The Right Ending

      Победив демона и обретя глаза, Хяккимару на миг почувствовал себя слепым — свет душ перед ним исчез, осталась лишь красноватая тьма. Он ещё не знал, что так люди видят свет сквозь закрытые веки. Он сжался, защищая глаза, рядом с Тахомару.       Тогда-то Нуй впервые увидела своих сыновей вместе, не сошедшимися в смертельной схватке. Её мальчики.       Она прошла сквозь раскалённый воздух, и села на пол, между сыновьями. Коснулась волос Тахомару, погладила лицо Хяккимару. Сделала то, о чём не могла даже мечтать.       Она положила голову Тахомару на колени. Прижала Хяккимару к груди. Джукай, заменивший её старшему сыну — какая ирония — мать, подаривший ему имя, сел рядом.       — Хяккимару, Тахомару, сыновья мои. Простите меня. Прости, что не смогла спасти тебя, Хяккимару. Прости, что оставила тебя одного, Тахомару. Мама… Мама очень вас любит. Теперь мы будем вместе.       Тахомару льнул к её ладони. Бедный мальчик. Бедные дети, оставшиеся одни при живой матери.       — Спасибо вам, Джукай. Вы сделали то, чего не смогла я, — она улыбнулась прозрачной улыбкой луны — единственной, что осталась дозволена ей с того дня, как она впервые оказалась во владениях Дайго.       — Не стоит, — он улыбнулся в ответ.       — Братик! — раздался крик Дороро.       — Пора уходить.       Сердце Нуй пропустило удар. Когда она шла сюда, то знала, что больше уже не вернётся. Нет, она поняла это раньше, как только стала женой господина. Это случилось с её матерью, это происходило с каждой женщиной из знатного рода, выданной замуж. Владения мужа поглотят тебя. Не важно, унесёт тебя старость, болезнь или война, сгоришь ли, давая жизнь наследнику или вот так, в пожаре жестокой, братоубийственной схватки.       Джукай протянул руку.       Нуй кивнула.       — Тахомару, сынок…       Она осторожно подняла его голову, чтобы встать. Джукай подхватил чужого сына на руки — легко, будто он ничего не весил.       — Хяккимару, — она взяла его за руку. Тёплую, живую, обмотанную тканью, влажной от крови.       — Братик! — лицо Дороро. Беспокойное и счастливое.                         Удивительно. Зная лишь о жестокости своей настоящей семьи, Хяккимару всё же встретил тех, кого смог назвать матерью и младшим братом.       — Дороро!       Его голос… Хриплый, как у всех, кто долго молчал. Каково это, провести всю жизнь в немоте, в ловушке, из которой не можешь позвать?       Они прошли по тайному ходу, где смешались сырость и дым. И вот, настал свет и небо.       Дороро дёрнул за верёвку.       — Вернулись?       — Да, поднимай! Только… Нас здесь много.       Хяккимару схватился за верёвку.       — Я помогу, — коротко сказал он.       Нуй смотрела, как её старший сын медленно поднимается к свету, в словно киноварью выписанный закат.       А дальше дело пошло быстро. Даже с израненными руками, Хяккимару поднял их.       — Вот так-так, — довольно сказал Бандай, — не ожидал, что вы все выберетесь.       — Братец! — Дороро бросился к Хяккимару, — Больше… Больше никогда меня так не пугай! Если бы ты… Если бы…       — Небо красивое, — прошептал Хяккимару, и опустился к ней близко-близко, — и Дороро тоже.       Он опешил, попытался отпихнуть Хяккимару, и…       — Постой, что ты сказал? Ты видишь? Ты всё видишь?!       Тахомару, наглотавшийся дыма, вдруг закашлялся.       — Сынок!       — Матушка. Брат? — его единственный глаз широко распахнулся.       — Он тебя братом зовёт… Хорошо же вы подрались, — пробормотал Дороро.       — Всё хорошо, милый. Я здесь, с вами.       Медленно спускаясь с холма, они следили за закатом огненного солнца, почти закрытого облаками, сквозь которые пробивались три луча — будто за горизонт заходил сам знак мицудомоэ. Заходила власть Дайго.       — …Комната молодого господина сгорела дотла! Молодой господин и госпожа пропали!       — Это расплата, — стальным голосом ответил Дайго.       И приказал наступать.       — Хяккимару, — позвал Джукай, — я давно должен был это сделать. Я так боялся, что, думая, будто спасаю тебя, обрёк тебя на ад. Но теперь я вижу, что ошибался. Тебе хватило сил остаться человеком, — он вытащил из-за пазухи статуэтку богини милосердия, чьё лицо оказалось удивительно похожим на лицо Нуй, и вложил ему в руки, — ты сможешь пойти по пути человека. Ты уже нашёл его, осталось лишь не свернуть с дороги.       Хяккимару ощупал статуэтку новыми, чувствующими руками. Посмотрел своими светло-карими глазами — Джукай, сам того не зная, почти попал в цвет, и всё же, насколько прекрасней были эти живые, зрячие глаза.       — Спасибо, мама.       — Дурачок, — с нежностью сказал Джукай, — ты ведь нашёл свою мать.       Хяккимару на несколько секунд растерялся, что явственно отразилось на его лице.       — Тогда… Джукай?       Только тогда вообще-не-мама вспомнил, что Хяккимару, конечно, слышал, как к нему обращаются другие.       — Ну вот, а я пытался его скрыть.       — Ты сказал, твоё имя неважно. Почему?       — А ты научился задавать сложные вопросы, — с одной стороны, Джукай гордился Хяккимару, с другой… Что ж, он знал, что дети часто ставят родителей (?) в неудобное положение своими вопросами, — когда-то, — он нахмурился, и поправил угли костра толстой веткой. Хяккимару завороженно проводил взглядом взлетевшие искры, — я совершил много ужасных, непростительных вещей. Когда я увидел, как ты расправился с теми демонами, — вспомнил забрызганное кровью лицо Хяккимару, красивое и бледное, почти живое, — испугался, что ты повторяешь мои ошибки. Больше всего я не хочу, чтобы ты пошёл по моему пути. То, что я сделал, не искупить. Но ты… Твоя жизнь только началась, и она только в твоих руках. Я верю, что ты сможешь прожить её лучше, чем я.       Хяккимару, сидевший напротив, по другую сторону костра, встал, и Джукай тоже подорвался с места, по старой привычке испугавшись, что он попытается срезать и пройти напрямую, через огонь — такое случалось, когда Хяккимару был мал. Его неосознанные попытки самосожжения стоили Джукаю нескольких седых волос.       Но Хяккимару, конечно, обошёл костёр нормально. Протянул руки. Коснулся лица ма… Джукая. Его кожа оказалась грубоватой, обветренной, но тёплой.       — Я жив благодаря тебе. Твоё имя важно.       Кажется, с годами Джукай стал сентиментальным, иначе как объяснить, почему от слов этого мальчика хотелось плакать?       — Хяккимару… — Джукай обнял его.      — Если ты не мама, значит, ты — папа?       Джукай рассмеялся, снова вызвав недоумение — сына?       Что ж. Джукай не считал себя достойным зваться отцом. Но разве мог он отказать мальчику, чей родной отец отдал его на съедение демонам? Разве мог отказаться от него?       — Хорошо, Хяккимару. Буду твоим папой.       Жуткая память о демоническом зрении жгла шрамы, оставшиеся на месте чужих глаз. Странствующий монах Бандай рассказал, что так видят слепцы. Так видел Хяккимару. Его когда-то злейший враг. Тот, кто так и не стал демоном, обманув и отца, и судьбу. Забравший его единственных друзей, но понявший и пощадивший его. Его. Брат.       Матушка осталась рядом с ним, Тахомару. Она сидела рядом с соломенной постелью, устроенной крестьянами из близлежащей деревни, меняла бинты, гладила по волосам, и смотрела, печально и ласково своими светло-карими глазами, цвет которых передался Хяккимару. А свои глаза Тахомару унаследовал от отца, что сейчас воевал за… За что?       Тахомару сомневался. И услышав, что Хяккимару куда-то уходит, выбежал из заботливо оборудованного под лечебницу амбара и последовал за ним — незаметно, ровно на том расстоянии, чтобы не терять его из виду, так, как умеют лишь дети знатных семей и наёмные убийцы. Как и думал Тахомару, Хяккимару шёл в Храм Демонов.       Как только он шагнул внутрь, Тахомару притаился снаружи, у стены, ловя каждый звук.       Он слышал голос отца — холодный и злой, как неожиданно суровая зима, ударившая семнадцать лет назад, когда матушка носила старшего сына под сердцем. Тогда по всем землям Дайго погибли посевы, многие крестьяне, сумевшие пережить голод и холода, сбегали из деревень, становясь разбойниками.       И, словно демон той зимы, отец говорил о власти. Об абсолютной власти, ради которой готов скормить демонам всех и каждого, но не себя.       — Как это понимать, отец?! — Тахомару вышел из-за стены, и неспешно, с прямой спиной подошёл к Дайго, прожигая его спину взглядом единственного глаза. Тот даже не обернулся.       — Так ты жив. Полагаю, моя жена тоже, — ровным голосом. Точно так же он говорил со шпионами и самураями, являвшимися с докладом.       — Я думал, всё это ради счастья наших людей. Процветания наших земель!       Тахомару подходил всё ближе. И вдруг Дайго сухо расхохотался — так хохочет ржавый меч под точильным камнем. Тахомару ни разу не слышал этот смех.       — Желание господина есть желание народа. Если я желаю власти — мой народ желает, чтобы я властвовал. И если ради этого кто-то должен погибнуть, он сам пожелает этого.       Вдруг стало очень тихо. Ни треска огня, ни шелеста листьев.       — Поэтому вы хотели, чтобы я убил Хяккимару? Не потому, что он угрожал нашим землям, а потому, что выжил вопреки вашей воле?       — Юнец. Ты ведь сам согласился убить его — какая разница, ради чего. Нет, ты — мой приемник, такой же, как я, и должен был исправить мою единственную ошибку. Ты должен был его добить, — он обернулся, и огонь очертил его профиль. Тени легли на шрам на лбу, сделав его до безобразия большим, таким, что не смотреть на него стало невозможно.       — Ты снова скормишь меня демонам? — шелестящий голос Хяккимару.       — А почему нет? На сей раз они заберут всё, и моя префектура…       — Из-за тебя Муцу и Хёго погибли! — впервые Тахомару обратился к отцу на ты. Впервые перебил его. Но боль и гнев, не отступавшие с того часа, как Муцу и Хёго отдали жизни за него — за смерть Хяккимару — разрушили всякое сыновье почтение, словно горный поток хрупкую дамбу, — Из-за тебя я едва не стал братоубийцей! Едва не превратился в демона!       — Ты стал бы демоном, охраняющим эти земли. Ты ведь на всё готов ради своего народа. Ты почти пожертвовал всем, но остановился на полпути — не отдал свою душу. Как и я.       — Если бы демоны забрали Тахомару, ты сделал бы то же самое.       Дайго Кагэмицу молчал, но Тахомару дёрнулся от тихого голоса брата, как от пощёчины. Он гнал эту мысль, как только мог, но уйти от неё, высказанной вслух, оказался не в силах.       Тахомару медленно, как во сне потянулся к рукояти катаны, видя лишь широкую спину Дайго Кагэмицу и шрам, скрывавшийся на отвёрнутом лице, но будто прожигавший пространство, разрубивший знак власти на его одеждах.       — Неужели я сделал всё это, лишь чтобы погибнуть от руки единственного сына…       — Верни… Моих друзей!       Но меч не обрушился на голову Дайго Кагэмицу, главы клана Дайго, начальника префектуры. Металл с отвратительным скрежетом врезался в металл — это Хяккимару выхватил мечи и остановил занесённый братом клинок.       — Хяккимару, — Тахомару не говорил — рычал, как во время последней их схватки, — не мешай мне.       — Нет.       — Никогда не щади врагов, если не хочешь однажды получить неожиданный удар, — холодно сказал Дайго.       Но никто его не слушал.       — Почему ты мне мешаешь, Хяккимару?!       — Я сам.       — Да кто тебя просил?       — Ты слышал, что он сказал.       Тахомару отвёл клинок и замахнулся вновь.       — Этот человек отдал демонам собственного первенца, использует своих людей, как разменную монету, чтобы удовлетворить свои амбиции. Покарать его — мой долг, как нового правителя этих земель!       Хяккимару отразил удар.       — Долг перед кем? Почему убить его должен именно ты?       Звон клинков окружил Дайго. Голоса этих юнцов, делящих его не отрубленную голову, отражались от стен храма, и даже расколотые статуи демонов следили за ними гладкими каменными глазами без зрачков.       — Один из нас станет отцеубийцей. А ты и без того достаточно страдал из-за нашего клана, так пусть это буду я!       — Ты — такой же, как я. У тебя тоже многое отняли. Ты не должен расплачиваться за него.       Два юнца, не знавшие о существовании друг друга, похожие, как две ладони.       — Тебя преследовали демоны всю жизнь! Если ты убьёшь его, то точно станешь демоном, Хяккимару!       — А если демоном станешь ты, что станет с этими землями? И с мамой?       Тахомару не дрогнул, выдержал, пусть Хяккимару и наступил на больную мозоль. Поразительно, что, едва научившийся говорить, мальчишка уже пытается шантажировать.       — Кто бы из нас ни стал демоном, она будет страдать! Так…       Дайго закрыл глаза, стараясь не слушать двоих мальчишек, сражавшихся, лишь чтобы завершить общее дело.       Дайго немедленно завербовал бы их, будь они простыми людьми из его земель, попытался переманить к себе, живи они по ту сторону Банмона, и убил бы не раздумывая, увидев их верность врагу. Такие юные глупцы становились опорой любого клана — если только доживали до взрослых лет, не сложив раньше времени буйную голову.       Дайго Кагэмицу, глава клана Дайго, никогда таким не был.       Если бы Дайго не принёс Хяккимару в жертву, отняли бы война и голод его владения, или сыновья всё же принесли бы в эти земли процветание?       Что стало бы с ним самим? Пал бы он, или поднялся выше, чем когда либо?       Кровавые струи взлетели фонтаном. Капли крови упали на расколотые статуи демонов, забрызгали одежды двух братьев, что не могли решить, чью душу запятнает убийство отца.       Пока они спорили, Дайго Кагэмицу, глава клана Дайго, начальник префектуры и правитель поступил, как истинный самурай — молча совершил харакири на глазах у сыновей.       Мама Хяккимару (и, конечно, Тахомару), очень красиво говорила. Состоись их первая встреча хоть в трущобах, Дороро с лёгкостью узнала бы в ней знатную госпожу.       Братца с братом не было целый день, и Дороро уже начала переживать, не взялись ли эти двое за старое. Пусть Дороро и болела за Хяккимару всем сердцем, Тахомару тоже успел ей понравиться, так что даже выбирать одного из них было совестно. Похоже, их мама знала, или, по крайней мере, догадывалась, куда отправились её сыновья, но не торопилась говорить.       — Они вернутся на закате, — она сказала только это, а Дороро осталось поверить.       Впрочем, скучать ей не пришлось. Запланировав поход к папиному тайнику, найдя попутчиков, она принялась договариваться с местными. Кто-то обещал дать припасов в дорогу, кто-то — подлатать одежду. Один старик указал узенькую, неприметную тропу, где даже во времена, когда во владениях Дайго свирепствовали демоны, ходить было безопасно и легко.       Вечером, когда Дороро обошла уже всю деревню, выбрала день, когда отправится в поход, её нашла мама Хяккимару (Дороро не знала её имени, а спросить очень стеснялась), и позвала ужинать.       Они сели в круг у костра, разведённого под небом полуразрушенной деревни. Крестьяне — новые друзья Дороро — принесли немного рыбы, насадили на палочки, поджарили на огне и посолили.       Разговор завязался сам собой. Крестьяне вспоминали общее прошлое — старые беды и радости, запутанные семейные истории, войны и союзы кланов в миниатюре. Двое соседей, которые ещё недавно терпеть друг друга не могли, сидели рядом, как братья, и подливали друг другу выпивку.       Мама Хяккимару и Таромару не пила, но тоже развеселилась и расслабилась. Дороро даже показалось, что она приложила к этому определённые усилия, больно уж быстро случился переход.       В конце концов, это очень утомительно — быть женой господина.       Братья и в самом деле вернулись после заката, задумчивые и почему-то перепачканные землёй. Они подошли к костру как раз в начале очередной забавной истории из детства Тахомару. Джукай и Нуй (Дороро всё-таки услышала её имя, и честно не сбивалась на просто «маму») сошлись на историях из детства братьев. Дороро внимательно слушала и жевала рыбку.       — …Тогда он стал бросаться яблоками и кричать, что попадает даже лучше, чем Муцу.       Лицо Тахомару окаменело. Он, конечно, помнил эту историю. Но не думал, что её помнит матушка. Хяккимару улыбнулся, за что получил толчок локтем в бок.       — А наш Хяккимару однажды встретил краба…       На этой истории смешно было уже Тахомару. А когда началась часть про сложные отношения его старшего брата с кострами, и, самое лучшее — история, как совсем маленький Хяккимару попытался перейти реку пешком, и перепугал рыбаков, которым не посчастливилось работать в тот день, Тахомару уже даже не пытался сидеть с спокойно.       — Тебя правда тогда вылавливали рыбаки?       — А ты бросался яблоками.       — Заткнись!       — Дети часто пугают родителей своими выходками, — сказала Нуй, — Тахомару однажды упал с дерева, слава Будде, Хёго его поймал.       Тахомару едва не подавился одной из рыбёшек, которые Дороро приберегла до их с Хяккимару прихода.       — Матушка, вы это помните?       Сам он почему-то запомнил эту историю, хотя был совсем ребёнком. Кажется, это был дождливый день. Когда над поместьём Дайго ненадолго разошлись тучи, Тахомару вышел во внутренний двор.       Он смутно помнил, как карабкался, намереваясь добраться до самой кроны, а Хёго стоял внизу, задрав голову. Вдруг нога соскользнула со влажной ветки. Тахомару оказался в руках у друга раньше, чем успел хоть что-то понять. Он обернулся к дверям матушкиных покоев, но она сидела к нему спиной и молилась.       — Я думал, что вы не заметили…       Нуй посмотрела на него со скрытой печалью.       — Мне жаль, что я не смогла показать, как люблю тебя, — сказала она, — Но и в тот день, и много раз позже я переживала за тебя всем сердцем.       Дороро показалось, что Тахомару вот-вот расплачется от счастья, которое она, конечно, разделяла, но к нему примешивалась печаль. Ведь Дороро больше никогда не услышит от мамы, что та её любит…       — Вставай, Дороро, не нужно спать под открытым небом. Пусть звёзды от нас отдохнут, — Нуй осторожно коснулась её плеча. Только тогда Дороро поняла, что умудрилась заснуть прямо так, сидя у костра, под боком у мамы Хяккимару.       Сил встать решительно не было. Если бы в эту минуту кто-то спросил Дороро, где она хочет провести всю жизнь, она, конечно, не ответила бы — потому что сил говорить тоже не оказалось, — но подумала, что теплее и уютнее, чем здесь и сейчас уже точно не будет.       Но остаться надолго ей не дали — Хяккимару осторожно взял Дороро на руки и понёс в амбар-гостиницу. Она открыла один глаз, и внезапно взбодрилась, как после умывания. Не так, чтобы вовсе не уснуть, но достаточно, чтобы немного поваляться на грани дрёмы, наслаждаясь свежестью летней ночи и запахом сена, слушая шаги и ветер.       — Ты ещё не спишь? — Нуй заглянула в амбар.       — Уже почти, — Дороро зевнула, — А вы не хотите?       — Немного, но сначала решила проведать тебя.       — А где братец и Тахомару? — когда-нибудь Дороро достаточно привыкнет к нему, чтобы называть их одним словом «братцы», — Вы так и не сказали, где они были, хотя… — она снова подавила зевок, — я догадываюсь.       — Им нужно многое обсудить без чужих ушей.       — А вы не боитесь, что они снова подерутся?       — Об этом не беспокойся. Им больше незачем сражаться.       Дороро кивнула.       — Мне нравится засыпать, когда кто-то есть рядом. Раньше со мной была мамочка… — она ненадолго замолчала, — А потом я встретил братика. С ним лучше, чем одному, хотя поначалу было немного странно. Он ведь с открытыми глазами спал…       Дороро вздохнула. Конечно, она взрослая, они с братцем прошли огонь, воду и демонов.       Вот только Хяккимару вернул себе маму, а Дороро…       Вдруг Нуй запела тихую колыбельную о засыпающих птицах и небесных светляках-звёздах, что целую ночь танцуют вокруг луны, пока она прядёт нити сновидений. В дрёме Дороро казалось, что песне её вторит флейта, звучащая прямо как та, что смастерил когда-то папа. И голос мамы Хяккимару звучал, прямо как голос её мамы.       — Мамочка, — тихонько позвала Дороро.       — Да, малыш?       — Малышка, — пробормотала Дороро заплетающимся языком, — пусть хоть кто-нибудь знает.       — Я всегда мечтала о дочке.              — Я слышал, ты собираешься изменить устройство этих земель, чтобы люди не нуждались в самураях и не страдали от войн. Как наследник своего отца, я должен ответить за его преступления, а потому хочу оказать тебе содействие.       Тахомару говорил так, будто предстал перед самим императором, и Дороро даже немного растерялась.       — Погоди, так ты хочешь помочь? — сориентировалась она, — Здорово! Вот увидишь, совсем скоро жизнь в этих землях станет совсем другой!       — Я приложу все усилия, чтобы люди этих земель больше не знали страданий.       — Мы приложим, — весомо добавил Хяккимару.       Дороро широко улыбнулась, подмигнула и сказала, глядя прямо в лицо Тахомару:       — Только сделай одно одолжение, второй братец!       — О чём ты хочешь просить? — Тахомару понятия не имел, как реагировать на «второго братца», а потому сделал вид, что ничего не услышал.       — Перестань разговаривать, как наследник клана. А то мне кажется, что ты разговариваешь за двоих, а это, вообще-то, моя работа!       Хяккимару постарался передать взглядом всю глубину своего возмущения, и Дороро лишь развела руками, нисколько не мучаясь виной или стыдом. Тахомару лишь улыбнулся, прикрыл глаз и сказал:       — От некоторых привычек непросто избавиться. Да и брат не отличается болтливостью.       — Я говорю достаточно.       Дороро и Тахомару многозначительно переглянулись.       Позднее, уже в походе, во время привала, Дороро узнала, что произошло в Храме Демонов и после того, как братья покинули его.       Похоронив отца по самурайским обычаям, с катаной, которой он совершил харакири, помолившись за его дух, Хяккимару и Тахомару спускались с горы.       — Ты злишься? — спросил вдруг Хяккимару, не сбавляя шаг.       — Из-за чего мне злиться? — Тахомару говорил сквозь ком в горле.       — Дайго погиб, — Хяккимару дал совершенно исчерпывающее объяснение, — Ты винишь меня? — соизволил добавить он.       Тахомару сжал кулак и остановился, глядя в удаляющуюся спину старшего брата.       — Я зол, потому что отец предал нас. Я должен был стать его приемником, продолжать его дела, но творить то же, что и он… Мне бы хотелось обвинить во всех бедах тебя, но наш клан сам навлёк все эти несчастья, — он зажмурился, и прокричал: — Скажи, Хяккимару, что мне теперь делать? Ты мой старший брат, так подскажи!       Как ни странно, Хяккимару остановился. Не оборачиваясь — видимо, не знал, что так надо, — он сказал:       — Поступай так, как хочешь. Не думай, что сделал бы отец.       И пошёл дальше, за всю дорогу больше не проронив ни слова.       И Тахомару пошёл за ним, размышляя, что же делать ему самому?       И конечно, услышав о плане Дороро, Тахомару вцепился в него, словно в спасительную соломинку, луч света, пробивающийся сквозь темноту, и ни на секунду не пожалел о своём решении.       Так трое детей, потерявших всё и заново обрётших, смело шагнули в новую эпоху.