Тишина внутри.

ГЛАВА ПЕРВАЯ: "Врата ада открылись..." «Я — это Бег. И кромешная Тьма — это я». Автор: Стивен Кинг, «Тёмная Башня». Тишина в Юте бывает разной. Бывает тишина пустыни, полная жизни и стрекотания цикад. Бывает тишина собора, торжественная и обволакивающая. А бывает тишина, что висит в маленькой комнатке с облезлыми обоями, — густая, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Это была тишина Габриэля Уолтона. Он сидел на краю кровати, пальцы механически впивались в дешёвый, продавленный матрас. Взгляд, тёмный и пустой, уставился в трещину на противоположной стене, но не видел её. Он видел только внутреннюю тьму, что клубилась под кожей, живая и голодная. Воздух в комнате пах пылью, дешёвым кофе и чем-то ещё — едва уловимым, сладковатым запахом гнили, который шёл будто не извне, а из самых глубин его существа. Он был пустым сосудом. Пять лет хрупкого, выстраданного спокойствия рассыпались в прах за один день. Сначала работа. Потом — он. Последний якорь, последний проводник к миру, который ещё мог иметь смысл. Отец Григорий умер тихо, во сне, как и подобает старому, доброму человеку. Для Габриэля это был гром средь ясного неба. Гром, возвестивший о конце его личного хрупкого мира. И теперь из глубины этой новообретённой тишины доносился шёпот. Не звук, а сама тень звука, скрежещущая осколками разбитого стекла и шипящая статикой старого телевизора. — Не плачь, мой мальчик... — шептало Эхо его разума. — Он ушёл. Они все рано или поздно уходят. Оставляют нас одних. Но я-то с тобой. Я всегда с тобой. Скоро... скоро мы сделаем так, что больше никто и никогда не сможет тебя бросить. Мы подарим им тишину. Вечную тишину. Габриэль медленно поднял руки и уставился на них. Они были чисты. Но ему чудилось, что сквозь поры уже просачивается густая, маслянистая тень, готовая окутать его с головы до ног, чтобы наконец выйти наружу и закончить начатое много лет назад. Враг был не снаружи. Враг был его частью. И его келией была вся эта проклятая, немая реальность. Мир дрогнул, поплыл, как изображение на затопленной плёнке. Комната с облезлыми обоями закрутилась и исчезла в водовороте пустоты. Он оказался в собственной крепости, которая рушилась на глазах. В бесконечной белой пустоте. Абсолютно белое, чистое пространство без пола, потолка и стен украшал один-единственный старый, заплесневелый деревянный стол и два гнилых стула. Здесь пахло озоном после грозы и тлением. Габриэль сидел на одном стуле, вжав голову в плечи, закрыв уши ладонями и зажмурив глаза. Его тело сжалось в комок, моля о пощаде, о силе, о чудом забытом ощущении покоя. Он был похож на белого, беззащитного ягнёнка на заклании. Напротив, развалившись на другом стуле, сидело Его Тёмное Отражение. Гнилой труп с кожей фиолетового оттенка. Его чёрные, не моргающие глаза, усеянные белыми точками вместо зрачков, неотрывно буравили Габриэля. Существо облокотилось на стол локтями, с которых крупными лоскутами свисала плоть, обнажая почерневшие кости. Его рот был неестественно широким разрезом, пародией на улыбку, растянувшей лицо от уха до уха. Внутри, в липкой темноте, шевелились и поскрипывали сотни мелких, пожелтевших зубов. — Зачем ты молишься Богу? — прошипело создание. Его голос был похож на скрип ржавых петель и царапанье стекла. — Он не помог тебе тогда... не поможет и сейчас. Прекрати эти тщетные попытки... и освободи меня. В этом мире ты единственный Бог. — НЕТ! — выкрикнул Габриэль, и его голос, полный отчаяния, безнадёжно потонул в гнетущей тишине белого ада. — Я НИКОГДА НЕ ВЫПУЩУ ТЕБЯ! ТЫ МОНСТР! ВЫПУСТИТЬ ТЕБЯ — ОЗНАЧАЕТ ОБРЕЧЬ ЛЮДЕЙ НА ПОГИБЕЛЬ! НЕ ЗА ЭТИМ ГОСПОДЬ ДАЛ МНЕ ЖИЗНЬ! Существо медленно наклонилось вперёд. Слышался тихий хруст отходящих позвонков. — Мы оба понимаем, что Бога нет, кроме самого тебя — сладковато прошептало оно, и запах тления стал гуще. — Какой смысл в твоих молитвах, если никто не ответит? Никто и никогда. — Тебе... тебе никогда не сломать мою волю! — прокричал Габриэль, но в его голосе, некогда полном веры, теперь была лишь тонкая трещина, предвестница сдачи. Тёмное Отражение лишь шире расплылось в своей жуткой, кровавой улыбке. Оно знало. Оно чувствовало, как трещит фундамент его души, как песок уходит из-под последних опор. — Молчишь? — скрипящий шёпот прозвучал прямо у него в ухе, хотя существо не двигалось с места. — Хочешь знать, в чём твоя ошибка, Плачущий Мальчик? Габриэль лишь сильнее вжался в стул, чувствуя, как холодная грёза пробирается под кожу. — Ты всё ещё веришь, что это твоя воля удерживает меня. Что это твои молитвы, твоё покаяние... твоя вина... — слово "вина" оно произнесло со сладострастным придыханием, — это стены моей тюрьмы. Как трогательно. Как наивно. Существо медленно подняло руку, и Габриэль почувствовал, как его собственная рука против воли дёргается и замирает в воздухе. — Ты не мой тюремщик. Ты — дверь. И все эти годы ты лишь придерживал её рукой, думая, что держишь на замке. Но дверь не заперта, Габриэль. Она никогда не была заперта. Она просто тяжёлая. А ты... ты так устал. И в этот момент Габриэль понял. Это была не битва. Это никогда не было битвой. Это было медленное, неумолимое отступление. Отступление длиною в жизнь. И сейчас у него не осталось больше земли под ногами. — Отдохни, — прошелестел голос, и в нём впервые прозвучала не насмешка, а нечто пугающе похожее на жалость. — Я сделаю всё, что должен. Я исполню нашу общую миссию. Я подарю им ту самую тишину, которую ты так ищешь. Тишину после конца. — Стой, нет! — выкрикнул Габриэль в тщетной попытке увернуться от ладони своего сгнившего двойника. — Нет, нет, нет, нет! Я не сдамся! В отчаянной попытке сохранить контроль он крикнул в белую, всепоглощающую пустоту. Но его никто не услышал. И тогда Габриэль уснул. Сном младенца. Впервые за много лет он сможет хорошо выспаться, видя самые счастливые моменты из детства, пока его "Защитник" и "Старший брат" выполнит свою миссию, не допустив, чтобы он снова почувствовал боль и страх. Его пальцы разжались. В белом пространстве что-то щёлкнуло — сломалось, разъединилось, освободилось. А в комнате в Юте, в густой, свинцовой тишине, воздух затрепетал. Тень у ног Габриэля, неподвижная до этого, вдруг зашевелилась. Она потекла из-под кровати густой, маслянистой жижей, пузырясь и наполняя воздух густым, трупным смрадом. Она поползла по его ногам, холодная и живая, с тихим, похожим на бьющееся стекло, хрустом. Врата ада открылись не где-то вовне. Они открылись прямо здесь, в этой комнате с облезлыми обоями. И стражем у этих врат больше никто не стоял. Тело Габриэля осталось сидеть на кровати, с безмятежным, почти детским выражением на лице, пока чёрная, маслянистая броня обволакивала его конечности, меняя форму, наполняясь силой, готовясь к долгой-долгой ночи. Где-то в городе, в своей уютной гостиной, кто-то засмеялся. Где-то ребёнок заплакал. Где-то залаяла собака. Они ещё не знали, что тишина кончилась. --------------------------------------- Поле. Солнце. Мамины руки. Смех. Картинка дрогнула, поплыла, как масляное пятно на воде. Запах свежего хлеба. Запах перекрутился, смешался с едкой гарью и перегаром. Тёплые объятия. Объятия стали грубыми, толкающими, душащими. Сон треснул под тяжестью правды. Его сознание, как по лезвию бритвы, соскользнуло в другую память. Ту, что всегда была тут, под тонким слоем пепла. Кухня. Вечер. Тусклая лампочка под потолком, отбрасывающая длинные, уродливые тени. Он, семилетний, притих в углу. Его мир сузился до трёх точек: Отец, огромный и грохочущий; Мать, беззащитно прижавшаяся к стене как забитый зверек; и длинный блестящий нож на столе. Он не слышал слов. Только звуки. Грохот опрокинутой табуретки. Приглушённый удар. Тихий, страшный звук, который издала мать, сползая по стене. И тогда в голове что-то щёлкнуло. Тишина. Та самая, которую он так искал всю жизнь. Внутри всё стало абсолютно пусто, спокойно и ясно. Его тело двинулось само. Он рванулся к столу, пальцы вцепились в холодную рукоятку. Отчаянный, слепой взмах вперед. Не плавный танец, а резкий, рубящий удар, от которого его собственное тело отшатнулось. Он почувствовал не сопротивление плоти, а её податливость и страшный, сочный хруст и внезапную теплоту, брызнувшую на его кожу. Он стоял, держа в руке нож, и смотрел, как падает его отец. И в тот самый миг, когда тело отца ударилось о пол, его разум — не выдержав — взорвался тысячей осколков. И тогда Бездна в Душе Габриэля услышала его отчаянный почти животный крик боли. Из нее раздался голос. Скрипучий и мерзкий голос будто бы хруст костей. Тихий шёпот, который обнял его изнутри: — Всё хорошо. Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Я возьму всю боль. Ты больше никогда не будешь один. И боль ушла. И остался только он, нож, два тела на полу и новый Голос, который теперь был им. И гниль в его душе обрела голос. Габриэль никогда не почувствует больше боли. Старший брат об этом позаботится. --------------------------------------- Утро. Юта. Огден. Солнце, поднимавшееся над зубчатым гребнем Уосатч, было ещё безжалостным, но не тёплым. Его свет холодно отскакивал от крыш машин экстренных служб, мигалок которых отбрасывали на стены дома по адресу 2789 Монро-стрит немые, тревожные вспышки синего и красного. Детектив Ричард Морган припарковался за ограждением, чувствуя, как по спине пробегает холодок, не имеющий ничего общего с утренней прохладой. Он задержал дыхание, привыкая к запаху — пыль асфальта, выхлопы, нервный пот собравшихся офицеров. И под этим — едва уловимая, но неотвязная нота чего-то другого. Сладковатого. Медного. — И что случилось здесь? — его голос прозвучал громче, чем нужно, нарушая гнетущее молчание. Он обратился к ближайшему офицеру, бледному, как известка. — Мне сказали, тут прям кровавая баня. Словно в ответ на его вопрос, из зияющего входного проёма вывалился судмедэксперт в защитном костюме. Он сорвал маску, и его лицо было цвета моклого пепла. Облокотившись на стену, он судорожно согнулся и проблевался прямо на аккуратную клумбу с розами, заляпав идеальные бутоны жёлтой слизью. Офицер, к которому обратился Морган, сглотнул, глядя куда-то в пространство. — Первые приехавшие... вон там, — он мотнул головой в сторону скорой помощи, где двое патрульных сидели на подножке. Один, совсем мальчишка, трясся, уставившись в свою чашку с кофе, которую он, кажется, даже не мог поднести ко рту. Второй, постарше, просто сидел, уставившись в пустоту, его взгляд был абсолютно стеклянным и невидящим. — Один из них, тот, что помоложе, сказал... — офицер замолкает, подбирая слова. — Сказал: «Это пиздец! Я-я... я никогда такого не видел... Там... там трупы. Но они... они буквально растерзаны! Будто бы диким животным!». Другой, — он кивнул на старшего, — с тех пор не проронил ни слова. Не реагирует. — Ясно, — коротко бросил Морган, чувствуя, как в животе холодеет. Он направился к дому. Его взгляд скользнул по косяку. Двери не было. Совсем. Не просто выломали — будто её вырвали с корнем, выкрутили из петлей, оставив на дереве глубокие, рваные раны. И из этой чёрной пасти, из темноты, что начиналась уже за порогом, на него хлынуло Волной. Тот самый запах, который он чуял издалека, здесь был осязаемым, физическим ударом. Сладковато-приторный смрад разложения, смешанный с резкой, железной вонью свежей крови. И ещё что-то... что-то дикое, звериное, терпкое, как пот хищника. Морган достал фонарь, щёлкнул выключателем. Луч света, узкий и жёсткий, вонзился во тьму, прорезая плавающую в воздухе взвесь пыли. Он сделал шаг внутрь. Пол под ногами хрустнул. Он опустил луч. Мелкие осколки стекла. И что-то тёмное, липкое, уже впитавшееся в щели между половицами. Он поднял фонарь. Свет скользнул по стенам. И Морган замер. Это была не просто бойня. Это была картина безумия, написанная кровью и яростью.