The Light Will Cast Me Aside

      I met him at church, but he could be Satan.

      

      © The Neighbourhood — Ferrari

      Акутагава пропитан грехом.              Его тёмная душа вся вымарана в сатанинской чёрной гнили, и путь в рай ей закрыт до тех пор, пока она не очистится. Его покорённое сердце попёрло все заповеди, и поэтому Бог бы предпочёл, чтобы оно остановилось.              Виной всему этому то, что он влюбился. Что самое вопиющее — в своего священнослужителя. Это было даже возмутительнее, чем влюбиться в атеиста, потому что Дазай Осаму был мужчиной.              За мужеложество раньше казнили. Те смутные времена давно позади, но теперь сам Акутагава справлялся с собственным распятием на «отлично». Он стыдил себя за греховные мысли, каждую ночь бил себя по рукам, когда те невольно тянулись к штанинам, вымаливал прощения у икон за то, что не мог противостоять инстинктам.              Он чувствовал себя больной скотиной каждый раз, когда фантазировал о том, что сливается с Дазаем воедино. Но не думать об этом он не мог, — Дазай, как молитва, намертво в его голову вгрызся.              Акутагава встретил его в церкви, когда Гин посоветовала ему обратиться к Богу, чтобы найти смысл жизни.              Гин сама была христианкой, — она носила нательный крестик, посещала вечерни и мысль о всевышнем давала ей силы. Поэтому и Акутагаву она тоже в веру обратила, потому что надеялась, что Акутагава станет счастливее, когда будет считать себя его сыном.              Поначалу Акутагава воспринял её предложение с долей скептицизма, — он сомневался в существовании Бога, ведь если бы он был, то Акутагава бы не нищенствовал в трущобах половину своей жизни, — Бог бы попросту не допустил такой несправедливости. Но Акутагава всё же согласился, потому что хоть и он уже не прозябал на улице, но жилось ему тяжело и тоскливо.              Холодная пустота в душе, зияющая дыра в груди полностью его пронизывали, парализовали его и не давали ему двигаться. Их нужно было чем-то заполнить, иначе он чувствовал, что погибнет. Поэтому он нуждался в смысле, который даст почувствовать ему вкус жизни.              Он пытался найти его в работе, — но перекладывание бумажек в офисе не доставляло ему никакого удовольствия. Он пытался найти его в заботе, — но Гин справлялась и без его помощи.              Он пытался найти его в любви, но у него не получилось. Не так давно он разошёлся с Ацуши Накаджимой, к которому он хоть и питал симпатию, но по большему счёту был с ним только потому, что чувствовал себя рядом с ним любимым.              Поэтому, когда Ацуши решил с ним расстаться, сославшись на то, что его напрягает его жестокость, Акутагава не стал посыпать пеплом голову и даже почти не расстроился. Ему просто было обидно, что от него отказались, даже не попытавшись за него побороться.              Что его не приняли таким, какой он есть, полностью.              Но, нужно признать, что в отношения с Ацуши он вкладывался всей душой, он серьёзно над ними работал и они стали для него чем-то вроде наркотика. Что ж, Ацуши больше не желал видеть его лицо, а значит, — Акутагаве больше нечем было колоться, так что он искал новую дозу.              Акутагава знал, что зависимость нужно заменять другой зависимостью, и религия — как раз отличный опиум. Когда атеист нуждается в спасении, он начнёт искать его даже в бестелесных объятиях Бога, в существование которого не верил ни на йоту.              Акутагаве просто нужна была надёжная опора, которая даст ему веру, что его можно любить любым, каким бы он ни был. Ему нужно было на что-то или на кого-то молиться, чтобы не чувствовать, что он идёт один по жизни. Ему нужен был духовный ориентир, чтобы не вернуться к преступной жизни, не опуститься по полной и не начать опять грабить рынки.              Акутагаве нужна была волшебная таблетка, который отгонит мысли о самоубийстве, которые возникали как раз из-за того, что он не находил ни смысла, ни места в жизни.              Поэтому он каждое воскресенье ходил в храм на службу неподалёку от своего дома. Подперев подбородок ладонью, слушал проповеди от седовласых священников, читал молитвы вполголоса, на таинствах без особого рвения вкушал хлеб и воду. Скучно до зевоты.              Он даже прошёл обряд крещения, но это не приблизило его к Богу и не заставило его воспылать к нему верой и любовью. Ему выдали серебряный крестик, но он не стал его носить, пускай и не выкинул. Мало ли ещё пригодится.              Среди тёплого сияния свеч, среди по-доброму улыбающихся с икон святых Акутагава ощущал себя чужим. Он не желал здесь находиться, он хотел уйти, потому что он принадлежал к миру тьмы, и свет он никак не мог в своё сердце впустить. Это противоречило всему, к чему он за сумрачные годы своей жизни привык.              К тому же, Акутагаве очень не нравилось то, что у входа в храм продавали церковную утварь и свечки за упокой втридорога. Он посмотрел на это дело и саркастично про себя отметил — интересное место выбрали для ведения торговли. Вот уж точно у людей нет ничего святого.              И священники тут, казалось, сами не особо верили в Бога, потому что спустя рукава выполняли работу. Они неверно толковали Евангелие, читали вслух священные тексты без особой веры в голосе и приходили в храм слишком поздно. Всё это отвращало Акутагаву от веры ещё больше.              Но в итоге Гин оказалась права, и вся эта затея с религией и правда оказалось дельной мыслью. Вот только смысл жизни он нашёл не в ведении праведной жизни и не в вере в существование загробной жизни.              Он обрёл его в любви к новому священнику, которого приставили к службе ровно в тот день, когда Акутагава уже собирался больше не приходить в это место, в котором и не пахло ничем божественным. Если бы Бог и правда существовал, он бы наверняка возненавидел эту церковь и уничтожил бы её за грехи, как и Содом с Гоморрой в своё время.              Но отец Дазай был не таким, как все остальные священники. Он не обещал спасения на бренной Земле, но говорил, что жизнь станет легче, если следовать добродетелям. Он не требовал наизусть зубрить молитвы, он позволял говорить от себя, главное только, чтобы послание к Господу произносилось искренне.              Даже одевался он необычно: из-под длинных чёрных одеяний выглядывали белые бинты, временами он надевал нагрудный крестик не той стороной и не всегда носил в руке Библию. Он будто нарочно по мелочам нарушал заведённые правила, потому что не видел в них смысла. Как он объяснял: «Ритуалы и обряды — важные доказательства веры, но главное — чтобы вера жила в первую очередь в душе и сердце».              Акутагава заметил, что к каждому из прихожан он относился с теплом и уважением, и всегда слушал внимательно, когда к нему приходили с исповедью. Вот как раз за это Акутагава любил молодых священников — те ещё не успели пресытиться своей работой, и поэтому втягивались в неё с искренним интересом.              Акутагаве нравился такой подход к делу, и он решил сходить к нему в одно воскресное утро на исповедь, чтобы получить ответ на вопрос, который мучал его всё это время. Тогда он подошёл к Дазаю, стоящему за аналоем с Библией и крестом, и Дазай радушно его встретил:               — О чём ты хочешь поведать, сын мой? Не стыдись и не бойся, скажи всё, как есть. И помни, что Христос незримо присутствует здесь, — мягко сказал он своим низким, бархатным голосом. Он глядел на Акутагаву взглядом, полным отеческой заботы, хотя возраста они были плюс-минус одного и того же.              Акутагава отвёл глаза и набрал в грудь воздуха.              — Святой отец, мой грех заключается в том, что я не верю в Бога, — заявил он прямо с порога. И сразу прокашлялся, — от волнения у него запершило в горле, потому что священнику такое говорить было неловко, хоть он и не стыдился ни одного слова. — Я честно пытался заставить себя поверить в него, но он видел так много моих страданий, но ни разу не спас меня от них. Да, говорят, что Бог не даёт трудностей, которые мы не можем не пройти. Но зачем он меня подвергал им?.. Мне кажется, я не люблю его, — почти на одном дыхании произнёс он, и наконец осмелился снова поднять глаза на Дазая.              На спокойном лице напротив не отразилось ни вспышка удивления, ни взрыв гнева, а наоборот — Дазай выглядел так, как будто бы внутренне был согласен с ним. Возможно, именно поэтому он не стал спорить с Акутагавой, а слегка перевёл тему, не пытаясь его переубедить:              — Зато он тебя любит, дитя моё. Он будет любить тебя любым, — доверительно глядя в глаза, сказал ему Дазай, и осторожно коснулся его руки. Наощупь его ладонь была тёплая, как августовские солнечные лучи. — Он видит все твои грехи, он знает то, что ты зол на него, но всё равно продолжает любить. Может, это заставит тебя его полюбить? Мысль о том, что каким бы ты ни был, он не откажется от тебя. Он будет с тобой до конца твоего жизненного пути.              Сердце Акутагавы забилось чаще, — эти слова сыграли проникновенную симфонию на струнах его души. Ему очень понравилась мысль, что его будут любить и принимать любым. Дазай будто бы по нему считывал, что он бы хотел услышать, и именно это и говорил. Идеальное нунчхи.              Как раз этого Акутагаве больше всего по жизни не хватало — признания, которое не отберут тогда, когда он в чём-то облажается. Даже если он снова окажется на улице, с ним останутся. Даже если он в порыве злости с кем-то поругается, его не пошлют куда подальше сразу же. Даже если он окажется неидеальным, будут продолжать любить все его шероховатости.              Что бы ни случилось, ему дадут шанс загладить вину и исправиться. Потому что видят ценность в его существовании.              Такому Богу он бы поклонялся, будь он реальным. Он бы не отрёкся от него никогда и даже не вздумал бы повторить проступок Петра.              Он сам не мог полностью, — со всеми своими недостатками и слабостями, — принять себя, так что он был бы счастлив, если бы нашёлся Бог или человек, который принял бы его полностью, и взял тем самым эту нелёгкую ношу на себя.              — Звучит здорово, святой отец. Но я ни разу не видел Бога своими глазами. Как я могу убедить себя в том, что он то, что он меня любит — правда, если для меня он не больше, чем выдуманная сказка?.. — спросил он про то, что больше всего его волновало.              Акутагава уже приготовился к тому, что Дазай, как и все другие священники, начнёт плести чушь про то, что «главное глазами не увидишь», но Дазай его удивил, не став играть по негласным правилам:              — Давай так поступим. Я буду для тебя его проводником на Земле. Я буду тебя за него любить, — предложил он, и крепко сжал ладонь Акутагавы, закрепляя обещание. Акутагава забыл, как дышать, и только и мог, что неотрывно смотреть в его мудрые медовые глаза, в которых, казалось, стало умещаться всё мироздание. — Что бы ты ни натворил, я приму все твои грехи. Если тебе будет тяжело, ты просто будешь ко мне приходить в церковь, а я буду помогать тебе справиться с твоими проблемами, — вызвался он быть личным ангелом-хранителем, и сияние его нимба Акутагаву ослепило.              В размякшем сердце Акутагавы разлилось тепло, он не устоял и растаял. Блеск надежды сверкнул в его глазах, и он наконец понял: вот то, что он искал. Он даже не стал спрашивать: «А разве так можно? Разве это правильно?», он не оценил риски и опасность, вместо этого он прыгнул в омут с головой и заговорщически прошептал:              — Давайте, — и его дрогнувший голос засочился огромной благодарностью, такой, которую не передать ни слезами радости, ни восторженными словами.              И тем самым он нашёл Бога в человеческих глазах. Тем самым он нашёл тот самый смысл, который искал.              Тем самым он нашёл мужчину, которого хотел бы любить всегда.       

***

      Казалось бы, после этого Акутагава должен был наконец обрести душевный покой, но нет, после этого всё стало ещё более сложно.              Так всегда было у Акутагавы — как только он подумает, что всё наладилось, как в жизнь приходит новая напасть. Пожить в радость ему удавалось максимум неделю, всё остальное время царствовала беспросветная тьма.              Спустя пару воскресных служб после того судьбоносного разговора он понял, что любит Дазая не только как земного посланника Бога.              Он его хочет.              Светлое, иконописное лицо Дазая рождало в нём непотребные желания плоти. На мягкий взгляд его карих глаз хотелось молиться денно и нощно. Его высокие скулы он мечтал целовать так же нежно, как сам Дазай касался лбом святых мощей.              Дазай пообещал ему вечную божественную любовь, но его доброта так покорила Акутагаву, что он невольно начал мечтать и о любви мирской — той, в которой кожа соприкасается с кожей, той, в которой есть место сладострастным вздохам удовольствия, той, в которой от совершения греха по загривку пробегает томительная дрожь.              Когда Дазай читал проповеди, Акутагава с трудом внимал его словам и слушал его вполуха, потому что заворожённо глядел на его изящные губы. Когда он стоял с Акутагавой рядом, тот принюхивался к запаху ладана, которые источали его одеяния, и шумно втягивал этот блаженный запах.              Когда Дазай изредка болтал с Акутагавой о вере, говорил о своём друге, по просьбе которого решил стать священником, и рассказывал забавные истории о том, как обучался в семинарии, Акутагава мечтал о том, чтобы вместе с Дазаем возвращаться домой и слушать целый вечер эти байки.              И эти фантазии повергли его в такой ужас, что он испугался и начал думать о том, чтобы перестать ходить в храм. Он начал стыдиться своего существования, он захотел спрятаться и на белый свет больше никогда не показываться.              Если прежде он бы и внимания не обратил на то, что вожделеет мужчину, то теперь сомнения вовсю его грызли. Он мучился в первую очередь из-за того, что не вписывался в рамки морали Дазая, в картину его мира. Дазай исповедовал религию, в которой считалось, что один из самых страшнейших грехов — содомия.              И если бы Дазай узнал о его чувствах, он бы точно скривился и наложил бы на него епитимью. Его грешную душу он бы однозначно не простил и не принял, сколько бы Акутагава ни просил о милости.              Потому что Дазай был из другого мира. Чистого, светлого мира, в котором с заядлыми грешниками разговор короткий — отлучить от церкви, предать анафеме и проклясть, чтобы уж точно добило.              Да, Дазай обещал, что примет его любым, что будет продолжать в любом случае его любить и отпустит ему любые грехи. Но если Дазай узнает об этом грехе, то уже не сможет смотреть на Акутагаву с прежней теплотой во взгляде, он либо сбежит, либо будет сторониться его, будто больного проказой. Потому что так обычно с такими, как Акутагава, все и поступали. Исключений не бывало.              Да, Дазай, как и любой другой человек, состоял из крови и плоти, и тоже совершал грехи, но их тяжесть точно была не так велика, как у Акутагавы. Пускай Акутагава и видел, что у него из-под рукавов рясы выглядывают затянувшиеся продольные шрамы, — самоубийц в церкви особо не жалуют, хотя кто знает, возможно, это были зажившие стигматы, — но это всё равно не то же самое, что представлять изо дня в день, как на алтаре тебя трахают.              Это не то же самое, что пытаться понять, стонет ли Дазай во время оргазма с той же интонацией, с которой зачитывал Евангелие от Иоанна. Это не то же самое, что представлять, какая мягкая у Дазая кожа под рясой. Это не то же самое, что фантазировать, как Дазай будет душить его цепочкой с крестиком, пока будет овладевать им сзади.              Это не то же самое, что думать о том, какие чудеса могут проделать длинные пальцы Дазая, которыми он держал книгу с библейскими толкованиями. Это не то же самое, что мечтать, что деревянные чётки, которые Дазай перебирал в руке, он, как анальные бусины, затолкнёт Акутагаве куда подальше.              Думать о Дазае в таком русле — совершать святотатство, но Акутагава не мог от этого отказаться. Если он встречался с ним взглядом на богослужениях, то очень живо воображал, как перед ним на коленях свои грехи замаливает. Фантазировал, как Дазай принуждает целовать его крест, как заставляет покаяться.              А когда приходил домой уставший, ложился на кровать и предавался рукоблудию, вновь и вновь воображая, как Дазай своими святыми губами его грешных губ касается.              Акутагава ощущал себя рабом своего плотского желания, глупой Евой, которая всё никак не могла удержаться от пожирания чёртового яблока. Знала ведь, что ни к чему хорошему её поступок не приведёт, но всё равно продолжала.              С каждым днём он всё больше опускался, он прокатывался по всем семи грехам сразу, — злющая зависть удушала его, когда он видел, когда Дазай болтает с другими прихожанами. Гордыня распирала его грудь, когда Дазай сам с ним заговаривал. Гнев испепелял его, когда он замечал, как епископ смотрит на Дазая слишком часто.              Жадность и алчность его развращали, ведь ему всего того внимания, что Дазай ему и так давал, было мало. Тяжёлое уныние завладевало им, когда он понимал, что он никогда не будет с Дазаем парой. Позорная похоть превращала его в низменное животное, которое забыло о слове «нравственность».              Акутагавой теперь управлял дьявол. По сравнению с Дазаем он чувствовал себя очень порочным и грязным. Он хотел окунуться в чан со святой водой или искупаться в купели, но, кажется, даже повторное крещение не очистило бы его заражённое скверной тело.              Для Акутагавы Дазай казался воплощением всего самого хорошего, что только существовало в мире, он — олицетворение чистоты. Себя же Акутагава видел падшим существом, которое не заслуживало того, чтобы марать своей грязной любовью святых; он видел себя испорченной тварью, которая не заслуживала даже того, чтобы жить.              Он чувствовал, что такому грешнику, как он, нет места среди нормальных; он чувствовал, что пачкает Землю своим существованием.              Он был себе отвратителен, ощущение собственной неправильности его убивало. Вина облачала его в свои уродливые одежды, он слушал издевательские песнопения от своей совести изо дня в день, и разъедающий стыд стал постоянным спутником его жизни, лишая её всякой радости. Он не имел права думать о Дазае такие развратные гадости, он непрестанно корил себя за то, что отплатил Дазаю за его доброту такой неблагодарностью.              Он боролся со своими чувствами, пытался себе запретить их испытывать, но это было всё равно, что просить самого дьявола перестать бесчинствовать, — абсолютно бессмысленно. Сколько бы он ни давал себе хлёстких пощёчин, он из себя их не выбьет, сколько бы он ни мылся, он с себя эту грязь не очистит. Отравленная кровь всё равно в нём продолжит течь, сколько бы он её не выпустил.              Он ввергнул себя в безотрадное уныние, потому что утратил надежду от своей пагубной страсти исцелиться.              Любовь к Дазаю уже проникла в самую его сердцевину, — не вытащишь, — так что в конце концов он полностью ей покорился. Перестал одёргивать себя, когда думал о том, какой Дазай ангельски красивый, стал всё глубже падать в греховную пучину и ещё чаще предаваться онанизму. Поддаться пороку всегда проще, чем до победного с ним биться.              Акутагава начал проявлять невиданное стремление к учёбе — он запомнил все важные имена святых, вызубрил все молитвы наизусть, просто чтобы Дазай его одобрил. И нашёптывал он их, глядя не на иконы святых, а глядя прямо в глаза своему истинному, реальному Богу.              Он позабыл о том, что должен был служить Иисусу Христу, а не его земному посреднику. Он ничего не мог поделать с тем, что именно у Дазая ему хотелось просить о благословении.              Акутагава стал навыпуск носить тот самый крестик, — который он однажды в дальний угол забросил, — просто чтобы быть на Дазая похожим. Он стал соблюдать пост, когда это было положено, хотя раньше считал христианский аскетизм бестолковым.              Из рьяного атеиста он очень быстро превратился в человека набожного, готового отдать последнюю рубаху и кроху за своего Бога, и готового служить ему до последнего вздоха. Он стал самым верным его адептом и подданным.              Акутагава хотел завоевать ещё большее его расположение, и он был готов стараться ради этого до тех пор, пока его воздух в его больных лёгких не иссякнет, либо до тех пор, пока он не совершит страшнейший грех, после совершения которого хоронят за оградой.              Он не знал, зачем это он делал, ради чего старался, на что уповал. Дазай в любом случае не стал бы его любовником, но он не мог своему стремлению ему понравиться противостоять.              Всё-таки он теперь был его Богом, а перед Богом хотелось с лучшей стороны себя показать.              Но всё же мысль о собственной греховности полностью его поглотила, он не мог не думать ни о чём другом, как же нехорошо то, что он посмел в Дазая влюбиться. У него даже проскакивала мысль вымыть мозги с мылом, отрезать себе гадкий орган, выкорчевать из груди похотливое сердце, что начинало при виде Дазая чаще биться.              Акутагава проклинал Господа за то, что тот создал его похабным животным с проклятыми инстинктами, с которыми приходилось бороться, чтобы продолжать быть им любимым.              Он почти возненавидел Библию, в которой порицали содомию, потому что это было совершенно естественно — влюбиться в того, кто пообещал тебя любить до конца твоей жизни. Влюбиться в того, кто пообещал спасти тебя от бессмысленности жизни. Влюбиться в того, кто относился к тебе так тепло, как никто другой не относился к тебе за двадцать три года жизни.              Он не мог это контролировать. Он не видел в этом ничего такого, за что можно его было осудить. Но он сам себя вновь и вновь корил, потому что Дазай, — его Бог, — всё же за это бы его осудил.              Он даже стал стыдиться не только своей похоти, но и всех тех грешных поступков, что на протяжении всей своей жизни совершил. Когда он вспоминал, как воровал в трущобах и оскорблял других, перед его глазами возникало лицо Дазая, смотрящего на него с укоризной, и Акутагава чувствовал, что не заслуживал его любви.              Мнение Дазая было для Акутагавы дороже собственного мнения, потому что слишком глубоко тот в его душу проник. Акутагава чувствовал себя в западне, он загнал себя в тупик. И его потрёпанный внешний вид красноречиво об этом говорил.              Он почти не спал, ничего не ел, и тем самым за месяц превратился в иссохшую тень. Неистребимая печаль поселилась в сердце Акутагавы от понимания, что всё, чем он мог поделиться с миром — лишь своими грехами.              В одно из воскресений он, сгорбившись, сидел на церковной скамье, вцепившись в Дазая болезненными красными глазами, и едва лепетал молитвы обессиленными губами. Он выглядел очень жалко, как жители степей, которых Бог наказал за порочность многодневной засухой.              Это не преминул заметить Дазай. После той службы, когда все прихожане уже ушли по домам, он подошёл к Акутагаве, чтобы участливо выяснить, что его изнутри раздирает:              — Тебя тревожит что-то, Акутагава? Ты сам не свой в последнее время, — положив руку на плечо, спросил он таким нежным голосом, что Акутагаве впору было расплакаться. К Акутагаве прежде только Гин относилась с такой чуткостью, вниманием и лаской.              Акутагава уже хотел было ответить, но как он скажет ему правду? Как он ему признается в противоестественной, порочной тяге? Как он ему посмотрит в глаза честным взглядом, если в мыслях уже во всех позах с ним успел посовокупляться?..              К тому же, хоть и Дазай говорил ему приходить к нему со своими проблемами и тягостями, Акутагава так и ни разу к нему не обратился, потому что не привык жаловаться. Он считал это проявлением слабости, а слабым перед Дазаем он не хотел казаться.              Акутагава горько молчал, не поднимая взгляда. Проще признаться в убийстве и краже, чем в том, что ты возжелал того, кого желать воспрещалось.              — Акутагава-кун, не стесняйся своих проблем, — подал голос Дазай, и от его ласкового тона Акутагаве стало совсем тяжко. — Расскажи мне, я помогу тебе.              Но Акутагава не мог вымолвить ни слова. Изнутри его пожирала тревога, что, если он всё выложит Дазаю, тот подумает о нём плохо. А он допустить этого не мог, потому что его и так терзало ощущение, будто если Дазай посчитает его плохим человеком, его жизнь будет кончена. Ему было дико страшно лишиться его одобрения, ему до безумия хотелось быть в его глазах хорошим.              Дазай стал для него верховным судьей и карающим Богом, и, если бы тот вынес вердикт: «Не годен», Акутагава решил бы, что он жить больше не должен. Мнение Дазая полностью определяло его, и он не мог допустить, чтобы Дазай отверг его. Так что нужно молчать и не позволять себе перекладывать свой крест на чужой горб.              — Всё нормально, святой отец, — запоздало отозвался Акутагава. Увидеть разочарование на лице Дазая казалось самым страшным наказанием, и подвергать ему себя нельзя. — Просто очень на работе устал, — соврал он, так и не сумев посмотреть Дазаю в глаза, — ноша его вины была слишком велика.              Его любовь — больная, а значит, её нужно хранить как тайну за семью печатями. Раньше он плевать хотел с высокой колокольни на то, что подумает мир насчёт того, насколько правильно он живёт, любит и поступает, но сейчас это стало единственным, что его волновало.              Потому что всем его миром стал Дазай, и потерять его благосклонность означало обречь себя на страшные страдания. А значит, он не мог позволить себе не угодить Дазаю, попасть ему в немилость и не оправдать его ожиданий.              — Помни, что нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, — мягко напомнил Дазай. — Исповедуйся мне, Акутагава. Тебе станет легче. Как бы ты ни согрешил, я продолжу тебя любить, — сказал он таким располагающим тоном, что Акутагава сдался.              Он больше не мог молчать, тяжесть его греха придавила бы его к земле, если бы он не поделился ею с Дазаем. Он набрался храбрости и выложил всё, как на духу, будто под воздействием сыворотки правды:              — Святой отец, дело в том, что я… — он прочистил горло, вот только душа его так и осталась грязной. — Я возжелал мужчину. То есть, вас, — короткими, рублеными фразами сообщил он уродливые факты. — Господи, простите меня, пожалуйста. Я полностью осознаю, что это неподобающее поведение для праведного христианина, — попросил об индульгенции он, и в его подрагивающем голосе звучало искреннее раскаяние.              Пускай Дазай обзовёт его содомитом, пускай прикажет подать плети, пускай отлучит от церкви. Акутагава готов принять любое наказание, лишь бы ему стало легче, и угрызения совести покинули его измученное тело.              Он весь съёжился в ожидании ответа, будто Дазай в любую секунду мог дать ему затрещину. Но Дазай удивил его, ответив спокойно и совсем не став гневаться:              — Хорошо, что ты во всём сознался. Твой грех велик, Акутагава, и, боюсь, исповеди окажется недостаточно для того, чтобы его отпустить, — признал он. Он в знак поддержки похлопал его по плечу, и Акутагава подпрыгнул на месте. — Содомский грех можно искупить только страданиями, подобные тем, которые испытывают обитатели ада. Видимо, придётся воплотить твоё порочное желание в жизнь, чтобы твоя грязная душа очистилась испепеляющим чувством вины, — сказал он так, как будто грешную душу Акутагавы ещё можно было спасти.              Акутагава метнул на Дазая ошеломлённый взгляд и не поверил своим ушам. Неужели Дазай хочет, чтобы Акутагава предался блуду и совершил то, за что бы его осудил Адам?.. Неужели Дазай, как подлый змей-искуситель, склонял его к совершению греха?..              — То есть, вы предлагаете?.. — он снова опустил глаза, у него не хватало даже смелости произнести свою догадку вслух.              Но в его грязном разуме уже начали рождаться неблагопристойные картины, как Дазай прилюдно берёт его прямо на трибуне для чтения проповедей, как бесстыдно в него вбивается прямо на глазах у десятков шокированных лиц. От этой похабной мысли у него едва слюни не потекли.              Ладонь Дазая плавно переместилась с плеча Акутагавы на заднюю сторону его шеи, нежно помассировала её, а затем твёрдо сжала. Акутагава задержал дыхание и громко сглотнул, низ живота стянуло тугим узлом от нахлынувшего возбуждения. Дазай видел насквозь, как заставить Акутагаву умолять о продолжении.              — Ты всё верно понял, я предлагаю поддаться дьявольскому искушению, — говорил он так, будто ему только в радость развратить невинную душу Акутагавы. — Иногда самый лучший способ избавиться от грешных мыслей — уступить им. Я обещал тебе помогать с трудностями, так что я окажу милость и помогу тебе с этой проблемой, — великодушно предложил он свою помощь, поглаживая Акутагаву по загривку.              Акутагава сомневался, что это поможет ему ещё сильнее раскаяться, он опасался, что он не испытает чувства вины, а погрузится только в чистое, земное удовольствие. И таким образом он вступит на порочную дорожку, с которой сойти будет не так-то и просто…              — Я боюсь, что мне понравится, — честно признался Акутагава, и наконец осмелился посмотреть в чужие глаза. В них плескалась точно такая же грешная похоть и демонический азарт. Казалось, ему самому только за счастье с головой нырнуть в разврат.              Выходило, что ничто человеческое ему было не чуждо, и не так уж он был и свят. Видимо, он не раз толкал людей к грехам и развращал прихожан, просто сейчас в числе его жертв оказался Акутагава, а самым страшным грешником оставался он сам.              Рука Дазая скользнула выше, провела по нижней линии челюсти, задержалась на бледных губах. Акутагава томно вздохнул, в паху приятно потянуло от животной жажды взять эти длинные пальцы в рот и со всех сторон облизать.              Вот бы зайти дальше, пересечь черту, узнать, что будет, если пустить в себя Дазая… Но он не решался.              — Что ж, тогда будем повторять эту процедуру до тех пор, пока ты не воспитаешь в себе отвращение к грехопадению, — хитро улыбнулся Дазай, погладив его нижнюю губу. Выглядел он так невинно, будто понятия не имел, что этим он добьётся ровно обратного эффекта.              У Акутагавы не осталось никаких аргументов. Впрочем, не то, чтобы он пытался их отыскать…              — Тогда я согласен, святой отец, — наконец вымолвил Акутагава. Он шёл на поводу у своего искушения, позволял ему сделать себя зависимым от него и слабым. Он не мог сказать «нет», он не мог противиться своей необузданной жажде отдаться Дазаю. Он мечтал об этом пылкими ночами, он хотел этого, и он получит это, во что бы то ни стало. — Тогда пожалуйста, помогите мне… — ему пришлось сжать руки в кулаки, чтобы подавить желание спрятать лицо в ладонях от стыда.              Дазай милостиво не стал заставлять его договаривать до конца, но насмешливо вздёрнул уголок губ, увидев, как быстро Акутагава сдался во власть греха. Он убрал руку с губ Акутагавы, вырвав у того разочарованный вздох, и почти прошептал:              — Хорошо, тогда проходи к аналою и раздевайся, — по-суккубски потворствовал он грязным желаниям Акутагавы, и тот ответил ему взглядом, полным безграничной благодарности.              Внутри себя Акутагава едва не замироточил от радости, ведь ему наконец удалось обратить божий взор на себя. Но снаружи он выглядел, как натянутая струна, его спина была неестественно напряжена, потому что обычно не он — принимающая сторона. А значит, пока Дазай будет его растягивать, он протащит его по всем кругам ада, если не будет достаточно деликатным.              Акутагава деревянной походкой прошагал к аналою и медленно стянул с себя старомодные туфли, чёрные брюки и белую рубашку под пристальным взглядом Дазая. Тот же совсем не спешил раздеваться, — видимо, он решил в рясе и остаться.              Мудро. Если кто-нибудь нагрянет в храм, можно будет сделать вид, что это Акутагаву одолели демоны и он в страшном приступе сам с себя сбросил одежду, а не Дазай ему приказал это сделать.              Никто и не заподозрит, что на самом деле Акутагава одержим далеко не бесами.              Когда Акутагава полностью сбросил с себя одежду и сложил её на полу ровной стопкой, Дазай подошёл к нему со смазкой наперевес. С понятливой ухмылкой посмотрел на торчащий кверху член, а затем отвёл взгляд, как будто тот не представлял никакой интерес.              Акутагава вспыхнул от смущения и пожалел, что под рукой у него не оказалось фигового листа, чтобы прикрыть свой срам.              — Ну, начнём проводить обряд экзорцизма. Будем изгонять из тебя одержимость, — провозгласил Дазай. — Нагнись, я тебя растяну, — прокомандовал он, доставая из кармана рясы тюбик со смазкой и выливая вязкую жидкость себе на фаланги.              Акутагава послушно встал спиной к Дазаю и нагнулся над аналоем, лег на холодную поверхность обнажённой грудью и зацепился за его края пальцами. Дазай осторожно ввёл смазанные пальцы в Акутагаву и начал неспешно его растягивать.              Боль была поистине адской, несмотря на то, что Дазай старался быть аккуратным. Акутагаву хватало только на то, чтобы закусывать нижнюю губу от боли и пытаться с достоинством принимать эту божью кару.              Правда мужество ему изменяло — его бесцветные брови надломились в страдальческой гримасе, а он сам дёргался каждые пару секунд, как бесноватые, когда из них злых духов изгоняют.              Дазай его разрабатывал, нарочно не проталкиваясь глубоко и не доставая до простаты, чтобы первое своё удовольствие Акутагава получил только от его члена, а вначале испытал страдания. Акутагава тщетно подавался назад, но Дазай специально отодвигал пальцы.              Акутагава разочарованно застонал, — Дазай мучал хуже дьявола. Зачем он так испытывал того, кто и так раскаялся?..              — А теперь расскажи, как давно ты грешишь? — поинтересовался Дазай, нежно поглаживая его изнутри. — Хочу узнать, насколько сильно ты стал далёк от Бога, — но ох, Дазаю лучше пребывать в блаженном неведении, насколько Акутагава оказался порочен.              — Больше месяца, — назвал приблизительное число Акутагава. Он мог бы сказать с точностью до дня, сколько именно он уже вожделеет Дазая, но подумал, что это будет выглядеть слишком сентиментально и жалко.              Что он сидит и трепетно считает даты, сколько именно дней его гнусное сердце принадлежит Дазаю.              — Приличный срок. Пророк Моисей постился на горе Синай сорок дней и ночей, а ты потратил то же время на то, чтобы закрепить за собой грех, — хмыкнул Дазай, совсем как обычный человек, а не как возвышенный священник. — Скажи на милость, о чём же ты думал тогда, когда предавался рукоблудию? — продолжил он пытливо допрашивать, проникая в Акутагаву уже тремя пальцами. Боль наконец отступила на задний план, и Акутагава смог немного расслабиться.              Акутагава прикусил язык, чтобы не выдать первую же пришедшую на ум мысль. Не расскажет же ему, что он не раз обращался к Господу с одной единственной просьбой, — чтобы Дазай после вечерни придушил его чётками и грубо раздвинул его бёдра.              — Обо всём, что только можно представить, — уклончиво ответил Акутагава. Скромностью он никогда не отличался, но произносить вслух каждую свою пошлую фантазию даже для него казалось чересчур смущающим мероприятием.              — Правда? — плотоядно улыбнулся Дазай. — Тогда я тоже с тобой сделаю всё, что только придёт мне в голову, — пообещал он, и Акутагава мог только уповать на то, что у Дазая окажется богатое воображение.              Акутагава подумал, что Дазай, наверное, не всепринимающий Бог, а чудесный джин, ниспосланный с небес, чтобы исполнить все его потаённые желания. Оставалось только надеяться, что за свою щедрость он не возьмёт оплату, — Акутагава был нищ как душой, так и карманом.              — Я буду только счастлив, — выдохнул Акутагава, но он мог даже не уточнять — по его кончикам пальцев, подрагивающим от предвкушения, и так было видно, как невыносимо он нуждается. Как отчаянно жаждет.              Он не удержался и ещё раз двинул тазом навстречу длинным пальцам Дазая, но тот резко вынул их из Акутагавы:              — Разве ты забыл, Акутагава, что за радость от совершения греха Бог страшно наказывает? — напомнил он тоном, полным притворного разочарования.              — Извините, — тихо попросил прощения Акутагава. Он видел, что Дазай играл роль праведного священника, — на самом деле он таким не являлся, — но Акутагава был только рад ему подыграть.              Наверное, даже если бы Дазай оказался дьяволом, Акутагава покорно бы шагнул в его чудовищные объятия, просто потому что тот ему ужасно нравился. Просто потому что ему хотелось вручить себя и отдаться.              Возможно, в этом и таился его самый страшный грех — в том, что он был готов наивно опираться на чужих людей, не обращая внимания на то, насколько это опасно.              — Ты не перед тем извиняешься. Нужно просить у Бога прощения, а не у меня. Меня же можешь просить только о том, чтобы я не останавливался, — совсем уж похабно ухмыльнулся Дазай.              А затем рывком задрал свою чёрную рясу, чтобы ему наконец-то вставить. Акутагава ощутил, как гладкая головка члена упёрлась ему в анус, и невольно сжался от страха. Но через мгновение успокоился и расслабился — Дазай не сделает ему больно, он не может его ранить.              Акутагава ему доверял так, как никому другому не доверял никогда. Он верил в то, что Дазай не причинит ему вреда. Он же обещал.              Смазанный член Дазая проскользнул в него без труда, и Акутагава громко застонал, откидывая голову назад. Член Дазая оказался куда толще, чем его пальцы, и Акутагава едва дышал от того, что он его изнутри неприятно распирал.              Саднящая боль отбирала у него всю радость, но, как агнец божий, он смиренно принимал свою судьбу и позволял Дазаю всё глубже в него проталкиваться. Долго приносить себя в жертву не пришлось, и уже через минуту он позабыл о том, что его разрывало на части.              Больше не существовало боли, существовал лишь святой отец, который крепко держал его за худые плечи, утешающе шептал: «Не бойся, ибо я с тобою» и непреклонно ускорялся.              Акутагава стонал взахлёб и упивался запретным счастьем — наконец-то можно было не таиться и не прятаться, наконец-то он был свободен от всех душевных метаний. Дазай ясно видел, какой он, — падкий на свои слабости, порочный, нуждающийся, — и все равно — его принимал. Оставался рядом даже несмотря на то, что его грех осуждал.              Боль от проникновения — просто ничто по сравнению с радостью от этого факта. Лишь бы Дазай продолжал ему благоволить и дальше…              По правде говоря, Акутагава не знал, кого любил больше — Дазая или возможность с помощью него заполучить признание и принятие. Только одно он знал точно — если бы Дазай не вдохнул в него надежду, что его будут любить всегда и при любых обстоятельствах, он бы и не обратил на него внимания.              Дазай снова и снова ударялся своими бёдрами — о его тощие ягодицы, а большой нательный крест, свисающий с шеи Дазая, бился с гулким стуком о его грудную клетку при каждом толчке. Дазай впечатывал Акутагаву в аналой, заставляя проезжаться по нему стоящим членом, и Акутагава поскуливал от жажды продлить эти мимолётные прикосновения.              Но взяться за свой член он не осмеливался — Дазай точно стукнул бы его по рукам, и сказал бы, что предаваться онанизму в церкви грешно. Так что Акутагава просто подавался назад всем телом, насаживаясь на член Дазая так глубоко, что аж перед глазами темнело.              Он предвкушал, как примет в себя его божественное семя, и начинал объезжать его ещё сильнее.              — Представляю, как долго ты ждал этого момента, — насмешливо хмыкнул Дазай, наблюдая за чужим усердием. На улице зазвенели колокола, оповещая о конце богослужения в соседней церкви, и Дазай начал вбиваться в него в такт ударам в колокол.              — Я ждал его, как манну небесную, — выдохнул Акутагава блаженно, от толчков Дазая сотрясаясь всем телом. — Я ждал вас, как люди ждут после долгой засухи дождя, я ждал вас, как второго пришествия Христа… — одухотворённо бормотал он.              — Иисус верно сказал, что ищущий да обрящет, — процитировал Дазай, до упора врываясь в Акутагаву, но даже такой близости тому было мало, и Акутагава что есть мочи сжимался вокруг члена Дазая. — Главное, чтобы ты не пожалел о том, что ты в итоге нашёл то, что искал, — многозначительно протянул Дазай.              — Никогда, — мгновенно заявил Акутагава, такой твёрдости тона позавидовали бы даже самые ревностные христиане. — Я могу только об одном пожалеть, — если вы перестанете меня любить и оставите… — слишком открыто он показал Дазаю свою ахиллесову пяту, будучи уверенным, что тот не станет туда стрелять.              Дазай помолчал немного, прежде чем ответить, но Акутагава не обратил внимания на странную паузу.              — Помнишь, что говорят о дьяволе? Он знает, где находится слабое место человека, и направляет удар именно туда. Так что будь осторожен и никому не сообщай, как тебя легче всего распять. Возможно, лукавый прямо сейчас подслушивает нас, — предостерёг его Дазай, но Акутагава его словам не внял: он продолжил в облаках витать и думать только о том, как божественно его ласкал Дазай.              Руки Дазая уверенно оглаживали его тело, и сердце Акутагавы трепетало от этих греховных прикосновений, он откровенно млел от того, что Дазай позволял себе такую богопротивную дерзость. От его нежных движений он вкушал такое блаженство, как будто сам Господь Бог благословлял его руками священника.              Будь у Акутагавы возможность, он бы с трепетом расцеловал эти прелестные руки, что дарили ему как боль, так и радость, — и то, и другое получать от Дазая ему было за счастье. Его бы не остановило даже знание, что за такую наглость его потом жестоко накажут.              Мерное тиканье стрелки настенных часов гулко раздавалось по всей церкви, а они сами показывали время «10:13», — и Акутагава вспомнил, что такой номер был у библейского стиха в первом послании Коринфянам. В нём говорилось, что Бог не даёт тех искушений, которым мы не в силах противостоять.              Что ж, это было не так, апостол Павел наврал. Акутагава был абсолютно уверен, что перед Дазаем никто бы не устоял. Такое непроходимое испытание Бог ни на кого не должен насылать, любой человек тут же его провалит и его сгноят прямиком в ад.               Прямо как Дазай сейчас:              — Не забыл, что ты должен понести наказание? На всякий случай напоминаю, — нарушил тишину Дазай, и взял в руку церковную свечу.              — Я готов его принять, — отозвался Акутагава, и покорно предоставил своё бренное тело для наказания. Он всё это время его и ждал.              Акутагава содрогнулся и зашипел от боли, когда на его спину упали расплавленные капли воска, начали лизать жидким пламенем его кожу, а затем — застывать на нём липкой коркой. Его будто заставили заживо гореть в аду, он выгнул спину в бездумной попытке стряхнуть с себя живое пламя, но Дазай схватил его за плечо и прижал ко столу тяжёлой ладонью.              Акутагава беспрекословно подчинился и перестал сопротивляться. Он всей своей порочной плотью чувствовал, как горячий воск прожигал насквозь его кожу, как по телу прокатывалось огненное воздаяние, и осознание собственных страданий его возбуждало.              Он считал, что заслужил эту мучительную боль, что достоин этого сурового наказания, и то, что он сейчас его получает — казалось божьей благодатью. Он должен был расплатиться за свои грехи, искупить свою ошибку, и Дазай давал ему то, в чём он нуждался.              Что могло было быть прекраснее? Только слышать, как загнанно дышит Дазай, пока вколачивается в него сзади. Даже дивные голоса певчих из лучших церковных ансамблей меркли по сравнению с тихим голосом Дазая, в котором божественного было больше, чем в этом храме.              — Запомни это ощущение, Акутагава. Так ты себя должен чувствовать каждый раз, когда совершаешь грех или думаешь о неправедном, — разбрызгивая воск на Акутагаву, назидательно сказал Дазай. Но он мог не беспокоиться — Акутагава не забудет это никогда, даже очень постарается.              И он так и ощущал себя каждый раз, когда плохо поступал, — ни одним раскалённым каплям не сравниться тем, как его наказывал собственный разум.              Дазай прекратил экзекуцию и поставил свечу на стол обратно, решив, что Акутагава намучился достаточно. Акутагава тщетно понадеялся, что изощрённая сладкая пытка окончена, но Дазай схватился за цепочку с крестиком на шее Акутагавы и со всей силы потянул на себя. Теперь его истязали смертельным блаженством.              Серебряная цепь терновым венцом впилась Акутагавы в горло, его глаза, как на картине Гвидо Рени, закатились от удовольствия. Дазай сдавил его сонную артерию так мощно, что Акутагава приоткрыл сухие губы в немом стоне, и его бросило в дрожь от ощущения, как к его паху приливает горячая кровь.              — Раньше я не видел крестик на тебе. Похвально, что ты так глубоко уверовал, что начал его носить, — криво усмехнулся Дазай, лениво поглаживая большим пальцем христианский крестик.              Акутагаве стиснул зубы и приложил невиданные усилия, чтобы не выдать ужасную истину, в кого на самом деле он уверовал и для чего этот крестик он на себя нацепил.              — Я решил, что должен носить его, как доказательство своей веры, — прохрипел он. Дышать с каждой секундой становилось всё тяжелее, — удавка на его шее стягивалась всё сильнее, как петля на шее того, кто Христа предал.              Интересно, можно ли считать Акутагаву предателем Бога, если он стал поклоняться его земному наместнику?.. Или всё-таки нет?..              — Нет лучшего доказательства твоей веры чем то, что ты сейчас здесь, — улыбнулся Дазай, имея в виду: «нет лучшего доказательства твоей веры чем то, что ты позволяешь мне это с собой делать».              Он наконец отпустил цепочку, возвращая Акутагаве дыхание, и невесомо нарисовал подушечками пальцев на линии позвоночника и лопатках Акутагавы крест. По выгнутой спине Акутагавы пробежали лёгкие мурашки, а он сам шумно выдохнул через нос, — до чего же упоительно было богохульничать вместе с Дазаем. Лишь одну молитву он обращал к небесам, — чтобы эта пылкая ночь не кончалась, а если и кончится — то каждый день повторялась.              От резких толчков Дазая с аналоя падали на пол священные книги и церковные подсвечники с зажжёнными свечами, но ни сам Дазай, ни Акутагава на это не обращали никакого внимания.              Они просто продолжали предаваться сладострастному греху в месте, где грешить запрещается, и получали огромное наслаждение от того, что делали нечто очень табуированное и неприемлемое.              Святые с икон стали невольными свидетелями греха, они с укоризной взирали на то, как Дазай натягивал Акутагаву на свой длинный член, как по всей церкви эхом прокатывались восторженные стоны и вздохи блаженства. Просто безумие, абсолютное непотребство.              В один миг Дазай схватил и потянул Акутагаву за тёмные пряди сзади, приподнимая его скорченное от удовольствия лицо и заставляя посмотреть на себя. Акутагава с трудом погасил в себе естественное желание отвернуться от стыда.              — Отныне я твой Бог, Акутагава. Но я подозреваю, что ты и так уже давно служишь мне. Не так ли? — заговорщическим голосом прошептал Дазай, вновь и вновь проезжаясь головкой по простате Акутагавы и утягивая его в предоргазменное марево.              Вконец поплывший Акутагава не потратил ни мгновения на раздумья, — не то, чтобы он вообще мог в таком состоянии думать, — ответ пришёл ему в голову в ту же секунду.              Но он не торопился его озвучивать — вдруг это тайная проверка на то, не отрёкся ли он ещё от истинной веры? Акутагава заколебался, его беспокойные глаза забегали, — он не понимал, стоит ли говорить правду Дазаю или нет.              — Скажи так, как ты на самом деле думаешь, а не так, как правильно было бы сказать, — упрямо подталкивал Дазай его к ответу, как и к тому, чтобы через пару мгновений извергнуться.              Акутагава застыл в неуверенности, взвешивая в голове все «за» и «против», но в конце концов отбросил сомнения прочь:              — Это правда, Дазай-сан, — протяжно простонал он, прикрыв от наслаждения глаза и сразу же воскрешая в воображении обворожительное лицо Дазая. — Вы мой Бог, которому я поклоняюсь, — выдохнул он горячечное признание, и вцепился пальцами в аналой, — от жёстких толчков Дазая он едва ли не падал.              — Истину глаголешь, — довольно улыбнулся Дазай, ещё сильнее схватил Акутагаву за волосы, наматывая их на кулак и заставляя неотрывно глядеть на своё лицо. — Я — Бог, альфа и омега, начало и конец, а ты мой ревностный верующий. Бог любит всех своих сыновей, но одного, — он посмотрел на Акутагаву так проникновенно, что тот едва не умер на месте, — больше всех, — он впился в приоткрытые губы Акутагавы пылким поцелуем и крепко сжал его изнывающий член.              После этих слов Акутагава зажмурился, узрел перед глазами космос и самые ярчайшие звёзды: он кончил прямо на страницу «Исхода», разукрасив белёсыми брызгами спермы первую и вторую заповедь. Строки «Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим» и «Не делай себе кумира» зачеркнули и погребли под собой вязкие капли.              Но Акутагаве пришлось очень быстро вспомнить об их существовании.              Даже не дав Акутагаве прийти в себя и отдышаться, Дазай отпрянул от его губ, разорвав лживый иудин поцелуй. Он сбросил маску хорошего человека, вернул свою истинную личину — демона в людском теле, — и показал ему, ради чего всё это затевалось:              — А теперь послушай меня внимательно, — рука Дазая скользнула к шее Акутагавы, больно схватила за горло, полностью лишая дыхания. Адамово яблоко Акутагавы двинулось вверх-вниз, а он сам открыл рот, хватая воздух, в то время как Дазай не прекращал в него вбиваться. — Бога нет. Его выдумали слюнтяи вроде тебя, чтобы жить было не так пусто и страшно. И Богом я твоим не стану. Только Дьяволом.              Акутагава широко раскрыл глаза, не веря своим ушам. Дазай только минуту назад вёл себя совершенно по-другому, был самым участливым священником из всех, которых он встречал.              Неужели он оказался волком в овечьей шкуре, который не следует ни одной заповеди? Неужели он оказался Иудой, самым страшным предателем?..              Неужели он подведёт его прямиком к распятию?..              Жестокие фразы Дазая спускали Акутагаву с небес на землю, выталкивали с райских облаков оргазмического счастья в адскую реальность. Карающая длань Дазая ещё сильнее сжалась на шее Акутагавы, а сам Дазай подобрался поближе к его уху, опалил горячим дыханием, как инфернальным пламенем, и продолжил наносить словесные удары:              — И смысла в жизни нет. Твои проблемы никому не нужны. Никто не спасёт тебя. Никто не будет любить тебя любым. Никто не отпустит тебе твои грехи. Никто не простит тебе то, что ты — это ты, — чеканил он, продолжая его грубо трахать. От былой нежности в прикосновениях не осталось и следа, наружу вышла лишь первобытная жажда власти. — Таким, какой ты есть, тебя примут только на входе у врат ада. Это как раз и есть твоё наказание за твои грехи — слушать всю правду про то, кем ты являешься, — Дазай так долго ждал подходящего момента, чтобы надломить Акутагаву, и наконец дождался.              Дазай решил камня на камне не оставить от нежной психики Акутагавы, он хотел разрушить её, как вавилонскую башню. Он желал сделать из него козла отпущения, свалить на него собственную вину за то, что оказался непорядочным человеком, а Акутагава имел неосторожность повестись на него и в отчаянии ему довериться.              Акутагава хотел закрыть уши, вырваться из захвата, попросить Дазая замолчать. Но Дазай держал его в своих тисках так крепко, что руки Акутагавы обессилили, и он даже при огромном желании не смог бы чужую ладонь расцепить. И после услышанного он не уверен, что хотел бы её разжимать…              — Уверен, что, если бы Бог и существовал, он бы пожалел, что такую грешную падаль создал. Точно так же, как я сейчас пожалел, что тебя взял, — разбрасывался он страшными словами так легко, как будто фантиками. Акутагава задыхался от них, как и от руки Дазая, которая продолжала его горло сдавливать. — Тебя любят только до тех пор, пока ты полезен. А потом избавляются, — внушал Дазай холодным сатанинским голосом, подтверждая все его страхи.              Напоминая ему, что бывает, когда ищешь смысл и принятие в другом человеке, когда ищешь подтверждения того, что ты хорош и нормален в чужих глазах. Это всегда плохо кончается. Это всегда приводит к тому, что тебя бьют в твою слабость и убеждают, что ты последняя тварь, даже если ты ею не являешься. Это всегда приводит к тому, что рано или поздно от тебя уходят, лишая смысла и веры в то, что ты стоишь того, чтобы с тобой остаться.              Словно дементор, Дазай забирал у Акутагавы последнюю надежду и радость, оставляя единственное, чего тот заслуживал, на его взгляд — страдание. Он испытывал мрачный восторг от созерцания, как из-за него в чужих глазах гаснет свет и разливается тьма.       Акутагава же ощущал себя пойманным насекомым, которому поочередно отрывали лапки, чтобы понаблюдать за реакцией. За тем, как Акутагава разваливается на части, как им овладевает бессильное отчаяние от того, что всё, за что он цеплялся, оказалось неправдой.              Дазай обещал своему покойному другу спасать людей, но к мёртвым он испытывал куда больше сострадания, чем к живым. Он не боялся делать больно тем, кто его любил. Он не боялся совершенно ничего, и поэтому с таким рвением чужие жизни губил. Потому что знал — пока он в церкви, его никто не заподозрит и ему не прилетит. В людской памяти он останется чист, потому что ни одна жертва не признается, что священник её развратил. Что сподвигнул её на грешный путь ступить.              Акутагава встретил Дазая в церкви, но он оказался Сатаной; он был священником, но поступал совсем не по-христиански. Набившая оскомину классика, и Акутагава корил себя за то, что сразу не распознал, каким исчадьем ада на самом деле Дазай являлся.              Дьявол, как всегда, крылся в деталях, — Акутагава замечал, как Дазай поминал имя Господа всуе и крестился левой рукой, но не обратил на эти звоночки особого внимания, — ясный взор ему выжгла любовь к Дазаю.              — Привыкай, Акутагава, — с такими, как ты, такие, как я, только так и обращаются. За доверчивость нужно расплачиваться.              Дазай резко толкнулся в него последний раз и кончил, а Акутагава от нехватки воздуха потерял сознание.       

***

             Когда Акутагава очнулся, Дазая не оказалось рядом.              Акутагава, свернувшись калачиком, лежал на каменном полу в пустой, тёмной церкви. Вымаранный в грязи крестик со сломанной цепочкой валялся около его голого использованного тела.              Витражи не пропускали почти ни одного луча света, не горело ни одной свечи, и Акутагаву баюкала в колыбели именно та чернильная тьма, к которой он привык. Из-за царящей мглы на иконах было не разобрать лиц святых, поэтому они не смотрели на Акутагаву, будто бы они от него отреклись.              Зловещую, пугающую тишину разрывало лишь тяжёлое дыхание Акутагавы. Он сделал глубокий вдох полной грудью, но вдруг надрывно закашлялся. Из горла выходили лишь страшные хрипы, и он понял, что больше не мог дышать самостоятельно, — весь воздух у него пару часов назад отняли. А точнее, он сам позволил его забрать, как что-то, что никогда ему не принадлежало.              Акутагава попытался приподняться с пола, опёрся на свои руки, но они подкосились, и он снова упал навзничь. Сил на вторую попытку не осталось, так что он с трудом перевернулся на липкую от засохшего воска спину. Пронизывающий холод тут же расползся по его нагому телу, пробрал его до костей, насылая колючие мурашки.              Пепельная луна через пыльный витраж тускло осветила свод потолка церкви, и Акутагава увидел, что на нём изображен крест с распятием. Акутагава почувствовал себя покойником, которого в гробу замуровали заживо.              Воспоминания о том, что произошло недавно, стали резкими вспышками вторгаться в его сознание и на него медленно начала накатывать паника. Ласковые руки Дазая на его талии, перемещающиеся на шею, его шепчущие губы, сначала уверяющие, что всё с ним в порядке, а затем убеждающие, что он ненормальный. Порочный. Грязный.              Акутагава резко вскочил, сел на пол в попытке стряхнуть наваждение, перестать думать об этом кошмаре. Прошлое, вторгающееся в его настоящее, его ужасало, и не успел он оправиться от одного удара, как второй не заставил себя долго ждать.              На уровне его глаз лежала сбитая с алтаря «Книга Премудрости Иисуса», и взгляд Акутагавы зацепился за строки, что звучали как насмешка дьявола: «Не открывай всякому человеку твоего сердца, чтобы он дурно не отблагодарил тебя».              Акутагава почувствовал, что сходит с ума. Даже там, где он искал свет, он снова нашёл мрак. Неужели это его судьба — вечно плутать во тьме и беспрестанно страдать?..              Тяжёлые облака закрыли луну, её неяркий свет погас и мрачную церковь затянули вечные сумерки. Акутагава больше не мог разобрать ни слова, и по самой церкви он теперь мог передвигаться только наощупь, без всяких ориентиров, как получится.              Порыв сквозняка ударил ему по лёгким, и он надрывно закашлялся, и вместе с кашлем его поруганное тело сотряслось в беззвучных рыданиях, — слёз, как и его самого, будто бы не существовало. Свет отверг его, как и Дазай Осаму.              Больше не было никакой веры — она оказалась вифлеемским миражом, за которым он зря гнался.              Больше не было никакой надежды — бесконечная, беззвёздная ночь началась, и она будет властвовать до самого конца.              Больше не было никакой любви — Дазай покинул его и унёс с собой веру в то, что он заслуживает любви.              Он остался один. Больше не существовал никакой смысл. Его больше не интересовала жизнь.              Лучше бы Дазай его задушил.