех пор внутри будто два голоса. Один кричит: «Ты сильная. Забудь. Иди дальше». Второй шепчет: «Ты просто прячешься». И этот шёпот бьёт больнее. Она ловит себя на том, что избегает зеркал. Боится увидеть не грязные следы на лице после бессонной ночи, а то, как пусто в глазах. Как будто в них больше нет того света, с которым она приехала в Хогвартс. Он остался где-то между страницами старых книг, в тех днях, когда всё было проще. Снаружи — звук шагов, кто-то роняет книги, смеётся, ругается. А внутри неё — гул. Тяжёлый, вязкий. Но почему-то когда рядом Малфой - это всё затихает. Иногда он заполняет всё пространство, и кажется, что от этого звука трещит воздух. Она тихо выдыхает, сжимая пальцы до белых костяшек. Просто дыши. Просто дыши. Она хочет выбраться. Но не знает — куда. Каждый шаг будто повторяет один и тот же маршрут: от себя к себе же, по кругу. И выхода нет. Есть только книги, уроки, люди, крики, тревога. И редкие, обжигающие мгновения, когда хочется кричать или плакать. Но она не позволяет. Потому что если начнёт — не остановится. Она не знает, сколько ещё продержится. Иногда ей кажется, что всё это — просто привычка. Привычка быть сильной. Привычка жить в страхе. Привычка бояться тепла. И всё же, несмотря на это, где-то глубоко внутри всё ещё есть искра. Маленькая, едва заметная. Та, что не даёт ей окончательно опуститься в темноту. И, может быть, эта искра — не надежда. Может, просто упрямство. То самое, за которое её ненавидят враги и спасают друзья. Она снова смотрит в окно. Дождь почти закончился. Но стекло всё ещё дрожит от ветра. И ей вдруг кажется, что она тоже дрожит — только не от холода. От того, что всё ещё чувствует. От того, что, несмотря на страх, не хочет превращаться в камень. Пусть больно. Пусть страшно. Главное — не стать такой, как он. Она подняла глаза от пустой страницы. Сколько времени прошло — непонятно. Может, час, может, полдня. За окном уже стемнело, на стекле мерцали капли — то ли дождь, то ли роса. Замок погрузился в мягкую вечернюю тишину, ту самую, где каждый звук кажется громче, чем есть на самом деле. Шорох страниц. Скрип стула. Тиканье старых часов над дверью. Гермиона медленно провела ладонью по лицу. Глаза жгло, горло пересохло. Она устала — не телом, а чем-то глубже.Будто вычерпала из себя всё, что могла, и теперь осталась только пустота. Хочется домой. Но не в Хогвартс — в тот дом, где пахло кофе, утренними газетами и маминым кремом для рук. Туда, где всё ещё было безопасно. Туда, где она могла быть просто девочкой, а не солдатом будущей войны. Она выдохнула и закрыла книгу, даже не запомнив, что читала. Бесполезно. Мысли не слушались, всё плывёт, будто разум сам себя отталкивает от реальности. Когда она встала, солнце уже окончательно спряталось. По коридору скользили длинные тени от факелов, стены будто шептали эхо старых голосов. В Хогвартсе всегда так — тихо, но не по-настоящему. Будто сам замок следит за каждым шагом. Когда она вошла в гостиную, там уже почти никого не было. Огни камина бросали тёплые отблески на стены, воздух был густой от запаха старых книг и золы. Она прошла к окну, остановилась на секунду — и увидела сову. Чёрное пятно против лунного света, ровный силуэт, медленно опускающийся на подоконник. Сова принесла письмо. Она знала, от кого, ещё до того, как открыла. Тот самый почерк — прямой, резкий, будто выцарапанный ножом. Она провела пальцем по пергаменту, не открывая. Почему-то страшно. Не из-за того, что там написано, а из-за того, что он снова напомнил о себе. Будто специально. Будто проверяет, насколько далеко она может уйти, прежде чем он снова потянет обратно. Секунда. Глубокий вдох. Щелчок пальцев — и письмо открыто. Глаза пробегают строки. Холод и уверенность. Тот самый тон, от которого хочется закричать, но вместо этого — молчать и быть рядом.

«Завтра отчёт по практике. Давай без истерик, мне не нужны

проблемы с твоим деканом.

М.»

Никаких лишних слов. Ни объяснений, ни уточнений. Только приказ — короткий и выверенный. Он будто метил прямо под кожу. Она медленно смяла письмо в ладони, но не выкинула. Сжала, разжала. Снова сжала. И поняла, что её пальцы дрожат. Не от страха. От того, что всё снова повторяется. Он снова затягивает её в эту игру. И она не знает, сможет ли в этот раз выбраться без потерь. Гермиона откинулась на спинку кресла, закрыла глаза и позволила тишине обрушиться на себя. Всё стихло, даже сердце будто сбавило ритм. Завтра. Опять он. Опять игра, в которой она клянётся — не проиграть. Но где-то внутри шепчет тихий, едва слышный голос: Ты уже начала играть по его правилам.

***

Коридоры гудели, как улей — слишком много голосов, шагов, суеты. Утро выдалось серым, воздух пах мокрым камнем и чернилами. Гермиона шла быстро, прижимая к груди толстую папку с записями — от Большого зала до трансфигурации всего десять минут, и каждую из них она старалась не думать. Ни о субботе. Ни о письме. Ни о Малфое. Ни о Нотте. Перед кабинетом трансфигурации коридор гудел от голосов. Гриффиндор и Слизерин собирались на общую пару, и воздух был густой, как перед грозой. Гермиона шла быстро, когда знакомый голос окликнул её из-за спины: — Гермиона! Подожди! Она выдохнула, не останавливаясь. — Нотт, не сейчас. — Почему именно не сейчас? — он догнал, шаг в шаг. — Мы должны поговорить. — Мы ничего не должны. — она остановилась, обернувшись, и в глазах уже мелькнула раздражённая усталость. — Всё, что ты хотел сказать, ты сказал вчера. — Я был не в себе, — он понизил голос, но ученики, стоящие поблизости, уже начали коситься. — Я не хотел тебя обидеть. — Поздно. — Ты хоть понимаешь, что отталкиваешь всех, кто к тебе тянется? Эта фраза прозвучала громче, чем нужно. Коридор притих. Пара слизеринцев из дальнего конца усмехнулись, переглянувшись. И, конечно, именно в этот момент из-за дверей появился Малфой. Он стоял, облокотившись о косяк, будто всё это зрелище — представление, устроенное специально для него. На губах — тень ухмылки, глаза холодные. — Ты был накурен. — её голос прозвучал ровно, но внутри всё кольнуло. — Не нужно оправдываться. — А ты не хочешь хотя бы выслушать? — Не сейчас. Он вздохнул, посмотрел в сторону, и — слишком громко, почти на весь коридор: — Почему ты отталкиваешь всех, кто к тебе хоть немного по-доброму? Шепот прошёл по рядам учеников, как лёгкий ток. Гермиона почувствовала, как в груди всё похолодело. Она заметила взгляд Малфоя. Он стоял скрестив руки. Его лицо было каменным, губы сжаты. — Замечательно, Нотт, — выдохнула Гермиона тихо, чтобы слышал только он. — Теперь вся школа решит, что мы ссоримся из-за чувств. — А разве нет? — он усмехнулся горько. — Нет. — она отступила на шаг. — Иди на занятия, пожалуйста. Она развернулась и пошла прочь. Не быстро, но достаточно, чтобы никто не решился остановить. Её пальцы всё ещё дрожали, и она ненавидела себя за то, что дрожат. Внутри пахло мелом, горячим воздухом и магией. МакГонагалл уже стояла у кафедры, строгая, сосредоточенная. Простор в центре, где стояли зачарованные сундуки — результаты их практического задания. — Прошу садиться. Сегодня мы начинаем подводить итоги вашей практики, — сказала профессор, обводя класс взглядом поверх очков. — Начнём с тех, кто уже завершил. Гермиона и Малфой молча заняли своё место. Их места были у окна, осенний свет полосами падал на пергаменты. Она достала свои записи, он — палочку, и оба избегали взгляда друг друга. — Твоя сова, Грейнджер, могла бы выбрать слова помягче, — наконец произнёс он, не глядя на неё. — Ты умеешь писать так, что кажется, будто ты ставишь диагноз. — Зато ты умеешь опаздывать, — ответила она сухо. — Рада, что хоть одно твоё качество стабильно. — Неужели ты успела за это время поставить крест на всей работе? — Я поставила крест на твоём участии, когда ты превратил прошлую встречу в фарс. Он усмехнулся, глядя в окно сзади. — Что ж, фарс хотя бы был продуктивным. — Взгляд прямо на неё. — Я сделал за тебя половину работы. — Не за меня, а вместо. Потому что не умеешь работать вместе. — Возможно, мне просто не с кем. — С твоим характером? Не удивительно. Она подняла глаза — и на мгновение всё стихло. Его взгляд — холодный, упрямый, почти болезненно прямой. От этого взгляда всегда хотелось отвести глаза, но Гермиона не позволила себе этого. — Вы готовы продемонстрировать результат? — МакГонагалл подошла к их паре, и воздух будто остыл. Малфой встал первым. Короткий взмах палочки — сундук на постаменте послушно трансформировался в скамью, затем в шкаф, и обратно. Чисто, чётко, без единой ошибки. Профессор одобрительно кивнула. — Превосходно. Конструкция устойчивая, зачарование стабильное. — Мы добавили защитный контур, чтобы замки не рассыпались через неделю, — спокойно произнесла Гермиона, подав голос рядом с Малфоем. — Малфой добавил, — не удержался он. — Мы доработали идею вместе, — с нажимом поправила она. — Конечно, — почти шепотом, но с усмешкой. — Ты — держала перо. Пэнси прыснула где-то сбоку. Блейз тихо сказал что-то вроде: «Вот и пошло шоу». МакГонагалл подняла бровь. — Довольно. Работа выполнена отлично. Пять очков каждому факультету. На следующей неделе жду окончательный результат. После демонстрации МакГонагалл отпустила их на самостоятельную доработку. Класс наполнился лёгким гулом: кто-то шептался, кто-то делал пометки. Малфой, как всегда, откинулся на спинку скамьи. — Твой друг Нотт обидел тебя? — произнёс он небрежно. — Тебе какое дело? — Просто интересно, как быстро он сменит тон, когда узнает, что ты опять со мной работаешь. — Хватит, Малфой. — Что, попал в больное? Она подняла глаза, и наверное её взгляде было всё: злость, усталость, отчаяние. — Знаешь, — прошептала она, — я уже не уверена, кто из нас двоих больший лицемер. — Сложный вопрос. — Он приподнял уголок губ. — Но, думаю, я хотя бы честен в своём презрении. — Честность не делает тебя человеком, Малфой. Он пожал плечами. — А тебя не делает сильной. Она не выдержала — отвернулась, сделав вид, что ищет что-то в сумке. Пальцы дрожали. Голова гудела. МакГонагалл прошла по ряду, что-то комментируя другой паре, и Гермиона заставила себя снова собраться. Но в груди всё ещё клокотало. Он не сказал ничего больше — только лениво постукивал пальцами по парте. И всё же она чувствовала его взгляд. Этот взгляд был, как лезвие — не касался, но резал. Когда прозвенел звонок, класс ожил. Ученики загудели, собирая вещи. Малфой поднялся первым и, проходя мимо, бросил через плечо: — Не опоздай к следующему этапу, Грейнджер. Не хочу потом слушать, что я виноват. Она не ответила. Просто стояла, глядя в окно, где дождь барабанил по стеклу, стирая отражения лиц. А в голове стучало одно: «Не хочу больше видеть этот взгляд». Но знала — соврала бы, если бы сказала, что сможет не замечать.

***

Он вышел из аудитории первым — как всегда. Не потому, что спешил, а потому что не выносил это липкое ощущение взгляда за спиной. Её взгляда. Её запаха. Коридор встретил прохладой и запахом мокрого камня. Где-то внизу, за арками, лил дождь, и капли глухо падали в старые водостоки. Малфой сунул руки в карманы, шаги отдавались эхом. Нотт. Опять этот чёртов Нотт. Он вспомнил, как в коридоре тот тянулся к ней, что-то пытался объяснить, а она стояла — холодная, отстранённая, но всё равно слушала. Это почему-то заело. Не из-за неё. Нет. А потому что Нотт выглядел... жалко. Как щенок, который пытается лизнуть руку, даже если его бьют. Малфой усмехнулся сам себе, но в груди неприятно кольнуло. Почему, собственно, ему вообще не всё равно? Он прошёл мимо гобелена с Мерлином, остановился. Подумал, что в последнее время думает слишком много. Слишком часто ловит себя на том, что ищет её в аудитории взглядом. Не специально. Просто… так выходит. Глупость. Он выдохнул. Наверное, раздражает не она. Раздражает то, что она не боится. После всего, что он ей сказал — не отворачивается, не прячется. Стоит и смотрит прямо. Как будто она его знает. Как будто вообще имеет право что-то знать о нём. Да и хрен с ней. Он пошёл дальше. Гул шагов сбивал мысли, но не заглушал их полностью. — Почему ты так много думаешь об этом? — внутренний голос звучал язвительно, почти весело. — Потому что раздражает. — А если не раздражает? — Иди нахуй. Он всегда спорил сам с собой — тихо, незаметно. Внутри. Иногда казалось, что если перестанет, то просто взорвётся. Он вспоминал, как она стояла у окна — упрямая, со сжатыми губами. Как её пальцы дрожали, когда она поднимала перо. Как она произнесла «Честность не делает тебя человеком.» Смело, конечно. И глупо. Он прищурился. Интересно, думает ли она хоть иногда о том, что делает? Или просто кидается словами, как защитой. Вечно защищается. Будто весь мир на неё ополчился. Он бы мог сказать — да, мир действительно на неё ополчился. Но не сказал бы. Никогда. Он спустился по лестнице, на ходу закуривая сигарету. Дым щипал глаза, пах резкой мятой. Хорошо. Так проще. Дым всегда стирает всё лишнее. Что, по сути, её злит в нём? Он не сказал ничего, чего бы не думал. Да, он считает грязнокровок грязнокровками. Да, он вырос на этом. Да, это впитано под кожу, как фамильное клеймо. Но почему именно она не выходит из головы? Почему он вспоминает не то, как она отвечает ему — а как молчит? Как сжимает челюсть, будто удерживает слова. Может, потому что она действительно держится. А остальные просто сдаются. Он фыркнул. Пошла нахуй со своей выдержкой. Нотт, кстати, тоже хорош. Вечно этот задумчивый вид, как будто он философ. А на деле — всё тот же слизеринец, только мягкий, вялый, ни рыба ни мясо. Наверное, потому ей и интересно — к таким легче тянуться. Они не обжигают. Не заставляют чувствовать. Малфой втянул дым глубже. «Чувствовать» — отвратительное слово. Он не чувствует. Он просто наблюдает. Контролирует. Держит себя в руках. Всегда. Он знал, как выглядит, когда злится. Знал, как ломается голос, когда эмоции прорываются наружу. Такое показывать нельзя. Мать говорила: «Сдержанность — это форма власти.» И он научился. Но иногда — как сегодня — злость пробивается сквозь кожу, как яд. Он видел, как она смотрела на него в кабинете. Как будто разочарована. Будто ждала чего-то большего. Что большего, грязнокровка? Я тебе не Поттер, чтобы спасать мир и гладить по голове. Он снова усмехнулся, выбросил окурок в лужу. Может, ему просто не нравится, что она так уверена в себе. Что позволяет себе говорить с ним, смотреть на него, спорить. Что не боится. Что не подчиняется. Да. Наверное, это и есть причина. Или он просто ищет причину, чтобы не признать, что её голос въелся под кожу. Он шёл вдоль стены, касаясь пальцами холодного камня. Всё вокруг казалось таким ясным — осеннее небо, тусклый свет факелов, запах пыли. И всё равно — внутри шумело. Малфой остановился у окна, смотрел вниз, где по двору текла дождевая вода. Сквозь отражение видел собственное лицо — усталое, бледное, но спокойное. Слишком спокойное. Он умел обманывать даже самого себя. «Она просто раздражает. Просто очередная умная выскочка, которой кажется, что она всё понимает». Но почему-то, когда произнёс это в голове, прозвучало неубедительно. Он сжал зубы, чувствуя, как нарастает раздражение. — Да пошло оно всё, — выдохнул тихо. Шум шагов сзади заставил обернуться — мимо проходила стайка когтевранок, смеясь. Одна из них — Мэнди, кажется. Симпатичная. Губы яркие, глаза светлые. Она посмотрела на него с лёгким вызовом, и он ответил взглядом. Никакой магии, никаких лишних смыслов — просто реакция. Простая, предсказуемая. Ему стало легче. Он двинулся за ней, чуть ускорив шаг. — Потерялась? — бросил он негромко, когда догнал. — Не думаю. Но если ты предлагаешь показать дорогу... — она улыбнулась. — Зависит от того, куда ты шла. — Класс по Астрономии. — Хм. Тогда нам не по пути. — он чуть склонил голову. — Но могу проводить. Она чуть покраснела. Просто улыбка. Через минуту они уже шли рядом, и её рука скользнула по его запястью. Он не отдёрнул. — Ты всегда такой холодный, Малфой? — спросила она тихо. — Только с теми, кто хочет согреть. Она рассмеялась. Легко, чисто. И в этом смехе не было ничего общего с тем, как смеялась Грейнджер — резко, будто защищаясь. Эта смеялась просто так. Потому что могла. Они остановились у арки. Она посмотрела на него снизу вверх, и всё случилось само собой — прикосновение губ, короткое, бездумное. Он притянул её ближе, пальцы скользнули по спине. Он чувствовал запах её духов — сладкий, тёплый, не раздражающий. Никаких вопросов. Никаких взглядов, которые что-то ищут. Только тела, дыхание и тепло. И всё равно — в голове на секунду мелькнуло: «У Грейнджер пахнет иначе.» Он оттолкнул мысль, как яд. Сжал сильнее, почти грубо. Поцелуй стал глубже, жёстче. Просто чтобы доказать — он контролирует. Ситуацию. Себя. Всё.