Умирающее животное

21 Кризалис спрятал замëрзшие руки в карманы. Он спешил. Небо над Питером серое,  тяжëлое, налито  свинцовой мглой где-то вдалеке. Кажется, совсем скоро, уже этим вечером, пойдëт снег. В сумке книга, которую Володя идëт  сдать в библиотеку и идëт сдаваться сам, библиотекарю.  Человеку, что в последнее время стал занимать все его мысли.  Их встречи становились более пикантными. Словами Поэт задевал за живое, волновал кровь и заставлял  сердце биться чаще. Вся эта странная игра слов, их нежный и в то же время горьковатый флёр обволакивали разум  Володи и он уже давно понял, что его отчаянно влечëт к библиотекарю.  Меж тем он понимал, чем дальше, тем опаснее становилось. Возможно, и Поэт это тоже понимал, но остановиться они уже не могли. Вот и сейчас, Володя ужасно нервничал на тему того, что Поэт сможет попросить с Володи за то, что тот посмотрит фотографии с Поэтом, когда тот был ребёнком, подростком и студентом. Наверняка Поэт придумает что-то оригинальное и... ужасающее пикантное одновременно.  Подходя к зданию библиотеки, Кризалис рассмотрел знакомую фигуру в сером пальто. Поэт тоже заметил Володю  и охотно подался вперëд. Было трудно понять, какое у Поэта настроение. Лицо его выражало полное равнодушие.  Как Володя и понял, книгу он сегодня не сдаст. Поэт взял его под руку, от чего у Володи сердечко вновь ëкнуло  как тогда, когда тот впервые так сделал. Володя не знал куда они идут.  Поэт обещал показать фотографии за выпивкой? Они пойдут в бар? Или домой к Поэту?  И Поэт словно прочитал его мысли, сказал. — Наконец-то домой. Знаешь, этот день мне почему-то показался безумно нудным и долгим. Голос у Поэта был действительно уставшим. — Это всегда так, когда ожидаешь чего-то. Время застывает. Особенно если это что-то безумно желанное. Володя резко посмотрел на Володю так, что тот почувствовал этот взгляд сверху, что вспыхнул в зелëных глазах. Лёгкое удивление и негодование. Володя указал на то, что Поэт, должно быть мечтал, тосковал, изнывал в моменте, когда совершится их встреча. Кажется, это было правдой. И гордый Поэт был уличëн в этой слабости. Володе это неожиданно понравилось. Не всë же библиотекарю его подстëгивать словами? А потом, Володя в ту же минуту хотел дать себе по лбу. Зачем он так? Разозлит сейчас Поэта и тот отыграется на нëм, когда дело дойдëт до цены, которую  Володя  должен будет возместить за просмотр прошлой жизни Поэта. Поэт промолчал. Они, в принципе, ни слова не говоря друг другу, добрались до многоэтажного питерского дома, где на самом верху, в крохотной квартирке жил  библиотекарь. Они зашли в парадную, поднимались по лестнице через полумрак и молчание было уже напряжённым. Володя смотрел в прямую спину Поэта. Но Поэт молчал и был равнодушен. Володи прикоснулся укол тревоги. Поэт не в духе? Всё-таки разозлился? Поэт, молча, отпёр дверь квартиры, пропуская гостя вперёд. В прихожей тесно, пахнет старыми книгами, пылью и табаком, всë так как Володя запомнил, когда Поэт привëл его к себе впервые. В своё логово. Небольшое, но по своему уютное. Необычное. Володя  и не знал, что такое оказывается, бывает. Люди живут на чердаке, обустроенном под натуральное и полноценное жилище. Крохотное жильë, но зато оно компенсируется личным выходом на крышу, от куда открывается личный вид на Петербург, на Исаакиевский собор и на Адмиралтейство. Поэт снимает своё длинное серое пальто, вешает его на вешалку, но не предлагает помочь Володе раздеться. Его движения точны и немного неестественны, будто он сдерживает какую-то пружину внутри. Володя осторожно снимает с себя верхнюю одежду. Ощущает, что в доме Поэта на самом деле не намного теплее, чем на улице. — У тебя всегда так холодно? —Спрашивает Володя и в его голосе реальное беспокойство не за себя, что он может простыть, а за Поэта, который каждый вечер вынужден возвращаться сюда. Поэт стоит спиной к Володе, поправляя уже висящее идеально пальто. Пауза тянется, и когда он наконец поворачивается, на лице — не привычная полуулыбка, а что-то сосредоточенное и отстранённое. Смотрит не прямо, а куда-то мимо, будто проверяя обстановку в собственном доме на прочность. — Холодно? Да. Всегда. А ты как думаешь, почему люди в советское время долго жили, Володя. Это — консервация. Для людей, архивов, для мыслей, для прошлого... и для таких разговоров, как наш сегодня. Говорить о тёплом приятнее в холоде. Контраст обостряет ощущения. Черноволосый мужчина проходит вглубь комнаты, к старому буфету. Достаёт два винных бокала. Из холодильника выудил бутылку розового вина. Ставил бокалы и бутылку на маленький круглый стол между двумя небольшими креслами. Движения всё так же чётки, лишённые обычной пластичной небрежности. Приглашает Владимира сесть в одно из кресел и тот послушно принимает приглашение. — Ты прав, кстати. Я тосковал. И изнывал. И это — унизительно. Так что да, ты меня подловил. Но за каждую такую маленькую победу, Володя, рано или поздно приходится платить. Ты же помнишь наше условие? Володя ошарашен. Хорошо что он сел, а то бы упал. Таким он видел Поэта впервые. Тот не стал юлить, мастерски обходить щепетильные темы. Почему?  «Потому что он находится на своей территории, дурачок. Он чувствует своë преимущество», подсказал внутренний голос. — Да... Я помню. И что же вы ходите взамен? Поэт наливает в бокалы розовое вино. Цвет напитка весьма невинный, но не стоит доверять ему. Наверняка там достаточный градус, чтобы сыграть на контрасте с невинностью. Уголки губ библиотекаря дрогнули — не улыбка, а прошмыгнула только её тень. Мужчина подносит бокал с вином Кризалису и тот охотно принимает его. В тишине комнаты слышится звон удара бокалов друг о друга, и Поэт жадно приникает губами у напитку. Выпивает почти всё . И Володя следует ему примеру. Он понимает, Поэт нервничает и это состояние передалось Володе. И снова пауза, молчание. Поэт подходит к книжному шкафу, сдвигает створку. За книгами в потертом кожаном переплёте лежит альбом. Он вынимает его так, будто поднимает реликвию. А может он просто раздумывал о том, что вот сейчас самое время пойти  на попятную. Кладет альбом на стол между ними, но не открывает. Кладёт ладонь поверх, как бы удерживая. — Цена — твоя искренность. Абсолютная. На каждый вопрос, который у меня возникнет, глядя на эти снимки... ты дашь честный ответ. Без уловок, без стыда. Прямо и жестоко, если потребуется. Ты будешь говорить то, что думаешь на самом деле, а не то, что стоит сказать. Наклоняется чуть ближе, и в глазах вспыхивает тот самый опасный, пикантный огонёк. Это дороже, чем любая услуга или секрет, Кризалис понимает это. Это — доступ к обратной стороне Луны.  Володя медленно кивает. Да, он согласен, безоговорочная честность, такова цена за прошлое Поэта. Кивок Володи словно разряжает атмосферу. Напряжение не уходит, но меняет свой характер — становится более чутким, ожидающим. — Хорошо. Одним движением Поэт открывает альбом на первой странице. Там, под чуть пожелтевшей плёнкой, черно-белый снимок: мальчик лет десяти на фоне высокого дощатого забора. Прямой взгляд, слишком взрослый для ребёнка, и руки, спрятанные в карманы короткого пальто. Поэт сам не комментирует, просто даёт Володе время разглядеть.  Меж тем наливает вторую порцию вина им обоим, на этот раз ещё больше. Его собственный голос теряет металлическую остроту, становится тише, почти интимным. — Первый вопрос. Смотри на этого мальчика. Что ты на самом деле чувствуешь, глядя на него. Его взгляд неотрывно прикован к лицу Володи, ловя малейшую перемену. — Кажется, вы были в детстве не самым красивым ребëнком. Честно признался Володя. Он рассматривал фотокарточку мальчика. Слишком большие уши. Поэт перерос и изменился, теперь они не так сильно торчат. — Я не знаю, смог ли я с этим мальчиком сдружиться. Наверное, нет. Володя виновато посмотрел на Поэта. — Наверное, хорошо, что судьба свела нас только сейчас, а не в детстве. Верно? Губы Поэта дрогнули, но не в улыбке. Скорее, в невольном согласии с услышанным. Он смотрит на фотографию, а не на Володю. — Некрасивым... Да. Верно. И одиноким. С этим тоже верно. Ты не смог бы. Мало кто мог. Он проводит пальцем по краю фотографии, стирая невидимую пыль. Наконец поднимает взгляд. В зелёных глазах — сложная смесь боли и странного торжества. — Ты ответил честно. За это — спасибо. Поэт перелистывает страницу фотоальбома. Там — подросток лет пятнадцати, стоящий на сцене, с книгой в руке и вызывающим, почти дерзким взглядом. — Ого! Володя уставился на юношу с фотокарточки. Отметил про себя то, что рост у Поэта на этом фото уже весьма большой. А ещё поэт с фотографии смотрел не просто как ребëнок, а как... взрослый. Не волчий суровый взгляд, а нечто иное. Камере и фотографу удалось передать всю эту тонкость, мягкую и в то же время чудовищную красоту нимфетки . И это было странно очаровательно. Юноша с фотокарточки был худ и бледен. Волосы вились вихрами. Не так как в детстве, когда они лежали бесформенной копной. В лице сквозь  детские черты начинали прорезаться отчётливые черты юноши. Тени на лице легли жëсткими линиями, создавая строгий вид. Меж тем глаза, смотрели с некой задумчивостью и.. взгляд этот был слегка томным. Такой взгляд бывал у тех подростков, которые начинали осознавать свою сексуальность, но не демонстрировать еë так явно. Он словно понимал: " Да, я красив. Да, я имею право привлекать к себе внимание. " И он делал  это, выходя на сцену. В глазах не было  испуга, что делать, только тотальное понимание. Поза у юноши с фотокарточки была расслабленной. Тонкая шея казалась трогательно беззащитной. Не такой, как в детстве. Он больше её не вжимал в плечи. Одним словом, красавчик.  Володя украдкой посмотрел на Поэта слегка растерянно. Пред ним была взрослая, довольно зрелая версия одного и того же человека. В нëм не до конца погасли те самые черты юноши. Да  стало больше морщин, лицо не таким нежным, но вот глаза... Рука Поэта с бокалом вина возникла как раз вовремя. Володя отпил из него для смелости и признался. — Честно, тут я, полагаю, с вами хотели уже дружить многие. Поэт слушает, и его лицо постепенно теряет напряжение. В уголках глаз появляются едва заметные лучики морщин — не от улыбки, а от чего-то иного. Он отпивает из своего бокала, но теперь уже медленно, смакуя. — Это был самый опасный период. Красота и юность — это оружие, которое впервые оказалось у меня в руках. И я совершенно не умел им пользоваться. Только демонстрировал, как дурак, вот этот самый вызывающий взгляд. Приглашал и отталкивал одновременно. Путал всех. Путался и я. В особенности, когда стал студентом, ко мне клеились пожилые мужики. Что удивительно, везде. Не стеснялись подходить на улице. Тогда это было мерзко, но как оказалось общепринято. Секса в СССР не было, однако повсеместно можно было наткнуться на оголённый провод чужих желаний нескромной  интимности. Поэт пристально смотрит на Володю. — А ты? Если бы встретил этого меня... что бы ты почувствовал? Володя отложил фотокарточку. Ему стало не по себе. Поэт требовал от него честности и открылись пикантные подробности его жизни. — Знаете, вы очень изменились. Теперь понятно, во сколько лет вы резко прибавили в росте. — Осторожно начал Володя. Он ещё раз посмотрел на фотокарточку, где поэт был ребëнком. Вернее, гадким утëнком. А после перевëл взгляд на юношу, что расцвёл не иначе как прекрасный лебедь. Володя боялся сказать главного. — Пожалуй, я бы не устоял... Медленно проговорил он и боязливо посмотрел на Поэта, что сидел перед ним. Поэт замирает на мгновение. Потом медленно, очень медленно выдыхает. Воздух выходит со свистом, словно он долго держал его в груди. Он откидывается в кресле, и в его позе появляется странная расслабленность — не от облегчения, а от сдачи какой-то внутренней позиции. Володя осторожно перелистывает несколько страниц. Останавливается на фотографии молодого человека лет двадцати. Это уже не нимфетка, а почти сформировавшийся мужчина. Черты заострились, взгляд стал пронзительнее, увереннее. Он сидит на подоконнике общежития, в свитере с дыркой на локте, и улыбается — не томно, а как-то дерзко, с вызовом. В этой улыбке уже угадывается тот Поэт, которого знает Володя. И внезапно Кризалис осознаёт: Поэт тоскует. Его молодость словно прошла мимо его. Вся его свежеть и красота была выкинута в мусорное ведро. Почему? Наверное, потому-то боялся пользоваться. Искал другие пути? А может просто не осознавал всей своей силы? И горькое осознание пришло слишком поздно, как у многих людей  принципе? Подростки порой капризничают, вгоняют себя в тоску из-за того, что они ощущают себя не красивыми. И когда их родители и другие взрослые говорят «ты красив», они не верят. И осознание правоты слов приходит лишь намного позже. Когда-то сам Володя услышал, как кто-то сказал «Молодость всегда красива».  Володя ощутил, как кружится его голова  не от алкоголя, он его выпил мало, а от переполнявших его чувств и мыслей. Откровенность которых, что внезапно начали литься через слова, зашкаливала.  Володя не в силах был оторвать взгляд от глаз Поэта. Губы Кризалиса сами собой зашевелились, обдавая слух новой порцией немыслимого откровения. — Знаете, а вы, кажется, до сих пор очень даже красивы. В юности я смотрел на взрослых людей и думал, что они до ужаса некрасивы. Зрелость человека я расценивал как что-то уродливое. Любая мимическая морщинка воспринималась мной как что-то недопустимое. И вот я вырос. Я практически сорокалетний дядька. И теперь я смотрю на людей по-другому. Слишком моложавые лица меня ... бесят. Тонкая кожа, под которой виднеются прожилки вен, теперь мне противны. Шумные компании подростков и молодых людей – стали для меня далёкими. Поначалу я жалел, что молодость ушла. Стал ненавидеть свои морщинки и пробивающийся седой волос. Вскоре я совершенно стал чужим для всех. Для молодых людей, потому что они меня уже  не принимали, для ровесников , потому что я сам их не принимал и себя тоже. Я застрял на границе двух миров. И…глядя в ваше лицо, я неожиданно понял, что всё это красиво. Меня это не отталкивает. Мне нравится ваше лицо и морщины на нём… Помню как однажды   дома я встал  перед зеркалом и рассматривал себя и задумался о том, что должно быть и моё лицо тоже кому-то нравится. По-настоящему.  Молодость всегда красива, однако… зрелость не для всех и не для каждого. Молодость очевидна, ярка и манит.  Зрелость – это результат внутренней работы. Она не даётся просто так. Морщины, это результат опыта, преодоление кризисов, накопления мудрости, принятие себя и мира со всеми противоречиями. Пожалуй, именно сейчас, когда я встретил вас и мы начали наше общение,  я понимаю, что молодость это... как гроздь винограда. Её приятно сорвать, съесть в моменте и быть сытым здесь и сейчас. Однако зрелость, это тот же виноград, но в виде напитка. Это вино, которому необходимо перебродить, выстоять в бочках, избавиться от молодого пыла, чтобы обрести сложный, глубокий, долговечный вкус и ценность. Далеко не каждый плод становится благородным вином. На плоды многие покушаются: дети из соседних домов, птички, гуенички, червячки. И только вино пьют те, кто умеет ждать. Кризалис умолк, а Поэт внезапно начал действовать. Он молниеносно встал с места и подошëл к Володе. Поставил колено на обивку кресла. Навис над Володей, ловко взобрался на его колени. Поэт не давит всем весом, но и не позволяет Володе выскользнуть. Его положение — доминирующее, но не агрессивное. Смотрит вниз, и в его глазах — не гнев, а интенсивный, почти научный интерес. Он одной рукой опирается на спинку кресла за головой Володи, другой берёт его руку и мягко, но неотвратимо кладёт её себе на талию, будто предлагая ощутить реальность своего тела здесь и сейчас.  Володя чувствует, как голова кружится сильнее и ему становится дурно от всего, что сейчас с ним происходит.  Он был не готов к такому. А может, был? Просто для него это были совершенно новые ощущения. Даже в юности он никогда не позволял себе что-то подобного, когда молодые люди могли с головой уйти в эксперименты. Молодость прощает всё,  но сейчас Володя и Поэт были взрослыми, то к чему они пришли, не было экспериментом. Они целенаправленно двигались в этом направлении. Не стоило отрицать этого. Володя и не стал. Он прикрыл глаза и подался плавно наверх, ощущая, как удачно  наткнулся своими губами на губы Поэта. Тело содрогнулось в этом мимолëтном порыве.  А потом становится мокро и сладко одновременно. Володя чувствует нечто новое. Они соприкоснулись языками и одарили друг друга лëгким и робким касанием. Володя жадно обнял Поэта двумя руками, прижимая того к себе ближе и поцелуй начал приобретать более страстный окрас. Володя ощущает, как руки Поэта обнимают его в ответ за плечи. Эта внезапная близость кружила голову. Володя ощущал тяжесть тела мужчины и его аромат. Неудержимо он провёл пальцами по чёрным волосам в тот момент, когда его губы вновь соскочили с поцелуя, чтобы наполнить лëгкие воздухом. Стоило подумать, что это ведь сейчас всё  происходит взаправду, что расцвёл их первый поцелуй, как внизу живота начинал сжимать спазм эротического возбуждения…   Да и вообще, Володя впервые целовал представителя своего пола, а не противоположного. Рот становился  непристойно влажным от своей и чужой слюны. Когда поцелуй разорвался, Кризалис задыхающимся голосом проговорил: «Чёрт возьми, Женя». Поэт был прекрасен. Его томный взгляд зелëных глаз пленил. Володя огладил ладонями талию мужчины, поднялся выше к его рëбрам. Евгений позволяет себе быть притянутым, ведомым этим порывом. Его дыхание сбивается, когда пальцы Володи скользят по рёбрам, и он издаёт короткий, приглушённый звук — не то стон, не то вздох . Мужчина был близко. Его ноги были раздвинуты. Он сидел сверху, и это возбуждало воображение ещë больше. — Тише... — Говорит Поэт толи Володе, толи сам себе, его губы снова приникают к Володиным, но теперь поцелуй медленнее, глубже, словно пытаясь запечатать в себе всю накопленную напряжённость. И вновь слышится его голос: всего лишь шёпот в дюйме от губ Володи.— Не торопись. У нас... есть время. Одной рукой Поэт тянется к шнуру настольной лампы, погружая комнату в полумрак, нарушаемый лишь отсветами города за окном. Внезапная темнота делает их прикосновения острее, а звуки — отчётливее. Володя ловит новый поцелуй, но и его становится мало. Ему понравилось, как тогда с губ Евгения сорвался  лëгкий стон. И Кризалис вновь делает то самое: касается рëбер мужчины. Тот в свою очередь вздрагивает и слышится желанный стон. Кризалис ощущает, как пальцы Поэта  впиваются в волосы на его затылке. Неожиданное открытие — Поэту нравятся эти прикосновения именно там. И Володя этим пользуется. Он гладит бока, старается, делает это нежно. Но вдруг его осеняет. Если Женя откликается на такое через ткань рубашки, что будет, когда Володя коснëтся непосредственно его голой кожи. Вновь приступ головокружения. Володя решается расстегнуть пуговицы на рубашке Поэта, чтобы скользнуть рукой к заветным рëбрам и коже, что их скрывает. Поэт не сопротивляется, он позволяет расстегнуть на нём рубашку. В скором времени Евгений издаёт резкий вдох, когда пальцы Володи касаются оголённой кожи. Евгений на мгновение замирает, его рука инстинктивно хватается за запястье Володи, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы сильнее прижать ладонь к своему телу. Голос вновь срывается на стон, когда пальцы второй, свободной руки скользят по чувствительной коже у основания рёбер и выше. Поэт наклоняется вперёд, лоб касается плеча Володи, горячее дыхание обжигает его  шею. Его собственная рука соскальзывает с запястья Володи и вцепляется в обивку кресла, белые костяшки пальцев выдают напряжение. В полумраке его спина то и дело выгибается под ладонями и пальцами Володи .  Тот в свою очередь ощущает реакцию мужчины, что тот вздрагивает, плавно извивается под пытками его ласк. И Володя ощущает, что давно хотел это сделать и ему не верится, что они этим наконец-то занимаются. Ему нравится. Кожа у Поэта под рубашкой неожиданно горячая и нежная. И Володя плавно водит по ней пальцами и чувствует, как мужчина стонет и всхлипывает ему в плечо. Его голова близко, волосы приятно пахнут. Володя приникает губами к голове Поэта, к его чëрным кудрям и вдыхает их аромат. Да, он взрослый. Они оба взрослые и имеют право заниматься такими вещами. Пальцы вплетаются в волосы Володи, мягко оттягивая его голову назад, чтобы встретиться взглядом. В темноте зелёные глаза кажутся почти чёрными, но в них горит тот самый огонь, что разожгли прикосновения Володи. Сердце в грудной клетке бухает, когда Поэт внезапно перенимает инициативу. Теперь его пальцы, отчаянно холодные, скользнули под одежду Володи. Теперь очередь Кризалиса была принимать ласку и стать объектом изучения. Холодные пальцы на горячей коже вызывают резкую дрожь. Евгений прижимается ладонью к его животу, чувствуя, как напрягаются натренированные  мышцы. Евгений ведёт ладонь ниже и касается там, где всё это время Володю мягко сжимал спазм возбуждения. И теперь, когда к этому месту прикоснулись, Володя издал чересчур  громкий стон. Но Поэт не отдёрнул руку, он лишь молниеносно приник в губам Кризалиса, подавляя звук своим ртом и после недолгого поцелуя просипел, словно приказывая . —Тише! И Владимир подчиняется этому  влажному шёпоту. Пальцы Евгения медленно движутся вверх, к грудной клетке, задерживаясь над бешено бьющимся сердцем. Вдруг прижимает ладонь сильнее, вжимая Володю в кресло, одновременно захватывая его нижнюю губу зубами в новом, жадном поцелуе. В этом движении — вся суть их отношений: боль и нежность, контроль и полная потеря себя. — Не закрывай глаза. Смотри на меня. Володя подчиняется и смотрит на Поэта. На его губы, шею, ниже, на тонкую полоску меж тканью рубашки, где виднелась  такая приятная и горячая кожа. Володя впервые ощущал подобного рода ласки. Ранее он был с девушками и женщинами, однако, он никогда, никогда в жизни не думал о близости с мужчинами. Только когда в его жизни появился Поэт, это стало для него призрачным открытием, что такое возможно. Володя вновь обнимает Поэта и ласкает его. Рука ложится на талию. Внезапно Евгений отстраняется, словно хочет уйти насовсем и Володя вцепляется в того руками, инстинктивно удерживая. Он ощущает, что Поэт внезапно напугался чего-то. Он Евгений замирает, его дыхание резко обрывается. Рука, что только что ласкала Володю, сжимается в кулак на его груди. Глаза, широко раскрытые, на секунду выдают чистую, животную панику. — Стой. Остановись. Брюнет вновь делает попытку высвободиться, но пальцы Володи впиваются в его рубашку, и это физическое сопротивление словно возвращает его в реальность. Борьба видна в каждом мускуле, в напряжённой линии челюсти. — Ты не понимаешь... — голос срывается, становится тише, почти беззвучным. — Ты не понимаешь, что после этого ничего уже нельзя будет исправить. Это последняя черта. Нет, Поэт ошибался, Володя прекрасно понимал, что назад повернуть будет невозможно. Однако, его тянуло продолжить. В его крови играл адреналин. Он сжимал Поэта, боялся, что тот упорхнёт как птичка и Володя больше никогда в жизни не ощутит эту близость. — Ты боишься?— Володя серьëзен как никогда. Он и сам боится. Должно быть, Поэт равно как и Володя, никогда не имел такого опыта. — У тебя было что-то... Володя не договорил. Они прекрасно понимали о чём речь.  Стоило узнать, Поэт девственник в этом плане или всë же имеет опыт. Меж тем Володя осторожно ослабляет хватку, понимая, что завязывается диалог, а значит Поэт не сбежит. Горькая усмешка искажает губы Евгения. Он не пытается больше вырваться, но и не приближается, застыв в хрупком равновесии. — Опыт? Нет. Никогда. В этом и проблема. Отводит взгляд, голос сдавленный. — Я всегда контролировал каждую секунду своей жизни. Каждое слово. Каждое прикосновение. А это... это похоже на падение. Вдруг поворачивается к Володе, и в его глазах — не страх, а вызов. — А ты? Ты ведь тоже никогда... Или я ошибаюсь? — С мужчинами, никогда. Только с женщинами. Шепчет Володя, признаваясь. Он смотрит в глаза Поэта. Его лицо так близко, особенно губы, которые так здорово было целовать.  И Владимир очень тихо задаёт ещё один уточняющий вопрос. — С женщинами тоже не было?    Получает сдавленный всхлип, похожий на слово «нет». Щёки Поэта заливает румянцем. Он стыдливо прячет лицо в Володино плечо, утыкаясь носом в шею, в выемку возле ключицы и тяжело дышит. Невероятное признание Поэта ошеломило Володю. Трудно было осознать,  что именно сейчас в его руках тотальный девственник. Напряжение в плечах слегка ослабевает. Он странным образом понимает боль Поэта. В его жизни так и не случилось взаимной любви. Никто не проявил к нему должного интереса. — Жень, не волнуйся. У нас всё будет хорошо. Этот шёпот утешения становится последним ключом. Евгений в ответ  целует в шею с лёгкой  осторожностью и без прежней стремительности — теперь в этом есть обречённая нежность, будто они оба только что подписали что-то важное. Володя млеет от вновь нахлынувших ощущений от прикосновений. Сердце вновь разгоняет адреналин в крови. Володя ощущает лëгкий страх. Меж тем его переполняет желание. Он практически забыл, какого это, когда занимаешься прелюдией. Тело мужчины, не такое как женское. Оно более твëрдое, менее гибкое. Однако в Поэте было нечто притягательное. Губы у Поэта не такие мягкие как у девушек, но всё равно приятные. Руки у Поэта не такие гибкие, но зато приятно холодные. Плечи — не миниатюрные, а крепкие и сильные. Груди нет, но всë равно имеются точки воздействия, неотличимые от женской груди. Плоский живот, узкие бëдра. Володя наслаждается моментом, когда они отбросили стеснение, страх и вновь начали изучать  друг друга. Кризалис тоже не оставил без внимания шею поэта. А после его уши. Стиснул руками чужую талию, чтобы Поэт не отпрянул. Чуть-чуть игриво покусывал  мочку уха. От этого Поэт сдавленно хохотал, ёрзал на коленях, нечаянно задевая пах  и стонал чуть громче. Володя неожиданно улыбается. Он хочет больше этой горячности, нежности и стонов. Он оголяет плечо мужчины и припадает к нему влажными губами. Проводит подушечками пальцем от шеи ниже к груди, к соскам и молниеносно приникает ртом к груди Поэта. Охватывает сосок губами и лишь слегка пульсирующими движениями стискивает плоть зубами. Брюнет предсказуемо резко вздрагивает, издаёт короткий и ахающий  стон. Его пальцы инстинктивно сжимаются в волосах на затылке Володи. Грудью прижимается теснее и откидывает голову назад от невыносимой и сладостной пытки, которую ему учинил Владимир. Когда Володя его отпускает, в следующее мгновение Поэт сам отвечает тем же — его пальцы скользят вниз по груди Володи, целенаправленно и неотвратимо, пока не опускаются к низу живота и не находят застёжку брюк. Дыхание горячее и прерывистое у самого уха. Володя понимает, они оба начинают возбуждаться. В штанах, в паху становилось тесно. Он никогда в жизни не трогал, не ласкал чужой мужской член и ни один мужчина не делал этого в ответ. Но от чего-то Кризалис понимал, что сейчас он не испытает чувства мерзости или отторжения. Постепенно с них  словно сама собой начала  пропадать одежда. В сумраке комнаты Володя узнавал очертания такого желанного тела. Сейчас у них не было страха и сомнений в том, что они делают.