Звёздами по́ небу

Ветер треплет волосы, шатает звёзды и норовит сбить с ног. Но Люмин не падает. И от холода не ёжится, только брови хмурит да за рукоять меча хватается крепче. А ветер пахнет морской солью, глаза щурит смешливо и веснушками на щеках разбегается. Люмин смотрит прямо, и глаза её сверкают солнечными каплями. Она врагов не боится и вперёд идёт, не оглядываясь. И Аяксу нравится. Нравится, что она глаз колких не прячет, когда он снова ложь скрывает за шутками, что мерзавцев рубит без жалости, вызов примет не сомневаясь, ему врежет, если надо будет, и что его клинок под её — дрогнет. Сталь в её руках не гнётся, силой звенит и режет. Больно. Аякс знает. Её руки уже оставались на его теле — царапинами. Сталь в руках Люмин кого попало не разит. Но Аякс даже рад быть подлым предателем и в темноту шагать — дальше — падать, не сдерживаясь, чтобы компаньёнка её смешная его вновь проклинала, чтоб глаза её снова жгли его холодом, губы сжимались в презрении, чтобы руки её по нему мечом колотить не боялись. Потому что, когда она смотрит на него так открыто своими тёплыми глазами, когда улыбается приветливо так, что от глаз морщинки разбегаются, когда смеётся тихонько — может, даже над ним, но по-доброму — и волосы его пригладить — хотя бы чуть-чуть — старается… Аяксу это тоже нравится. Да так, что сердце колотится, словно выпрыгнет, и весь воздух разом из лёгких вышибает, и слова на губах замирают недосказанными. Да и сам он весь застывает, потерянно уставясь в её лицо, словно водой облили его, а потом заморозили глупые какие-нибудь маги бездны. Но магов бездны он быстро превращает в волшебную пыль, а вот бороться с Люмин и её улыбкой… Он не может. Потому что от неё у него внутри тепло селится, и растёт, и к ней тянется. Потому что, когда она, солнцем облитая, губы в улыбку тянет и на него смотрит звёздами жидкими вместо глаз, Аякс замечает, что у Люмин на носу тоже веснушки есть, совсем светлые, тёпло-коричневые, как ряженка. И пальцы щекочет так желанием коснуться и в созвездие какое-нибудь причудливое их собрать. Люмин путешествует много — по всему свету. И друзей у неё много, включая малышку Паймон. Но Аяксу кажется, что она всё-таки одинокая. Она помощи ни у кого не просит, сама идёт — и справляется, даже наоборот всем по пути помогает. И Аяксу это тоже нравится. И то, что она сильная такая, и что добрая, и что одиночество её с ним роднит, сближает. Хотя Аякс всю семью свою любит: и со смешными косичками Тоню, которая всегда на него смотрит, как взрослая, и непоседу Тевкера, всегда ему так задорно улыбающегося, и Антона, всегда слушающего его рассказы с любопытными искорками в глазах, и маму с её мягкими руками, и отца с его серьёзным, но тёплым взглядом. Но они всегда остаются там — в Снежной, пока Аякса мотает по разным частям света по долгу службы. И как бы Аякс не старался, всех переживаний через бумагу в письмах к Тоне — не передать. И не стоит им знать всего, что в рядах Фатуи творится. Поэтому, когда темнота наползает на небо и даже звёзды прячутся по углам, в груди у Аякса сердце сжимается холодом. А потом холодеют пальцы, и вместе с тёмным морозом в теле селится дрожь. И Аякс уже не знает: сам он дрожит или это его душа в потёмках собственных страхов содрогается от боли, гнусным червём точащей остатки рассудка в голове. А бездна чёрной змеёй ползёт по рукам, обхватывает плечи своими склизкими касаниями, забирается глубже — в самое сердце — смердя дышит в ухо и шепчет-шепчет: «нич-чтожный... с-с-слабак!» И вот он снова — маленький мальчик, не ощущая сил во всем теле, падает в бездну, в полную тьму, а кругом только сотни злорадствующих голосов, смеются над ним, дышат гнилью прямо в лицо, толкают, и он проваливается всё дальше-дальше-дальше!.. И вся тьма — вокруг и в нём самом — щерит беззубый рот в подобие улыбки, торжествуя и капля ядом. Ему не выбраться. Никогда! Аякс просыпается в холодном поту. Безразличная луна и тихие звёзды сияют на далёком небе. Дрожащие пальцы находят помятый квадрат фотографии — там она, положив ладонь ему на плечо, смотрит в камеру своими тёплыми глазами и улыбается. Мягко. Такой же мягкий свет обволакивает и его. Аякс вдыхает полной грудью — уже не чувствуя ноющей боли на сердце. Каким-то образом Люмин всегда удаётся оставаться полуденным светом в темноте его ночи. Даже если она не знает об этом. Днём его ждёт работа: бумажки, разборки с должниками Северного Банка или предателями, поручения Царицы и командировки во все стороны Тэйвата. Кружась в потоке дел между такими же занятыми своими делами людьми, Аякс вполне успешно сохраняет вид нормального, спокойно живущего человека. По крайней мере насколько предвестник Фатуи может быть нормальным, спокойно живущим человеком. Он улыбается. Шутит со всеми и всем в лицо, смеётся над своими же шутками, делает вид, что не замечает косых взглядов в его сторону. Заговаривает торговцев, злит своей болтовнёй других предвестников, которым не посчастливилось выполнять задание Царицы с ним на пару. Шире улыбается их злым, искривлённым лицам. Заводит приятелей во всех регионах, принимает участие в их жизни, помогает, завоёвывая симпатию, так что они уже сами становятся готовы помогать ему. И он конечно пользуется их добротой, чтобы исполнять свою работу ради воплощения идеалов Царицы. И снова улыбается. Да так, что рот, кажется, трещит по швам и рвётся, больше не скрывая за маской добродушия тьму. И безумие. Но вот он снова смеётся — разбитым стеклом звенит — говорит несерьёзные слова, и в глазах людей обратно селится доверие. Он вновь встречает Люмин, неожиданно (нет. Разве мог не знать, что Путешественница в Инадзуме?), в Стране Вечности. И Люмин похоже ему доверяет, хотя выглядит порой настороженно, брови сводит и в глазах его что-то ищет пытливо. Конечно. Всё правильно, не стоит верить Фатуи — и ему особенно — до последнего слова. У Люмин уже глаз наточен на таких, как он — жестоких безумцев с Глазом Порчи на поясе, потому она и понимает, что не просто так проходил он мимо подземелья этого. Впрочем, врать ему незачем, не бесчинствовать приехал в Инадзуму. В этот раз. Всего лишь-то узнать, что случилось со Скарамуччей, с чего вдруг предвестник предал Царицу и сбежал? А тут вдруг подземелье, окутанное полотном загадок и тайн. Следов Скарамуччи он, конечно, не нашёл, но тренировка вышла хорошей. Давно он, пожалуй, так не развлекался — бездумным боем, ничего за собой не ведущим, никаких мыслей, тревог, стучащих маленькими каплями в подсознание. Свобода. Люмин смотрит на него, чуть склонив голову к плечу. Быть может, он ей странным кажется. Какой чудак будет так упиваться многодневными сражениями с одними и теми же врагами? Но то, что кажется скучным и истощающим, отвлекает его от непрекращающегося шёпота бездны, селящего слабость в пальцах, от вопросов, ответов на которые ему не найти. Жёлтое солнце мягко тонет в сиреневой воде, поблёскивающей золотистыми всполохами. Тихое плескание воды размеренным шумом проникает под кожу, вплетается в вены, успокаивает мятежное сердце. Разноцветные крабы лениво пробегают по усеянному перламутровыми ракушками песку, в котором утопают подошвы сапог. Люмин сидит на выцветших досках причала, свесив ноги над водой, плечи сжав и голову опустив. Золотые лучи каймой подсвечивают контур волос, плеч, сильных рук. Кажется прозрачно-белым светлое платье и вся она светится, точно ярчайшая звезда. У Аякса что-то застывает в ногах, щекочет на пальцах и в груди путается. Но ступает как-то, шаг за шагом, и вот звезда эта — уже маленькая, близкая, и свет её меньше, глуше. Возьми да и спрячь в ладонь. Хрупкую, светлую. Люмин голову оборачивает, глазами молчаливыми оглядывает, двигается к краю ближе. Аякс садится тихонько, бережно. Спугнуть боится, точно призрачную. У Люмин в глазах печаль хрустальная, звёздочками бренчит и колется. Она такой бывает редко — тонкой, невсесильной, невсёмо́гущей. Себя понять немо́гущей. И у Аякса в сердце что-то колется, зажимается, тонкой ниточкой перетягивается. Оттого, что ему всё это пере-знакомо. Оттого, что и он такой же до самой клеточки — потерявшаяся, выбившаяся и редким светом мерцающая звёздочка в стройном океане цельных блестящих течений. Куда здесь плыть? К кому? И найдёт ли он в конце, чего желал? «Порой мне кажется, скольких врагов бы я ни победила, Его мне не найти» Люмин чувствует, как дерево занозами впивается в кожу. Холодный ветер забирается под одежду, ноги морозит, глаза слезит. Или ей кажется, и ветра нет вовсе, только закатное солнце, которому, увы, не перегреть одиночество, поселившееся под кожей? Когда Люмин остаётся вне чужих взглядов, даже без всегда за ней следующей Паймон, затаённая мутная тоска ощутимей становится, наружу всплывает и до кончиков волос обхватывает. И Люмин позволяет себе расклеиться, расстроиться, как старое пианино, все трещины вывернуть. Она ведь отнюдь не сильная — сколько бы людей её героиней ни величали, скольким бы из них она ни помогла, сколько бы ни нашла пропаж — самой себе помочь не может, родного брата своего никак — не найдёт. И спотыкалась она сотню раз, прежде чем ровно ступать, и падала, колени разбивая, и меч ломался, и руки все были в мозолях и ссадинах. И никакая она не другая, не особенная, хотя всем зачем-то так кажется. И до сих пор ей многого ещё не суметь, многих ещё не победить, сколько б не пробовала. А люди зачем-то смотрят на неё с таким светом в глазах, с надеждой и верой безусловной. Они же её не знают. Ни капельки. И переживаний её не поймут, наверное. Разве героиня бояться способна? Нет, Люмин врагов не боится, и с ними в бою рука её не дрогнет и мечом колотить не перестанет. Да только сны, которым не сбыться, и боль, за ними таящаяся, любого врага страшнее. Поэтому она не скажет, ни с кем не поделится, и боли своей никому не откроет. У людей и своих забот навалом, да и захочет ли кто-нибудь на неё поближе, как на живого человека, посмотреть? «Если чего-то не случается — значит, ты к этому ещё не готов. Не отчаивайся, Путешественница, всё придёт, когда наступит время» Вот только этот рыжий несносный предвестник на её пути больно часто мелькает. Глупости ей под руку болтает, в бой вечно мчится, в улыбке, как чеширский кот, расплывается, смехом в глазах искрит. И Люмин не знает до сих пор, можно ли верить ему до конца — с Фатуи у неё всё-таки отношения не ласковые. Он для неё всё ещё какой-то неясный: сперва взглянешь — он один, другой раз посмотришь — по-иному вывернется. Рекой переменчивой бурлит и меняется, и чему верить, во что, Люмин не понимает, как ни пытается. А верить почему-то хочется. Может, потому что, хоть обычно он смехом громким сыплется и со всем, даже со смертью, играется — точно терять ему нечего — порой Люмин в глазах его видит что-то тихое, настоящее. И, как сейчас, порой в лице его веснушчатом живёт не лукавое веселье, а грусть какая-то непреходящая, вовсе не резвая, не беспечная. Безмерная, на глубь утягивающая. И знакомая. И тогда Люмин кажется, что он её может понять. Тоску её одинокую среди всех смелых и сильных чувств замечает. Потому что сам с ней, в кости въевшейся, живёт непрерывно и ежечасно. И тогда за уверенностью, устойчивостью и светом идеальности ей прятаться — незачем. И от этих мыслей, такой наивной надеждой окрашенных, в груди просыпается чувство чего-то родного и теплого, и всеобъемлющего, и всепринимающего. И тогда трещины не такими уж страшными и непростительными кажутся, а сила не такой обязательной. И легкостью пальцы покалывает, и губы в тихую улыбку, чего-то сокровенного полную, непременно растягиваются. «Спасибо» Шёпот на грани полуслуха-получувства, мурашками по коже. Люмин поднимает лицо, и он снова теряется в её мягких, лучистых глазах. Он может, но отводить взгляд совершенно не хочется, и Аякс, кажется, готов начать задыхаться, потому что что-то в её лице всё тянет и тянет и, кажется, не отпустит его никогда, а он ведь даже — не против. Под его прямым немигающим взглядом у Люмин что-то внутри содрогается, что-то, что стеной нерушимой стояло, не падало, и по ногам дрожь проходит, а за ней — слабость, будто все силы её разом покинули, и мир, кажется, замедляется, заглушается и схлопывается до одних голубых глаз и веснушек на бледных щеках, переносице, лбу… Люмин резко отворачивается, вдыхает прерывисто, точно калёной стрелой поражённая, а по щекам тепло разливается светло-алыми пятнами. Она слышит, как Аякс выдыхает резко, усмехнувшись нервно, зрением боковым видит, как он назад откидывается, рукой по волосам проводит ломанно. Солнце почти скрывается за размытой морской гладью, напоследок костром вспыхивает, золотом всё вокруг поджигает. Постепенно морок спадает, и к Аяксу мыслить трезво способность потихоньку возвращается. Он, кажется, к провалу был близок. Или нет? Хочется верить, что нет. Но мысли всё ещё отказываются существовать полноценно, в кучку неразборчивого слипаются. Он лишь видит, как вздымаются её плечи от дыхания частого. Волны одно и то же непрерывно шумят. Сквозь небо первые звёзды просвечивать начинают. У Люмин волосы от ветра едва колышутся. Аякс почти не дышит, когда его рука находит её напряжённые пальцы. Вздрагивает. Переплетает, как в венке стебли цветов. Люмин в ответ слегка пальцы сжимает. Они ещё, конечно, до последней чёрточки друг друга не знают. Но, может, две сломанные, криво склеенные, выбившиеся с единой тропы звёздочки, ма́хонькие и до абсурда хрупкие, друг друга найдя, вернуться смогут в течение и дальше плыть, и неважно куда и что конце будет, важно, что — вместе.