Так говорила Эшша

Экран монитора загорелся мягким светом, подсветив фигуру, склонившуюся над микрофоном. Эшша медленно подняла голову, и на ее губах расползлась та самая знакомая подписчикам ухмылочка — обещание чего-то запретного и очень веселого. «Хмм-м... Так-так... Меня слышно?» — ее голос был низким, бархатным, словно мед, текущий в темноте. Она нарочно сделала паузу, давая чату взорваться отвальными «ДА» и донатами. Эшша облокотилась на спинку кресла, выгибая спину в изящном, соблазнительном изгибе. Прямая линия плеч и тонкой талии подчеркивала пышность груди и бедер. Ее длинные пальцы с аккуратным маникюром лениво постукивали по столу, играя бликами света. Легкий, почти детский смешок сорвался с ее губ. «Ну что, крысята мои, соскучились? Смотрите, что я сегодня нашла на распродаже... Дёшево, но сердито, да?» — она грациозно встала и сделала медленный поворот, демонстрируя простое белое платье, которое сидело на ней так, будто было сшито на заказ, облегая каждый изгиб и оставляя пикантно малое для воображения. «Извините, что поздно, блять, — она снова уселась, и ее тон стал игриво-жалобным. — Эта маленькая стерва, моя сестрёнка, опять мозги выносила. Думала, вообще не смогу начать». Она томно вздохнула, и ее рука скользнула вниз, чтобы погладить свое бедро через тонкую ткань платья. «Так, о чём это я... А, день рассказывать? Ну, вы готовы?» — она прикусила губу, ее глаза блестели озорством. Она встала и неспешной, покачивающейся походкой направилась к кровати, устроившись на краю так, чтобы камера захватывала всю ее длину. «Сидела я тут сегодня, никого не трогаю, — она говорила, а ее пальцы продолжали водить по бедру, то сжимая, то разжимая складки платья. — И тут этот почтальон... Нет, вы представляете? Несет мне какую-то хуйню, конверт. А я ему улыбаюсь, «спасибо, хорошего дня». А этот мудак... — она сделала драматическую паузу, — берет и на моих глазах, медленно, так, с наслаждением, рвет его пополам! Просто берет — и ррраз! И стоит, ухмыляется. Говорит: «А, простите, случайно вышло». Какое нахуй случайно? Я ему в глаза смотрю, а он смотрит на мой вырез, кретин ебучий». Эшша фыркнула, но злости в ее голосе не было, лишь какое-то странное любопытство. «Ну, я ему, конечно, устроила... Но это не самое странное. Потом... Потом я пошла в магазин, и там... Блять, даже не знаю, как рассказать». Она притихла на секунду, ее хитрая лыба на мгновение сползла, открывая что-то настоящее и слегка растерянное. «Там был крест. И все вокруг делали вид, что так и надо. Это пиздец какой-то, да? Или это я сошла с ума? Может, сестра мне в чай чего подсыпала?» Она рассмеялась, но смех был нервным. Ее рука на бедре сжалась в маленький кулак. «Короче, день был пиздецовый. Но теперь-то я с вами... И мне стало гораздо лучше». Ее взгляд снова стал томным и соблазняющим. Она погладила себя по бедру, глядя прямо в объектив. «А вы как думаете, крысята? Стоило тому почтальону... простить? Или надо было найти его и устроить ему маленькую адскую ночь?» Внезапно резкий, механический голос TTS прорвал тишину, зачитав донат. Эшша замерла. «Ого-го! Спасибо тебе, мой милый, за... — она сделала паузу, смакуя название валюты, — три целых кристалла! Да ты щедрец, я смотрю!» Она прочла сообщение, и по ее лицу поползла медленная, довольная ухмылка. «Хах... Мой дорогой анонимный извращенец, ты читаешь мои мысли? Или просто угадал мое настроение?» Эшша томно потянулась, специально выгибая спину так, чтобы лиф ее платья натянулся, подчеркивая и без того соблазнительную форму груди. Она не просто сидела — она позировала, предлагая себя взгляду зрителя, словно дорогой экспонат. «Ты хочешь, чтобы я себя ударила? — ее голос стал тише, но гуще, насыщеннее. Она провела длинными пальцами по своей щеке, а затем опустила руку ниже. — Ну что ж... Просьба немного мерзкая, но кто я такая, чтобы отказывать такому щедрому джентльмену?» С этими словами она с силой провела тыльной стороной ладони по своей бедренной кости. Звук был резкий, хлесткий. По коже тут же проступил розовый след. Эшша широко ухмыльнулась, но в ее глазах на секунду мелькнула настоящая, неподдельная вспышка удовольствия. Боль была ее топливом, ее способом генерации контента и острых ощущений. «Вот, доволен? — она выдохнула, и ее дыхание стало чуть сбивчивее. — Или нужно... сильнее?» Не дожидаясь ответа, она снова ударила себя, на этот раз выше, почти у самого края белого платья. Еще одна алая полоса зацвела на ее коже. «Ммм... Видишь? Я вся горю... — она прошептала, снова демонстративно потянувшись и заставляя ткань обтянуть ее грудь. Это был отработанный, почти инстинктивный жест — предложить награду, отвлечь, соблазнить. — Блять, как же заводит, когда кто-то хочет видеть не только мои... А ты хочешь видеть, что по-настоящему со мной происходит? Как мне... нравится эта маленькая боль?» Она хихикнула, уже совсем сбив дыхание, и погладила покрасневшую кожу, наслаждаясь исходящим от нее жаром. «Спасибо за кристаллы, извращенец. Ты сделал мой вечер... и оставил мне на память свой след». И снова пронзительный, безэмоциональный голос TTS разрезал воздух, объявляя о новом донате. Эшша закатила глаза, но на губах у нее играла все та же порочная ухмылка. «О, еще один кристалл? Спасибо, милый... — она вздохнула с преувеличенным разочарованием. — Но, блять, ну почему сразу «раздевайся»? Можно было сначала попросить что-то поинтереснее... Ну ладно. Раз уж попросили.» Она грациозно поднялась и подошла к большому зеркалу на стене, повернув камеру так, чтобы в отражении было видно и ее, и ее образ. Она повертелась перед стеклом, любуясь своим отражением. «А знаешь, а платье-то мне правда нравится, — сказала она задумчиво, проводя ладонями по ткани на бедрах. — Оно такое... невинное. Беленькое. Дешевенькое. Такое... — она задержала паузу, глядя на свое отражение с насмешкой, — ...подошло бы для хороших девочек. Для тех, кто не делает то, что сейчас сделаю я.» Ее пальцы нашли незаметную молнию на боку. Медленно, растягивая момент, она ее расстегнула. Ткань тут же потеряла форму, ослабла. Легким движением плеч она стряхнула платье с себя. Оно упало к ее ногам бесформенной белой лужей, обнажив идеальное, точеное тело, гладкую кожу и соблазнительные изгибы, подсвеченные мягким светом ламп. Эшша повернулась к камере, абсолютно голая, кроме темных кружевных трусиков. Она скрестила руки под грудью, подчеркивая ее форму, и томно улыбнулась. «Ну что, доволен? — ее голос снова стал бархатным и манящим. Она сделала шаг ближе к камере, ее взгляд стал томным и колким одновременно. — А теперь вопрос на засыпку моим дорогим извращенцам... — она обвела рукой в воздухе перед своей грудью, указывая на воображаемые точки. — Куда бы вы воткнули этот крестик, а? Сюда? — она легонько коснулась пальцем соска. — Или сюда? — ее палец опустился чуть ниже, на мягкую кожу между грудями. — Или... может, куда-то пониже?» Она рассмеялась, низко и вызывающе, наслаждаясь своей властью и той реакцией, которую это вызовет в чате. Черный экран длился 40 минут. Не удивительно, до магазина должна успеть. Эшша, вся взъерошенная, с тушью, размазанной в синяки под глазами, металась по кадру. Её голос, сиплый от крика и чего-то покрепче, рубил тишину тупыми ударами. «...Да он вообще ебнутый, блять! Представляешь, этот мудак, этот... этот стекольщик-алкаш! Говорит «ой, у меня с собой только стёкла б/у, с какого-то хуёвого склада». А я, дура, думала, ну и хуй с ним, с видом, главное — антураж! А эта гнида...» Она резко развернулась, чтобы схватить со стола полбутылки какого-то дешёвого джина, и её взгляд, мутный и злой, скользнул по полу, зацепившись за белую фаянсовую крышку унитаза в углу комнаты. И там, на этой холодной белизне, корчилось это. Белый, полупрозрачный червь. Толстый, как палец, и длиной с ладонь. Он не полз, его било. Конвульсии, будто по нему пускали слабый разряд тока, дёргали его из стороны в сторону. Он бился о гладкую поверхность слепым, агонизирующим мясом. Один его конец, более толстый и тупой, с силой тыкался в фаянс, оставляя едва заметные влажные пятна-следы. Другой — тонкий и острый — извивался в воздухе, слепо ощупывая пространство. «...так он эти стекла, блять, не обезопасил! — голос Эшши нарастал, становясь пронзительнее. Она не видела этого дергающегося ужаса, она была поглощена своей яростью. — Я их нихуя не видела в темноте, наступила босой, а они... а они...» Червь дёрнулся с особой силой, выгнувшись в неестественную дугу, словно его проткнули невидимой спицей. Он был похож на оголённый нерв, вырванный из тела и брошенный умирать в одиночестве. Его движения были откровенно болезненными, лишёнными всякой цели, только чистая, примитивная реакция на невыносимое повреждение. «...они вошли глубоко, блять! До кости! Всё в крови было, а этот уёбок ещё и смеялся! Говорил «ой, какая нежная»! Я ему всю хату, сука, переверну, я ему...» И пока она выкрикивала свои проклятия, сотканные из алкоголя и осколков, её личный, маленький, паразитический демон бился в предсмертных судорогах на краю белого унитаза, выброшенный наружу вместе с остатками её здоровья и разума. Черный экран.