Белые нарциссы на пепле войны

Из воспоминаний Перси Уизли, май 1998 года.

***

Война не пишет романы. Она пишет короткие, обрывочные отчеты.

«Погиб при защите школы».

«Падший герой».

«Убит в ходе перестрелки».

Строчки в списках, которые никогда не расскажут всей правды. Никто, например, не написал отчет о том, как нашли их. Двух людей, чья смерть не укладывалась ни в один из подготовленных шаблонов. Это я видел. Я был среди тех, кто прочесывал разрушенный коридор возле сгоревшего Клада. Воздух был густым от известковой пыли и едкого дыма, пахло гарью, озоном от рассеявшейся магии и чем-то тяжелым, сладковатым, что не хотелось узнавать. И они лежали там, за пределами всякой логики, всякого смысла, как два островка в море хаоса.

Фред Уизли и Элара Малфой.

Его рука сжимала ее пальцы так крепко, что, казалось, их пришлось бы разжимать заклинанием. Ее голова покоилась на его плече, словно она притулилась от холода. Они могли бы спать, если бы не неестественная бледность и та абсолютная, всепоглощающая тишина, что исходит только от небытия. Все просто замерли. Даже Кингсли, видавший виды, на мгновение опустил палочку, и его обычно непроницаемое лицо дрогнуло.

Уизли и Малфой.

Вместе.

В смерти.

Это ломало все схемы, все представления о мире, которые мы отчаянно пытались выстроить после боя, чтобы хоть как-то оправдать случившееся. Я видел, как лицо моего отца, искавшее моего брата, стало не просто горьким - оно стало потерянным, непонимающим, будто реальность на миг отслоилась и показала ему свою абсурдную изнанку. Я отвернулся. Потому что только я, наверное, помнил. Помнил те маленькие, ничего не значащие штрихи, украденные взгляды и оброненные слова, из которых, как теперь понимаешь, складывалась вся картина. Картина, которую никто, кроме них, не видел целиком.

***

Помнится осенний день на пятом курсе. Большая перемена, замок гудел, как растревоженный улей. Фред и Джордж тестировали очередную диковинку - «Жвачку для пугания портретов». Громкий хлопок, и дама в розовом с визгом нырнула в соседнюю раму. Толпа хохотала. Фред, сияя, как солнце, раскланивался, ловя аплодисменты. И тут его взгляд скользнул по краю толпы. Стояла Элара Малфой. Не со своей свитой, а одна, прижав к груди толстый фолиант по древним рунам. И она не ухмылялась, не морщила нос с презрением. Она смотрела на него с таким чистым, незамутненным, почти научным любопытством, что Фред на секунду сбился с ритма, запнулся на полуслове. Их глаза встретились. Он, по привычке, рефлекторно, скорчил дурашливую рожу. Она не отвела взгляд. Не улыбнулась. Лишь чуть приподняла тонкую светлую бровь, будто рассматривала странный, но бесконечно интересный экспонат в музее. Потом развернулась и ушла, не спеша, её платиновые волосы колыхнулись за спиной. А Фред ещё минут пять тупил, безучастно кивая Джорджу, который тыкал ему в бок локтем и что-то восторженно говорил.

***

Бывало и иначе. Зимой, на шестом курсе, в «Трёх метлах». Жарко, пахло хвоей, сливочным пивом и воском. Наши столы были напротив. Шёл обмен колкостями, стандартный, ритуальный, почти спортивный. Драко что-то язвил про «морковные волосы и веснушки, как у дойной коровы». Фред, не моргнув глазом, парировал про «блеклое подобие платиновых волос» и «мороз по коже от скучного вида». И тут Элара, обычно хранившая ледяное молчание, вдруг холодно и четко, отчеканивая каждое слово, так, что было слышно даже за соседним столиком, бросила:

«Хотя бы веснушки выглядят солнечно, Уизли, в отличие от вечной зимней спячки на некоторых лицах».

Она смотрела прямо на него, её серые глаза были прозрачны и невыразительны. В баре на секунду повисла гробовая тишина. Драко онемел, его рот неприлично открылся.

Фред… Фред покраснел.

Не от злости. Он был сражен наповал. Он просто пробормотал: «Ну, спасибо, я думаю…» - и глупо плюхнулся на стул, уставившись в свой тыквенный сок, будто надеясь в нём утонуть. Это был не выпад. Это был… пополам переломленный комплимент. Самый странный и самый искренний комплимент в его жизни.

***

А однажды, уже ближе к концу седьмого года, когда воздух в замке был отравлен страхом и подозрительностью, я застал их одних в пустом классе Заклинаний. Сумерки заливали комнату сизым светом. Они стояли у разных окон, якобы глядя во двор. Не было ни ссоры, ни разговора. Просто тягостная, густая тишина. Фред нервно теребил в кармане что-то маленькое, Элара будто с предельным вниманием изучала пыльный узор на витраже. Но напряжение между ними висело плотное, осязаемое, электрическое; казалось, воздух трещал и искрился от тысяч невысказанных слов. Они чувствовали друг друга через всю комнату - спиной, кожей, каждым нервом. Я, сгорбившись, проходил внутрь за забытыми свитками, кашлянул. Они оба вздрогнули, как на курке, и резко, почти панически, развернулись, чтобы уйти в разные двери, даже не взглянув друг на друга.

Я тогда подумал - ненавидят, до дрожи, до тошноты.

Только сейчас, глядя на их сплетённые руки, понимаю, насколько слеп и глуп я был. Это была не ненависть. Это было её прямое противоположение, столь же сильное, столь же запретное и потому принявшее такую же уродливую форму.

***

И вот они лежали здесь, среди руин. И эти обрывки воспоминаний, эти случайные снимки с выдержкой, вдруг сложились в ужасающую, ясную и законченную картину. Это не была случайность. Они нашли друг друга в этом аду. Или он прикрыл её от летящего заклятья. Или она его. Или они просто увидели друг друга в последний миг, поняли, что это конец, и решили встретить его вместе, сбросив маски, притворства и условности этого безумного мира. Кто-то из команды зачистки, новичок, ещё не научившийся читать язык мёртвых, осторожно, чтобы не слышал отец, предложил:

«Может, он её убил, а потом сам погиб?»

Но один взгляд на их лица, на эти намертво сплетённые пальцы, опровергал эту глупую, спасительную для чьего-то здравого смысла версию. На их лицах не было ни ужаса, ни гнева. У Фреда - тень его обычной озорной, вызывающей ухмылки, застывшая на губах. У неё - неожиданное, хрупкое, абсолютное спокойствие, которого я никогда не видел при её жизни.

Их разлучили.

С помощью заклинания разжали его пальцы. Отнесли в разные стороны - его к другим павшим героям, к родным, к слёзам и почестям. Её… её туда, куда уносили тех, кто был по другую сторону, в подвал, к чужим, молчаливым теням, к позору и забвению.

Развели даже после смерти.

Предали земле на разных концах этого мира.

Как и положено Уизли и Малфою.

Как было правильно.

Как было удобно живым.

Но я знаю. Я помню. И когда в мае я прохожу мимо школьной оранжереи, оправляясь от ран, которые не видны глазу, и вижу, как цветут белые нарциссы, пробиваясь сквозь свежевзрыхленную землю, я всегда останавливаюсь. Они такие же чистые, хрупкие и молчаливые, как те несколько украденных у судьбы секунд понимания, что они сумели вырвать у всей этой безумной вражды. И я надеюсь, что где-то там, за гранью, им наконец-то разрешили просто быть.

Без мантий.

Без фамилий.

Без войны.

Просто он и она.

***