Справедливости ради

      В нашей семье не было слабых женщин.       Когда жених и невеста из одной фракции, самым непростым и щекотливым решением для них становится условиться, чью фамилию взять для семьи. В случае с разными фракциями все сложнее. Но не для моей мамы. Она поставила папу перед фактом — или Искренность, или «ищи себе бесстрашную в своей помойке». Повторяла за своей матерью, которая вытащила деда из Дружелюбия.       Да, в нашей семье не было слабых женщин. Пока не появилась я.       В шестнадцать не набралась смелости свалить из Искренности, отпахала семь лет на Главный штаб, а теперь всеми силами пытаюсь добиться, чтобы меня понизили до младшего секретаря. Ну как «всеми». Тихонько скулю внутри себя, пока покорно выполняю поручения Кана, профильтрованные сквозь призму мировоззрения своих прямых руководителей.       Теперь каждый день, кроме субботы и воскресенья, я тащусь по одной и той же ровной дороге, в одно и то же здание, и вижу одних и тех же черно-белых людей, с черно-белыми взглядами и черно-белыми мыслями.       Каждый день, такой же черно-белый, как и сегодняшний.       Прохожу контроль, игнорируя ухмылку охранника из Бесстрашия.       — Лисбет Ньют, — читает на моем бейдже. — Опаздываем.       — Задерживаемся, — бурчу я, широко шагнув через рамку металлоискателя.       Парень опускает взгляд на мои ноги. Снова лыбится, но не говорит ни слова. Кивает за спину и приглашает заняться своей работой. Выражать оскорбленность нет времени — нужно бежать к лифтам, которые довезут меня на шестой уровень. Там, в длинном белом коридоре, можно выбрать любую из двенадцати одинаковых дверей — и за каждой из них будет одинаково скучно.       Влетаю в лифт, пока стоящие внутри черно-белые пиджаки с недвижимым интересом наблюдают, успею ли я к ним присоединиться.       — Мисс Ньют, — острый голос режет слух и мешает сглотнуть.       — Миссис Ньют.       В этом здании лучше не пробовать называть женщину в белом платье, которое делает ее насколько же скованной, насколько и непоколебимой, мамой.       Ей не нужно пробиваться через толпу искренних, отделяющих нас — они расходятся сами. Моя мама — Леонор Ньют — главный секретарь мистера Кана и по совместительству моя начальница.       — Ты опоздала, — привычно строгий голос, но не материнский — таким она может хлестать по любому, кто нарушил правила. — Почему?       — Проспала, — бросаю я, глядя на цифру на табло в лифте — та замирает на четверке, и лифт впускает троих искренних внутрь.       Нас с мамой теснят к самому центру, чтобы слышали все.       — Ты не откровенна, Лисбет — говорит она. — Давай попробуем еще раз.       Я молчу. За двадцать три года не получилось решить — она просто очень строгая или все-таки жестокая. Или я — полная размазня.       — Почему опоздала?       Шестерка зависает на табло в лифте уже точно больше трех секунд. Но двери не открываются, как будто мама может управлять и ими.       — Не хотела идти на работу, — ровно выговариваю я.       Какой-то идиот громко шмыгает. Я смотрю наверх — на гребанную шестерку. Мамин голос намекает — доложит начальству и бровью не поведет.       — Спасибо за искренность.       Сегодняшний день можно считать бесплатным. Штрафы за опоздания в Искренности небольшие, но мама найдет еще до чего докопаться.       О, нашла — ее каблуки часто цокают за мной, когда я наконец, вываливаюсь из лифта.       — На ногах что?       — Обувь.       Я знаю, знаю, что не нужно с ней так говорить. Что мы, в конце концов, на работе, а она — моя начальница. Но как же бесит! Лучше бы я стала переходницей. Но правила есть правила — однажды выбрав фракцию, должен будешь считаться с этим выбором всегда.       Можно, правда, выйти замуж за кого-нибудь, скажем, из Дружелюбия. За какого-нибудь нюнчика с молчаливой мамочкой и отсутствием критического мышления… Можно. Но как это сделать, если постоянно торчишь на работе?       — Лисбет. Это — не обувь.       Я резко останавливаюсь. Оборачиваюсь на бледное лицо, стянутое из-за тугого пучка черных волос на затылке. Стальные глаза, кажется, абсолютно безразличны ко мне, и определенно не безразличны к тому, чем я топчу белоснежный коридор.       — Она черная — значит, дресс-коду соответствует, — отрезаю я. — То, что я не хочу сломать себе лодыжку в подобных ходулях, — тычу пальцем на ее остроносые лодочки, — не нарушение правил.       — Отец тебя надоумил?       Я хочу кричать. Еще семь лет назад она до трясучки боялась, что я продолжу семейное древо в Бесстрашии. Но, очевидно, этого не случилось и уже точно не случится.       — Мама! Это просто ботинки! Помилуй меня, оставь эти разговоры.       Промахнулась. Назвала мамой. Миссис Ньют прищуривается.       — Никаких фамильярностей, Лисбет, — встает вполоборота, намекая, что собирается уйти. — Твое задание на столе. И советую завтра на презентации в этом, — она опускает взгляд на мои ботинки со шнуровкой и рифленой подошвой, — не появляться.       Я хочу возразить, но она прерывает:       — Не то это будет твоя первая и последняя презентация.       Сжимаю губы, чтобы сдержать смешок, и позволяю себе усмехнуться, только когда она уходит. «Первая и последняя»! Какой ужас! Знала бы мама, как сильно я хочу, чтобы она таковой и была.       Вхожу в кабинет, четвертая дверь от лифта. Две пары глаз пялятся на меня.       — Кажется, мы слышали миссис Ньют.       Это шепотом говорит Анджелина — девушка в прямоугольных очках и черной жилетке на голое тело — зато по дресс-коду, верно?       — Она ушла, Эндж, можешь не шептать, — отвечаю на хитрую ухмылку. — Докопалась до моих ботинок. Мэтт, — перегибаюсь через свой стол, — ты вот в чем ходишь?       Парень грациозно закидывает ногу на стол, демонстрируя начищенные туфли на шнуровке.       — Кретин, — бурчу я.       — Спасибо за искренность, — Мэтт хохочет, возвращаясь к компьютеру.       — У тебя челка растрепалась, — Эндж к работе приступать не спешит. Попивает кофе и вертится на стуле. Наматывает на палец белые волосы. Она хочет, чтобы Мэтт обратил на нее внимание. Он когда-то обратил. А потом она его отшила — заявила, что не любит веснушчатых. А вот, пару лет спустя, когда оказалась в нашем отделе, передумала. И веснушки его ей снова понравились, и сто восемьдесят пять сантиметров в росте.       Я роняю папку, которую только что подцепила, и специально ворошу волосы пальцами, разбивая ровное черное каре.       — Пусть. Может, еще и за это оштрафуют.       — Так что, расскажете, что презентуете? — спрашивает Эндж, пока мы с Мэттью не ушли в работу до самого обеда. — Над чем так усердно работаете?       — Работает моя мама, — пока загружается компьютер, у меня есть время поехидничать еще. — А мы с Мэттом пытаемся придумать, как выдать это за разумную мысль.       Энджи не унимается.       — Это законопроект, — включается Мэтт. — который должен позволить другой фракции, кроме Отречения, получить места в Совете.       — Другой фракции?       — Эрудитам, — я едва не грохаюсь, когда резко дергаюсь на стуле, подъезжая к компьютеру.       Энджи оглядывает нас веселым взглядом.       — А другие что?       — Ну, они, очевидно, еще ничего не знают, — Мэтт не замечает, или делает вид, что не замечает плотоядного взгляда Энджи.       — Узнают завтра. Так все, — вскидываю руки, — дайте хотя бы пару часов поработать. А то мама — ой, простите! — Миссис Ньют отчитает меня прямо перед Мэттьюз и Каном.       — Так я к этому и веду, — снова зачем-то понижает голос до шепота Эндж. — Я слышала, в переговорном зале завтра планируют банкет для куда большего числа персон.       «Слышала», как же. Энджи — главный добытчик сплетен в нашей банде. Она их не «слышит», а выгрызает из других членов фракции, используя свою настойчивость, обаяние и, пожалуй, даже ум.       — Похоже, будут все фракции, — уныло протягивает Мэтт.       — Похоже, — улыбка Эндж сверкает своей хищностью, — завтра вы станете свидетелем чего-то веселенького!       — Как бы самим не стать частью чего-то веселенького, — бормочу я, уже увлекаясь текстом.       Мэтт подбивает факты и статьи законов, проверяет, чтобы все сходилось. А выступать поручили мне. Так что если где-то я облажаюсь, сначала мне настучит по голове мистер Кан, а потом заклюет в темечко мама.       — Мэтт, почему не подписал? — бубню тихо, клацая на клавиатуре «Мэттью Миллер — специалист отдела по разработке тупых законопроектов».       — Так и оставишь? — усмехается он, глядя в свой экран и в мой документ.       Представляю, как было бы весело. Энджи понравилось бы. Приходится убрать.       На обед, как обычно, идем с Мэттом вместе. Анджелина убежала вперед, займет нам очередь. Черно-белые пиджаки ровными вертикальными линиями двигаются вприпрыжку по белым коридорам. Лифт-предатель везет нас на первый этаж.       Я хочу съесть жирный кусок мяса и захрустеть все это сочным листом салата, но боюсь испачкать белый костюм — подумала, что надену его завтра на презентацию, он самый лучший. Пока жую пресную котлету, опускаю взгляд на ботинки. Первые такие я купила в шестнадцать. За два дня до Церемонии выбора. Это был план, знак, протест — но не долгий. Капля моей трусливой крови упала в чашу со стеклом.       И вот я здесь.       Энджи и Мэтт о чем-то болтают, а я представляю, как будет проходить завтрашний день. За любую ошибку мама протопчется по моему мозгу с большим удовольствием. Так что я не переживаю — это неизбежно.       Энджи сказала, что будут лидеры других фракций, и я впервые задумываюсь об этом законопроекте по-настоящему. Понимаю, что он противоречит самой сути Совета. Совет города — это главная политическая единица, его верхушка, а значит, идеальный рассадник коррупции. Впустить туда кого-то кроме отреченных — полнейший кретинизм. Странно, что Кан и моя мама хотят это допустить. Или именно к этому рассаднику они и относятся.       — Ли-из!       Я резко вздрагиваю. Мэтт уставился на меня, Эндж хохочет.       — Уже представляешь, как будешь облизывать его бицепсы?       Моргаю.       — Чего?       — Она не слушала, — разбито и почти обиженно бурчит Мэтт. Они, кажется, придумали какую-то шутку, которую я прослушала.       Энджи подается вперед, сминая локтем грязную салфетку. Кетчуп, который она минуту назад вытерла с губ, оказывается на ее руке. Отсутствие пиджака спасло.       — Ханна из отдела интеллектуального права сказала мне, что завтра сюда приедет новенький лидер из Бесстрашия.       — Новенький?       Мэтт одергивает ее.       — Давно он уж не новенький. Просто раньше он больше внутряком занимался, а тут их главный решил его походу с собой взять. Поднатаскать во внешней политике, так сказать.       — М, — я дергаю подбородком в сторону очередной котлеты. — И? Я из лидеров Бесстрашия никого, кроме Макса, не знаю.       Эндж хитро улыбается. Она по-другому не умеет.       — Вот и посмотришь. Ханна показывала мне его как-то: высокий такой шкаф с во-от такими плечами, шире чем размах дверей у грузовиков Дружелюбных.       Я смеюсь.       — Слушай, ну зачем ты это делаешь? А если я на презентации начну представлять, как его набивают картошкой?       — О, над ним шутить не стоит, — Мэтт вдруг скидывает улыбку. — Я слышал, он многих неофитов сделал бесфракционниками.       Я отбрасываю вилку и откидываюсь на спинку стула.       — Вы больше меня о других фракциях знаете. Одна я тут варюсь целиком и полностью. Даже Ханна, — я оглядываюсь, пытаясь найти невзрачную девчонку ростом с табуретку, — и та вон с бесстрашными тусуется.       — Она сейчас часто выезжает в Эрудицию. Там разрабатывают всякие штуки, которые покупают бесстрашные. Ну знаешь, камеры там, системы самонаведения, все такое.       Плевать мне на системы самонаведения. Я все-таки беру вилку и подцепляю вторую котлету. Быстро поесть, отрепетировать речь и домой — спать, пока тревога не сожрала мозги.       Не забыть только повесить костюм, чтобы не помялся. И почистить ботинки.