Невозможный мироходец
21 августа 2025 г., 10:28
И вот он остался один. Невозможный мироходец в сердце невозможного нигде. Под ногами расстилалась, сияя холодным светом, единственная ветвь — белая и бесконечная река времени, что он только что соткал из хаоса. Исток её терялся в нем самом, в последних всполохах его гаснущей искры, а устье уходило в вечность, где его уже не будет.
Там, где секунду назад гремели голоса друзей, звенел сталью смех и отчаяние, теперь висел лишь тихий гул — ровное, неразделенное дыхание исправленного мироздания. Его собственное сознание, последний оплот того, кем он был, медленно таяло, как узор на запотевшем стекле. Он растворялся в этом новом времени, которому подарил жизнь ценой собственного места в ней.
Он стер всё. Не просто чернила на пергаменте — он выжег сам пергамент, а пепел развеял по ветру. Его сознание, последняя искра того, кем он был, медленно гасится, как свеча на сквозняке. Он растворяется. Он – песок, утекающий сквозь пальцы самого Смотрящего. Он исправил ошибку изначального Лололошки, того, кто когда-то, не стерпев боли, расколол время на осколки в тщетных поисках рая. А рай оказался местом без него.
Лололошка сшил время в цельный плащ, и единственной неровностью, стежком, стал он сам. Идеальная ветвь — это ветвь без его истории. Без его боли. Без его друзей, потому что без него они никогда и не встретились, не стали теми, кого он любил.
Он знал, что выбор его верен. Точнее.. это был единственный выбор. И от этого знания внутри разрывалась тихая, никем не услышанная мука.
Каждый раз, когда его рука с пером заносилась над чистой страницей книги, чтобы написать новую главу или завершить пройденную историю, в нем поднимался немой вопрошающий стон: «Почему я?». Почему его долг — это вечное самоотречение? Почему его счастье — непозволительная роскошь? Но он знал и ответ: синдром спасателя — это крест, а не дар. Он не мог жить спокойно и умиротворенно, зная об страданиях невинных, выживших после конца времени; зная о боли Смотрящего; зная, что существует Организация, уничтожающая временные ветки и что за этим всем стоит Он, изначальный Лололошка. Лололошка не мог бы дышать, зная, что где-то страдают те, кого он любит. Не мог бы жить с этим знанием. А потому его удел — нести этот крест: отвечать за грехи, которых не совершал.
Он переписал мироздание, чтобы спасти всех. Но его самого спасти было некому. Никто не помнит теперь того, кто отдал за них свое существование. Никто не шепчет его имени с благодарностью. Лишь тихий ветер в новой, идеальной реальности гуляет по местам, где его никогда и не было теперь, хранит отголосок его последнего вздоха.
Он провел рукой по глади временного потока. Вода была ледяной. В ней мелькнуло лицо — его, но не его. Джон Дейви Харрис. Альтер-эго. Ученый. Не мироходец. Никто не разнес в другие реальности дар первой матери — никто не создал отправление. Но Джон был счастлив и без искры. Он был в своем родном мире, рядом Саша, живая, не знающая смерти от экспериментов брата; близкие люди, которых он не потерял из-за долголетия, приобретенного искрой. И сейчас он отстаивал свою правду с инвесторами, которые не одобряли его проект, базировавшийся на автоматонах. «Хм, а он бы сделал по-другому, — мелькнуло в голове у Джона совершенно внезапно — Нашел бы какой-то дурацкий, нелепый, но гениальный третий путь. Сказал бы какую-нибудь чушь, всех рассмешил, и все бы само собой сложилось…» — а потом посмотрит на пустое место в конференционном зале рядом с ним, поморщиться и тряхнет головой, стараясь отогнать навязчивую мысль.
— О чем это я? — пробормочет он вслух, привлекая внимание инвесторов, но Харрис уже смотрел в окно, словно там он видел ответ на свой вопрос «о ком это я?». Казалось, на стекле вырисовывался образ юноши идентичного с ним, но вместо оранжевых очков — были голубые. Ощущение было странным.
Слово «друг», почти приобретающее значение «брат», застряло где-то в горле, но ему не к кому было его применить. Саймон? Он всего лишь автоматон. Дейв? Нет.. он был близок, но не был тем Дейвом, которого он искал.
Мысль угасла, так и не найдя адресата. Имя «Дилан» тоже всплыло и кануло в лету, не имея смысла, не имея воплощения. Не было золотой клетки для мироходцев, а значит, не было надобности создавать друзей, чтобы спастись с острова. Дилан и Дженна не нашли себе место в этой реальности.
И от осознания этого, Лололошку пронзила боль — острая и живая.
Хенфорт, Миср… это были когда-то созданные им карманные измерения, в которых вместе с Гуахом он разрабатывал Отправление. Теперь их не было. Не существует измерений, что должны были стать мирами. Ричард, Блогер Хаус, Окетра, Бурис, Абди… — многие близкие ему люди не смогли родиться. Он не просто стер себя — он стер целые миры, которые возникли лишь потому, что он был.
Его губы задрожали.
Тишина нового мироздания оглушала.
Зато Междумирье существовало. Видомния никогда не была уничтожена. Эбардо остался гарантом Поэны и даском, не успевшим сбежать из «тюрьмы» до полного истощения искры.
Мужчина в сером пальто и с черной шляпой, зрачки которого имели желтый оттенок, шел по улицам Поэны, а рядом его друзья: Сан-Фран шумит позади него, Ашра смеется, зацепившись за его руку. Он счастлив. По-настоящему счастлив. Он никогда не станет монстром, которого Лололошка заточит в тюрьму времени. Никогда не поспорит с ангелом смерти, что сможет успеть спасти себя из Видомнии.
Но его шаг замедляется у старого фонарного столба. Он замирает, будто ожидая увидеть на нем клочок бумаги, знакомый силуэт в темном одеянии с маской на лице… но столб чист. Эбардо качает головой, улыбаясь собственной глупости, и идет дальше, к своим живым, настоящим друзьям.
В Аллотерре граждани не смогут познать истинный идеал, заключающийся в свободе выбора. На улицах города не будет развиваться флаг с тремя голубыми треугольниками, слышен гимн столь родного для Лололошки объедения. Сияние не обретет таких масштабов, которые были созданы при Дейве и Райи.
Великая ученая по имени Райя Абер будет убита от рук любимого человека, а ее сознание не перенесено в модуль. Имя Райи-Прайм кануло в небытие. Ее модуль П.Е.Р.С.И.К так и останется экспериментом, не оправдавший ожидания, что теперь валяется в старой, давно разрушенной и не эксплуатируемой лаборатории.
В Аллотерре никогда не появится молчаливым мироходец, перевернувший с ног на голову их мир.
Тоталитарный режим не спадет.
А разум Келхуна так и останется затуманен недостижимыми идеалами.
В Даливарике Джодах Ави отдает распоряжения. Он не стал Ангелом Смерти. Он — великий Архимаг, работающий на благо Ордена. Он суров и спокоен. Но его взгляд, холодный и острый, на миг затуманивается. Он смотрит в угол зала, где пыль кружится в луче света. Где как будто только что стоял кто-то нелепый, в смешной шляпе и с дурацкими голубыми очками, знающий его истинные планы и готовый сорвать их самым абсурдным образом. Они прошли вместе огонь и воду, но вместо имени всплывает — Кто?
Призрак. Бессонница. Ничего.
А в Архее… в Архее тихо и мирно.
Тадмавриэль никогда не распространивший свое заражение, запечатан в особняке их семейного дома.
Эграссель в окружении первых никогда не примет решение умереть, чтобы не дать отцу разрушить миры. В его жизни не появится полукровка-эльф, ставший ему ближе обычный эльфов. Ночью, сидя на крыше здания и любуясь пейзажами Архея, никто не рассказывает теперь эльфу истории из разных миров, в которых побывал его авантюрист. Эграссель, одиноко сидящий на крыше, смотрел на звездное небо, словно в нем он мог найти его пропавшую звезду с его небосвода. Но ничего. Лишь ветер тихо шептал чье-то имя, но Солнце Архея не могло разобрать бормотание.
Сайрисса прогуливается по саду с отцом и сестрой. Она не знает, что такое потеря. Ее сердце не разбито. Оно… спокойно. Слишком спокойно. Иногда по ночам она просыпается от ощущения, что кого-то потеряла. Что где-то есть человек, который заставил ее доверится другим рассам, показал, что есть те, кто готов ее защищать. Глупый сон. Нереалистичный. Она ненавидит людей, гнолов, дворфов, птиц, как и они ее.
Невер не стал палачом для своей семьи. Он не будет воплощен. Его дом никогда не будет затоплен водами, и он проживет счастливую жизнь в окружении семьи. Но иногда перед сном ему кажется, что вот-вот прийдет один юродливый, чтобы вновь докучать вопросами его, старую птицу. Но вместо этого тишину разрушает его сын, — Роро — хотевший лишь пожелать спокойной ночи отцу. Кажется, он кого-то забыл. Но сладкий сон отгоняет эти мысли.
Альфред же не станет охотником, так как теперь не было нужды выживать в зараженном Архее. Он получит образование лекаря, о котором так мечтал. Но им теперь никогда не будет написана книга, где будет стоять подпись: «для невозможного Междумирца и моего друга - Лололошки».
И если спросить их: а где Лололошка? — в висках заноет тупая, безымянная боль, будто пытаешься вспомнить слово, вертящееся на языке, которого никогда не существовало. Они хмурятся, отмахиваются — кто это? Имя рассыпается прахом на губах, не успев родиться. Оно не задерживается в памяти, не оставляет следа. Лишь смутный привкус пепла, да ощущение, что в картине мира, такой идеальной и ровной, зияет дыра, затянутая гладким, безжизненным холстом.
Он видит это. Видит, как его любовь, его жертва, его история — всё, что было им, — стало тихим, невидимым шрамом на ткани бытия. Шрамом, который не болит, не напоминает о себе, а просто… есть. Как забытая мелодия, которую никогда не наиграют, как книгу, которую никогда не откроют. Они живы. Они целы. Они не сломлены.
Но они не его люди. Они — прекрасные портреты в идеальной галерее, где нет места тому, кто когда-то своими руками, смешными и нелепыми, разрисовывал стены, ронял краски, нарушал тишину смехом.
Он подарил им вечный покой, вырвав из картины самое буйное, самое живое пятно — себя.
Они все целы. Они все в безопасности. Они не ведают боли, которую он когда-то причинил. Которую мог бы причинить. Они не знают его. Не помнят прикосновений его руки к своим ранам, не слышат эха его смеха, заглушавшего грохот рушащихся реальности.
И от этой тишины — идеальной, ровной, выглаженной, — его собственная сущность, его последние искры сознания, корчится в немом, вселенском вопле. Он хотел для них счастья. А подарил лишь забвение. Он спас их, стерев себя, а теперь смотрит на эти чужие, спокойные лица и понимает: он убил тех, кого любил, чтобы создать этих счастливых незнакомцев.
И он стоит по колено в реке времени, что течёт от него и мимо него, и смотрит в лицо этой совершенной, бездушной реальности, которую он создал. Реальности, где о нём не плачут. Где его не ищут. Где его имени не знают.
И его образ рассеялся над рекой. Очки бесшумно упали. Силуэт, что давно наблюдающий за прощанием невозможного мироходца, наконец сделал шаг вперед. Его руки коснулись очков, чтобы уничтожить последний парадокс в этой истории.
Голубые очки растворились в серой дымке, оставляя после себя лишь мимолетный шепотом обладателя:
И это есть идеальная ветка?
Это стоило всего ,Лололошка?
