Out of the Shadows

Из тени — прямо в свет,

Выйди из тени,

Завтра засияем ярче яркого.

***

      Кошмары преследуют Жана из ночи в ночь. В их череде, он теряется, не в силах найти выход, и даже Джереми, находящийся всегда рядом, замечательный, светлый Джереми, ничем не может помочь. Иногда случается так, что рядом нет нужных людей; бывает и так, что ваш любимый человек — не тот, кто должен быть рядом в такой уязвимый момент.       Жан мечется в постели, судорожно сбрасывая одеяло на пол. По его вискам струятся капли пота, образуя колючие потёки на шее. В бреду вырываются бессвязные обрывки фраз — призраки прошлого, которых он отчаянно хотел бы похоронить в самых потаённых уголках своей памяти. Джереми, склонившись над ним с тревогой в глазах, шепчет успокаивающие слова, но они тонут в бездне кошмара.       Жан. не. слышит. его.       Жан. не. видит. его.       Жан. не. понимает. где. вообще. находится.       Он видит тёмные подвалы Эвермора, манящие кровавыми потёками на прогнивших стенах, криками и мольбами о помощи. Жан больше не хочет видеть это проклятое место, но оно хватает его потными ладонями, — точно так же, как делал Грейсон и другие неизвестные ему насильники, — и не отпускает, пока не наступает рассвет. Проклятие Эвермора преследует его, куда бы он ни пошёл.       Сознание Жана прожигает острая боль, словно осколок стекла, вонзившийся в самое сердце разума. Он отчаянно пытается вырваться из липкой, удушающей тьмы, но ноги наливаются свинцом, и он вязнет в этом кошмаре, как муха в паутине. Голоса, шепчущие мерзости, сливаются в оглушительный хор. Искаженные ненавистью и вожделением лица надвигаются, протягивая грязные руки. Крик отчаяния застревает в горле, не находя выхода.       Как там говорили в новостях?       «Ворона можно вытащить из Гнезда, но Гнездо останется с Вороном навсегда».       Джереми отчаянно прижимает Жана к себе, пытаясь хоть как-то рассеять тьму, поглотившую его разум, но Моро продолжает метаться в бреду, захваченный водоворотом воспоминаний, из которого нет выхода. Когда мгновение спустя Жан приходит в себя и резко открывает глаза, жадно хватая ртом воздух, словно вынырнув из бездонного омута, комната кажется ему чужой и враждебной, а силуэт Джереми, склонившегося над ним, размытым и нереальным. Он не понимает, где находится, и его снова охватывает паника.       Жан уже давно не просит о помощи. По привычке опускает босые ноги на холодный пол, переводя дыхание в едва заметном приступе паники, и трусливо сбегает в ванную. Джереми, конечно, помог бы, но за этим последовали бы вопросы, а Жан вовсе не горит желанием возвращаться к кошмару. Есть только один человек, который сейчас бы его понял; с которым на двоих у них общая травма, и находится он далеко за океаном. Как бы Джереми ни старался, здесь он бессилен.       Пошатываясь, Жан возвращается обратно в спальню, словно труп, зная, что Джереми не спит, и если бы у него были силы, он мог бы даже извиниться, но их нет, и поэтому Жан просто падает обратно в постель мёртвым грузом. Перед глазами — белые пятна, складывающиеся в дьявольские гримасы, и даже если бы ему захотелось закричать во всё горло, это не имело бы никакого смысла. Поэтому он плотнее закутывается в одеяло, надеясь, что однажды настанет день, когда ему не придётся снова учиться дышать.       — Знаешь, я мог бы… не знаю, позвонить кому-нибудь? Нилу? Кевину? — Джереми не рискует прикасаться к нему, застыв на месте, словно боясь спугнуть хрупкое равновесие. Жан ценит его веру в исцеление, но эти люди… Они могут многое понять, но уж точно не то, что мучает его по ночам.       — Если ты действительно хочешь помочь, — Жан на секунду мешкает, раздумывая, стоит ли игра свеч, — то лучше сразу звонить этому их сумасшедшему полторашке.       — Эндрю?       — А ты знаешь ещё каких-нибудь психически неуравновешенных крысёнышей под метр пятьдесят?       Джереми совершенно не понимает, что особенного Жан нашёл в этом парне. Он бесшумно выходит из спальни, скрывая недовольство, и возвращается с телефоном. На мгновение им овладевает отчаянное желание закричать, убедить Жана, что и здесь есть те, кто готов и способен помочь, но он сдерживает этот порыв.       Если блядский Эндрю Миньярд — тот, кто нужен Жану, то так тому и быть.       Джереми прижимает телефон к уху, вслушиваясь в томительно долгие гудки, переходящие на голосовую почту. Ничего другого и не стоило ожидать. Раздражённо сбрасывая вызов, он набирает номер Нила. Вот уж кто точно ответит, увидев, что ему звонят из Калифорнии, тем более в такую рань. В отличие от Эндрю, для Нила Жан имеет хоть какое-то значение.       — Не спрашивай меня ни о чём, — выпаливает он, едва Джостен успевает ответить. — Жану нужен твой Эндрю.       — Он не мой, — автоматически поправляет Нил, — и передаёт, что если бы счёл, что твой звонок важен, то ответил бы на него сам.       Джереми сдерживает змеиное шипение, глядя на измученного Жана. Единственный, кто может как-то повлиять на ситуацию, — Эндрю, и давить на него бесполезно. Судя по всему, даже он сегодня не в том состоянии, чтобы разбираться с чужими травмами. Ему бы со своими управиться.       Да только Джереми на это откровенно наплевать, Жан для него важнее всего мира.       — Сука, — выдыхает Джереми сквозь зубы, ругая себя за излишнюю импульсивность. — Просто передай ему, пожалуйста, что с Жаном не всё в порядке. Ему плохо, и кажется, что только твой пришибленный может хоть что-то сделать. Меня это тоже не радует.       — Я передам, но ничего не обещаю.       Нил что-то бормочет Эндрю, и тот в том же тоне неразборчиво отвечает. Тишина в трубке обрушивается как безнадежность. Надежда Джереми тает с каждой секундой, пока в трубке снова не раздаётся недовольный голос Нила.       — Эндрю перезвонит через минуту. Дай ему телефон и не вмешивайся, Нокс. Таковы условия.       Жан протягивает руку из-под кокона, в который зарылся, зная, чего потребует Эндрю в ответ на кратковременный сеанс недопсихотерапии. Джереми даже не сопротивляется, протягивая ему устройство, и в знак благодарности Жан задерживает прикосновение на его коже вместо бесполезного «спасибо».       Любой другой уже сбежал бы.       Звонок раздаётся почти мгновенно, и Жан, не говоря ни слова, подносит трубку к уху, мельком замечая, как Джереми исчезает за дверью. Это мелочь, но приятно, что кто-то умеет уважать личные границы.       — Что на этот раз, Моро?       Жан собирается с мыслями, не зная толком, с чего начать, ибо не хочет будоражить чудовищ. Эндрю ведь тоже недавно столкнулся со своим жестоким прошлым.       — В последнем из кошмаров… всё было по-другому, всё было хорошо, понимаешь, а потом… потом меня похитили у Джереми прямо из-под носа, и я был так напуган, Боже, я видел их лица.       Жан описывает всё в мельчайших подробностях: тёмные углы, капающую воду, запах гнили и крови, чужие прикосновения и крики, эхом отдающиеся в голове. Эндрю молча слушает, пока одна маленькая деталь не выбивает из колеи и его. В ином случае Жан не стал бы его беспокоить, прекрасно зная, что большинство их плохих дней чудесным образом приходятся на одни и те же даты, но сейчас он не видит другого выхода.       — Достаточно.       Эндрю громко выдыхает в трубку, и Жан слышит, как скрежещут лезвия в его руках. Он бы не рискнул так справляться с болью, но если Миньярду помогает, то кто он такой, чтобы судить. В конце концов, шпариться кипятком, как это делает он сам, тоже не самый здоровый способ преодоления травм. Что поделать, так они устроены.       — Видишь ли, меня смутил не кошмар, а скорее… моя реакция на некоторые события в нём. Ты когда-нибудь слышал о контроле оргазма? О получение удовольствия путём унижения и боли?       Эндрю хмыкает, явно удивляясь.       — Для того, кто провёл так много времени в секте, ты на удивление хорошо разбираешься в сексуальном вопросе, Моро. То, что ты описываешь, называется практикой БДСМ.       — БДСМ? — спрашивает Жан, чувствуя, как румянец заливает его щеки. — Это что, какая-то аббревиатура?       — «Бондаж, дисциплина, садизм, мазохизм», если тебе это о чём-то говорит.       — Ну, у меня было время разобраться, это же не первую ночь продолжается, — Жан оглядываясь, всё ещё боясь, что за эти слова его могут осудить. — Мне было страшно, противно и гадко, но я был так чертовски возбуждён, что даже не сразу заметил. Я не знаю, что это значит, Эндрю.       Миньярд замолкает, и время тянется так медленно, что Жану кажется, будто он повесил трубку. Он бы понял, ведь с таким лучше справляться в одиночку. Эндрю никогда бы не сказал, что это верх мерзости, так что… Да, Жан вполне способен смириться с тем, что такие темы им лучше не обсуждать.       — То есть мне казалось, что после того, что я пережил, наверное, ненормально хотеть чего-то подобного?       — Вероятно… — Эндрю не подбирает слов, как это сделал бы настоящий психотерапевт, а просто выкладывает правду-матку, и Жану остаётся только выслушать его: — Травма, вероятно, исказила твою сексуальность. В этом нет ничего плохого, но и хорошего тоже мало. Тебя насиловали, калечили морально и физически, но они не отобрали у тебя главное — способность испытывать удовольствие. Понимаешь, о чём я?       Жан, конечно, понимает, о чём он говорит. Просто принять это — задача не из лёгких. Он представляет себя в тех подвалах, но больше не испытывает ужаса, только… замешательство и слабое подобие интереса. Отвратительно. Он чувствует себя шлюхой. Никто из тех, кто пережил что-то такое ужасное, не реагировал бы на подобные сны с таким энтузиазмом.       — Если бы я попросил тебя практиковать со мной БДСМ, ты бы согласился? — Жан не может удержаться от саркастичного вопроса и даже немного удивляется, когда Эндрю не бросает трубку. Хотя, по правде, этого он и добивался, чтобы избежать возникшей неловкости.       — Нет, Моро, потому что мне плевать на твои извращения, — Эндрю делает паузу, взвешивая каждое слово, — но если тебе от этого станет легче, то да. После травмы многие люди начинают испытывать удовольствие от боли, контроля или унижения. Это может быть способом восстановить контроль над своим телом.       Жан хмурится, всё ещё толком не понимая всей концепции этих практик и чувствуя себя грязным, и уже жалеет, что вообще заикнулся об этом.       — Как у тебя, да?       — Мой случай не из тех, на которые стоит равняться, Жан Вальжан.       — Но ты же позволяешь Нилу делать нечто подобное, да?       Какое-то время они молчат, погруженные в мысли о собственных демонах, пока Эндрю не приходит в голову превосходная идея — наглядно показать Жану всё в действии, используя такое замечательное устройство, как видеокамера.       — Вообще-то, я мог бы показать тебе, как это работает, если ты, конечно, не возражаешь. Скажи «нет», если тебя это не устраивает.       Жан фыркает, не понимая, чем продиктовано такое предложение: желанием помочь или чистым любопытством? Но, по крайней мере, он уверен, что Эндрю не станет давить на него, если ему что-то не понравится.       — Серьёзно? Сейчас? — Часы показывают, что уже почти пять утра, но что-то внутри подталкивает его к риску. Он испытывает смесь тревоги и возбуждения, как будто стоит на краю пропасти, готовый прыгнуть в неизвестность. — Ты готов показать мне себя в прямом эфире? А как же Нил?       — Альтернативы?       Эндрю не тратит время на пустые разговоры, а сразу переходит к делу, переключаясь на FaceTime. Жан видит на экране размытое изображение потолка. Мгновение спустя Эндрю настраивает угол обзора камеры, и Жан натянуто улыбается, увидев его лицо. Миньярд выглядит не лучше него самого, но сейчас это не имеет значения.       Эндрю устраивается поудобнее, прислонившись спиной к стене.       — Начнём с малого. Представь, что происходит что-то, что тебя пугает, а затем представь, что ты контролируешь ситуацию и в любой момент можешь сказать «стоп». Как ощущения?       Жан закрывает глаза, пытаясь представить сценарий, предложенный Эндрю. В голове всплывают воспоминания, но на этот раз он не отмахивается от них, а позволяет им просочиться сквозь защитный барьер. Он вспоминает грубый голос, липкие руки и чувство беспомощности, но затем заставляет себя изменить картинку. Едва ощутимый контроль над ситуацией ощущается совсем иначе. В груди становится легче. Чувство удушающей паники отступает, уступая место сладостному предвкушению.       — Это странно, — признаётся он. — Это чувствуется… проще. Страх всё ещё присутствует, но он уже не такой парализующий.       Эндрю кивает, не прерывая зрительного контакта. Он не торопит Жана, давая ему время переварить новые ощущения.       — Теперь представь, что ты хочешь, чтобы кто-то причинил тебе боль, но только в том виде и в той степени, которые ты контролируешь. Что ты чувствуешь?       На этот раз он представляет прикосновения, но не мерзкие и чуждые, а намеренные и ожидаемые. Жан позволяет себе фантазировать о шлепках по ягодицам, о лёгких ударах плетью по спине, о покалывании ледяного металла на коже. Решает, куда будет нанесён удар, насколько сильным и когда, и это всё меняет. Боль перестаёт быть угрозой. Она становится ощущением, которое он может контролировать и даже получать от него удовольствие. Кровь приливает к щекам, и ему становится жарко.       — Я… возбуждён, — Жан не узнаёт собственный охрипший голос. — Я всё ещё чувствую себя грязным, но хочу большего.       На мгновение Эндрю исчезает из кадра и возвращается в него уже с каким-то предметом в руках. Жан не сразу понимает, что это, пока Эндрю не подносит его ближе к камере. Это обычный кожаный ремень, потемневший от времени и частого использования. Эндрю проводит по нему пальцем, и Жан вздрагивает, словно от удара током. Он не может отвести глаз от предмета, испытывая одновременно страх и непреодолимое любопытство.       — Он не может тебе навредить, пока ты сам этого не захочешь, — напоминает Эндрю. — Ты хочешь?       — Я не знаю, — сбивчиво произносит Жан. — Я запутался.       Эндрю кивает и поднимает ремень над головой. Жан задерживает дыхание, ожидая удара, но вместо этого Эндрю просто медленно опускает ремень, касаясь обнаженной кожи плеча. Прикосновение лёгкое, почти невесомое, но Жан чувствует, как по его телу пробегает дрожь. Господи, а ведь он даже этого не чувствует, что же будет, когда…       — Можешь представить, как это… ощущается на других частях тела, — тихо говорит Эндрю, переходя на полушёпот, и Жан понимает, что он имеет в виду, без подсказок. Ему хватает одного взгляда на экран, чтобы понять, что Миньярд возбуждён не меньше, чем он сам.       Жан крепко сжимает телефон в руке, боясь, что тот выскользнет. Он чувствует, как горит его лицо, и старается дышать ровно, чтобы не выдать смятения. Эндрю не ждёт ответа, а Жан не может отвести глаз от движения его пальцев. Он воображает, каково это ощущалось бы на его коже, и невольно сглатывает.       Воздуха не хватает.       Пальцы Эндрю опускаются ниже, и пряжка ремня касается ключицы, спускаясь к груди. Жан задыхается. Тело наливается тяжестью, а в паху появляется тупая пульсирующая боль.       — Ты можешь к себе прикоснуться, — напоминает Эндрю. — Я не запрещал тебе этого.       Жан не сразу понимает, что он имеет в виду. Взгляд Эндрю прожигает его насквозь, и это только усиливает возбуждение. Нерешительно он опускает руку к животу, слегка надавливая, и продолжает двигаться, пока ладонь не скользит под пижаму. Его член вздрагивает. Самоконтроль летит к чертям.       На экране Эндрю не двигается. Просто смотрит, не отводя глаз, и Жан чувствует, что от этого его возбуждение растёт ещё больше. Он забывает обо всём на свете, отдаваясь ощущениям, и стонет, запрокидывая голову назад.       — Остановись.       Жан не сразу слушает его. Он торопливо двигает рукой вверх-вниз, наслаждаясь ощущением нарастающего напряжения. Тело трепещет в предвкушении оргазма, но, опомнившись, он резко останавливается и отдёргивает руку, словно обжёгшись. В тишине комнаты каждый вздох кажется оглушительно громким. На секунду в голове проносится мысль о наказании за непослушание, и его это триггерит.       — П-прости.       — Не стоит. Лучше скажи мне вот что, Жан Вальжан, ты выбросил тот чудесный подарок от Лайлы? Или нет?       Румянец на его щеках становится ещё ярче, когда Жан понимает, о чём говорит Эндрю. Он нашёл это устройство в «Google» сразу после того, как оно попало к нему в руки, и в страхе спрятал в коробку под кроватью, чтобы не видеть, к чему прикасался. Лайла додумалась подарить ему вибратор, чёрт возьми.       — Достань его. Ты знаешь про цветовые коды?              Жан вспоминает о коробке, спрятанной под кроватью. Мысль о том, чтобы достать её сейчас, заставляет содрогнуться и ощутить смесь отвращения и тревожного предвкушения. Руки сами тянутся за ней, вопреки страху. Жан с трудом сглатывает вязкую слюну. Непослушание будет иметь последствия, о которых он предпочитает не думать.       — Мы используем технику светофора: зелёный — всё в порядке, жёлтый — предупреждение, красный — остановка.       Он открывает коробку, и его взгляд сразу же падает на предмет, завернутый в подарочную бумагу. Жан колеблется, будто прикосновение может обжечь его, но слова Эндрю звучат в его голове как приказ. Он распаковывает его, обнажая гладкий, обтекаемый корпус игрушки.       — Включи его, — говорит Эндрю, и его взгляд становится ещё более пристальным. Жан нащупывает кнопку, и предмет оживает в его руке, издавая тихое жужжание. — Прикоснись к себе.       Сглотнув, Жан медленно подносит вибратор к телу. Кончик слегка касается кожи на животе, и он вздрагивает от неожиданности. Ощущение странное, чуждое и одновременно притягательное. Он опускает руку чуть ниже, к паху. Вибрация становится сильнее, проникая в самую суть.       — Какой цвет, Жан?       Жан слабо стонет, закатывая глаза. Вибратор скользит ниже… и вот уже касается чувствительной головки.       — Зелёный…       — Продолжай. Покажи мне, как ты умеешь получать удовольствие.       Жан подчиняется, не в силах больше сопротивляться нахлынувшим чувствам. Стоны становятся громче, более явственными. Он теряет контроль.       — Всё хорошо? — настойчиво продолжает Эндрю.       — Да, — выдыхает Жан сквозь стиснутые зубы. Вибрация кажется невыносимо приятной, почти болезненной, и он приближается к кульминации.       — Отпусти себя.       На него обрушивается оргазм, мощный и всепоглощающий. Жан судорожно сжимает вибратор в руке, тело содрогается в экстазе, и ему с трудом удаётся сфокусировать взгляд на экране. Эндрю смотрит на него, не мигая, и в этом взгляде он не может прочесть ничего, кроме… удовлетворения?       — Красный, — хрипло произносит Жан, приходя в себя. — Сейчас точно красный.       — Хорошо. Отложи его, — спокойно отвечает Эндрю, но салфетки в его руках, которыми он убирает беспорядок, который натворил, глядя на Жана, совершенно не говорят о спокойствии. — Теперь расскажи мне, что ты чувствуешь.       Вместо ответа Жан закрывает лицо руками. Стыд, возбуждение, смущение, облегчение? Невыносимая смесь, грозящая свести с ума.       — Мне кажется, я не должен был этого делать.       — Ты почувствовал себя плохо? Если нет, то я не вижу смысла пиздострадать. Позвони мне, как только всё осознаешь.       Эндрю привычно салютует пальцами, сбрасывая вызов. Жан даже не сразу замечает, что Джереми вернулся в комнату. Эмоции сталкиваются друг с другом, не желая складываться в единую картину. Миньярд прав, не стоит излишне драматизировать, но рациональный подход сейчас кажется ему просто невозможным. Поэтому Жан предпочитает на время отложить размышления, прячась в чужих объятиях.