to count on (her) one hand

Какие есть стадии горя? Дверная ручка даже сквозь перчатку отдаёт неприятным теплом. С настоящими ручками так никогда не бывает. Отвратительно. Неправильно. Будто сам предмет изо всех сил старается притвориться, обмануть его, остаться незамеченным. Джекс отпускает её, как ошпаренный, и вытирает ладонь о штанину, тяжело дыша. Он с силой пинает дверь, захлопывая её до конца. Оглушительный щелчок замка звучит как окончательный, бесповоротный приговор. Ужас пробирает до глубины костей. Джекс проходит в комнату. Да кому какое дело до настоящих ручек? Кому вообще есть дело до чего-то настоящего? Правильно. Никому. Это просто ручка. Его ручка от его комнаты, единственного места в этом богом забытом аду, что принадлежит лично ему. Чёрт возьми, он бы никогда в жизни не стал держать у себя такой уродливый ковёр. Мама бы всыпала ему по первое число, будь у него в комнате такая дрянь… «Отрицание», — вспоминает Джекс. Эту он знает. Первая в списке. Та, что подсказывает людям: да, это начинается горе. Не то чтобы он горевал. Это глупо. Даже тупо. Самая бредовая трактовка его положения в целом. Он не горюет. Мультяшные фиолетовые кролики не горюют. Джекс плюхается на матрас, и тот оседает под его тяжестью. Он натягивает на колени одеяло, с силой впивается пальцами в тёмно-фиолетовый искусственный мех на груди и делает вид, что комната не плывёт перед глазами вот уже добрые две минуты. Какие же там остальные? Он знает, что учил их в школе давным-давно. Первую он уяснил, исходная точка ясна, но дальше — пробелы. Это стадии горя, во множественном числе, значит, их должно быть больше одной. Может, три. Может, десять. Десять — хорошее число. Круглое. Чётное. Завершенное. Оно умещается в руках, сразу в обеих ладонях, придавая пальцам хоть какую-то пользу. Желтой перчаткой он впивается себе в живот, розовый комбинезон неестественно изгибается под его хваткой, имитируя складки ткани. Джекс сглатывает и с удивлением замечает, что противной желчи, подкатывающей к горлу, нет. В ушах — лишь звенящая тишина. Помни и Кейна уже тошнило на весь цирк безо всякого повода, не говоря уж об остальных. В этом нет ничего необычного. Ничего странного. Неужели с ним всё настолько плохо, что он даже не может почувствовать тошноту? Он сжимается в комок и считает вдохи. Когда он ел в последний раз? А когда это вообще имело значение? Беспрерывный водоворот чувств, клокочущий в цифровой пустоте его груди, обрушивается вниз — к той ничтожной трещинке в душе, которую он столько лет успешно игнорировал, — и вот она расползается в зияющую пропасть, скользкую и неумолимую. Его рук хватит лишь на крупицу этого хаоса. Не за что зацепиться, чтобы выкарабкаться. Она непомерна. Бездонна. Он бессилен перед этой стихией, её не сдержать, не остановить. Она затопит всё без остатка. Оглушительный статичный шум уже вдавливает сознание в череп. И тогда он потеряет всё и всех, и для них это будет лишь облегчением — ведь его отсутствия никто даже не заметит. Все хорошо. Он в порядке. Первая стадия звучит сносно, выполнимо. Он может продержаться на ней сколь угодно долго. Благодаря ей он держится до сих пор.

***

Ей стоит постучать. «Не расстраивайся», — предупредила её Рагата, мягко коснувшись её плеча и тут же убрав руку, когда Помни вздрогнула. — «Если он не ответит сразу. Он не… Я знаю, ты уже в курсе, но до него будет трудно достучаться, если он там.» Она потерла свою руку, тряпичные пальцы нервно сжали её локоть, потянули за швы. Она пожимает плечами. Джекс не очень-то любит, когда к нему наведываются. Помни глубоко вздыхает, её взгляд выхватывает слои пикселей и цветовые переходы, имитирующие фальшивую текстуру дерева. Надо попытаться. Надо найти с ним общий язык. Даже если для этого придется вернуться к самому началу. Во мне нет ничего хорошего. Так что, пожалуйста. Просто перестань искать. Она поднимает руку и замирает. Четыре синих дрожащих пальца находятся на уровне её глаз, в сантиметрах от двери. Они сжимаются в кулак. Над ней фотография ухмыляющегося Джекса следит за её каждым движением. Это намертво закреплённая маска. Упрямый образ, поймавший в ловушку того, кто скрывается за улыбкой. Его вспыльчивость — не естественное свойство, а продуманный ход. Инстинкт выживания, превращённый в жизненный принцип. Пожалуйста. Перестань искать. Она должна попытаться. Её костяшки дважды стучат по двери. Она выжидает несколько секунд, давая ему время понять — она здесь. Ничего не происходит. Она сжимает губы в тонкую ниточку. Стучит ещё раз. — Джекс? — зовёт она, в то время как другая рука теребит её пышные шорты. Те остаются статичными полигонами. — Джекс, это… Помни. Необъяснимым образом, после её слов в коридоре становится в миллион раз тише. Краски меркнут, стягиваясь к этому единственному углу, воздух становится ледяным. Помни вздрагивает. Ответа так и не следует. — Знаю, возможно, ты не хочешь разговаривать, — её пальцы нервно переплетаются. Она представляет, как сжимает их на рукоятке пистолета. Чувствует успокаивающую тяжесть оружия, опьяняющую радость от выстрелов и рикошетов. Слышит безумный хохот, раскатывающийся после каждого следующего патрона. — Но я всё равно хотела поговорить с тобой. Эм. С глазу на глаз. Её взгляд скользит к концу коридора в попытке убедиться, что рядом никого нет, ноги беспокойно переминаются. Рагата, возможно, выполняет свою часть сделки, отвлекая Зубл, Гэнгл и Кейна. Любыми способами. Осторожность никогда никому не мешала. В конце концов, Королёра не было видно уже час. Где его носит? — Я… Вижу, что тебе не… В смысле, всем нам несладко, это ясно, но… Не всё в порядке. Я знаю. И хотя ты не утверждаешь обратного и не притворяешься, что всё хорошо, у меня есть ощущение, что ты всё равно… — Боже, как это объяснить? — Не знаю… Веришь? В то, что всё хорошо? И я не пытаюсь тебя в чём-то обвинить, просто… Это место — сущий ад. Те роли, которые даёт нам Кейн, все эти ужасные, смертельно опасные приключения… Это несправедливо. Ко всем. Ко мне, к тебе, к тем, кто сломался и не дошёл до конца. Знаю, может, я не в праве такое говорить. Но… Вот. С разговорами у неё всегда было туго. Она же не просто так выбрала работу, не требующую общения. — Так вот, к чему я клоню… Я просто хочу сказать, что… Помни с неровным выдохом закрывает глаза. Её лоб касается деревянной поверхности с тихим глухим стуком. Она корчится. — Я не стану думать о тебе хуже из-за того, что ты боишься, — говорит она. — Но я считаю, что твоё поведение отвратительно, а эти идиотские колкости в адрес других, в лучшем случае, неуместны, а в худшем — причиняют боль. Я не оправдываю происходящее. Но нам нельзя закрывать глаза на сложность всей ситуации, понимаешь? Хоть ты и вешаешь на себя этот ярлык — «архетип» или как там ещё, но ясно же, что он не отражает действительности. Ни в чьём случае. И уж тем более в твоём. Кончики её шутовских башмаков отбивают ритм по полу. Она напевает, медленно распутывая узлы собственных мыслей. — Я не могу осуждать тебя. Я и сама последние недели, что здесь нахожусь, едва не срываюсь. Я не знаю, через что ты прошёл. Или… что ты утратил. Не знаю, что тебе наговорили. Просто знай: что бы ты о себе ни думал, человек ты или нет, я принимаю тебя таким, какой ты есть. Помни разворачивается и прислоняется спиной к его двери, её колпак заминается у головы. Она медленно сползает на пол, обнимает свои колени и кладёт на них подбородок. Бубенчики, звеня, опускаются на её локти. Она щёлкает по одному из них и смотрит, как он раскачивается. — Я была рядом с тобой последние три дня. Знаю, что тебе не хочется этого слышать, но мне понравилось то, что я увидела. И это, наверное, многое говорит обо мне. Может, я сошла с ума… или это доказывает, что я уже не та, кем была. Наверное, и я тоже начинаю терять себя в этом цирке. Здесь, кажется, это обычное дело Позади раздаётся приглушённый скрип. Только он. Больше ничего. — Но потом я думаю, — продолжает Помни, — это совсем не потеря. Вообще-то это скорее… перемена? Да, другая. Но хорошая. Её пальцы барабанят по коленям, а голова полна кукурузы, гранатов и далёкой глупой идеи схватить кого-то за руку, за человеческую руку. Дразнить планами сходить на фермерский рынок в выходные. Увлечь за собой, смеясь и радуясь его недовольной гримасе, пока от каждой его улыбки по её телу пробегает разряд дофамина, жгучий и острый. И пусть он ворчит и пытается вырваться из её железной хватки — он всё равно пойдёт. Потому что ему нравится быть с ней. Нравится смеяться, спорить, хвастаться, делиться страхами и воспоминаниями. Мечтами и секретами, которые унесёт с собой в могилу. Он хочет, чтобы она была рядом, и не станет отдаляться. Какая недосягаемая фантазия. — У меня не было много друзей. — Помни щёлкает языком, под искусственным румянцем на её щеках разливается настоящий жар. — Было сложно с, м-м-м, неформальным общением. Обычно только с коллегами и говорила. Когда они требовали финансовый отчёт за определённое время или вроде того. Они не хотели большего. Меня это устраивало. Столько выездов коллективом… Каждый раз её забывали позвать. Она тоскует по своей однушке. — Не знаю. У меня просто не было возможности с кем-то познакомиться, не то что по-настоящему сойтись… чтобы захотеть видеть человека в своей жизни, понимаешь? Но… знакомство с тобой, Джекс, было мне в радость. Стиснувшись от подступившего к горлу кома, она заставляет себя говорить дальше. Потому что обязана. Даже если ему ненавистны её слова. Даже если он ненавидит её саму. Она не может позволить ему уйти, не убедившись, что это взаимно. Она не позволит этого. — Я… Краем глаза она замечает движение и замирает. Обернувшись, она видит, что Королёр подсматривает за ней из дальнего конца коридора. Их взгляды встречаются. Он неотрывно смотрит на неё. Внезапно по её коже пробежала дрожь. Знакомый образ моментально переносит её в то самое воспоминание — единственное, что ярко запечатлелось во время их адской вылазки в кошмарное поместье Милденхолл. Худшее, что ты можешь сделать в этом мире — это заставить кого-то думать, что он никому не нужен и не любим. Королёр однократно кивает, словно каким-то образом прочёл её мысли. Без единого слова он скрывается из виду. Помни наконец может вздохнуть полной грудью. Ну конечно. Точно, Королёр. Вцепившись в колени, она гордо выпрямляется, наполненная новой решимостью. — Я не могу заставить тебя выйти из комнаты. Но я могу быть рядом всё это время. Обещаю тебе это. Я останусь с тобой, хочешь ты того или нет. Она упирается ладонями в пол, поудобнее устраивается у двери и вытягивает ноги перед собой с лёгким вздохом. — Ты более человечен, чем думаешь, Джекс, — говорит Помни в неподвижный воздух, не надеясь быть услышанной. Но Вселенная всё равно услышит. — Твои попытки убедить себя в обратном не меняют фактов. Обманывать себя — значит причинять себе боль, а я не позволю тебе делать это снова. Раздаётся новый скрип, на этот раз громче. Она замирает, уши напряжённо ловят тихие шаги за дверью. Она поворачивает голову, затаив дыхание. И неожиданно сквозь дверь пробивается хрип: — Ты не понимаешь, о чём говоришь. Боже. Губы Помни задрожали, несмотря на все её попытки сохранить самообладание. Он звучал ужасно; как человек после долгой голодовки, как отвергнутый всеми нищий. В каждом его слове сквозила боль. Она хмурится, брови сходятся у переносицы. Припадает ухом к двери и замирает в ожидании. — Тогда расскажи мне. Он не рассказывает. Молчит. Молчит очень долго. А она ждёт, считая секунды в голове, нарочито демонстрирует ледяное спокойствие, постукивая пальцем по плитке и не отвлекаясь ни на что, кроме Джекса. На сорок третьей секунде раздаётся: — Тебе-то какое дело, Помни? И ответ прост: — Потому что ты мой друг. — Нет, — тут же парирует Джекс. — Мы не друзья. — Что ж… Может, я и не твой друг… — Ложь, сплошная ложь. Но он не стал спорить. — Зато ты мой. — Бред. Ты сумасшедшая. — Но ты всё равно говоришь со мной. Пауза. Ещё одна. И ещё. Джекс вздыхает. Скрипуче, через силу: — Ну и что тебе надо? Помни поднимает взгляд на его дверь с той самой натянутой, навечно вмёрзшей в пластик ухмылкой. Слепяще-яркие глаза, огромные зрачки и улыбка до ушей. Затем она окидывает взглядом все остальные двери, скользя по стенам, перескакивая с одного персонажа на другого. Вот её дверь. Вот дверь Рагаты. А вот — Зубл, Гэнгл, Королёра, Кауфмо и других, незнакомых. Ухмыляющийся пёс, беззаботная лягушка, и несколько зачеркнутых имён. Она думает о жене Королёра, той самой шахматной королеве, оставленной где-то в прошлом. Она думает о темноте как об утешении, лекарстве от боли. И понимает: это было возможно лишь потому, что рядом был её муж, готовый делить с ней её бурю, даже когда было уже слишком поздно. — Я не позволю этому цирку тебя убить, — заявляет Помни. — Это не твоя судьба. Я не дам тебе с ней смириться. Позади раздаётся резкий, лающий хохот, такой внезапный, что Помни вздрагивает и поворачивается к стене. — Преданность? Вовремя ты, — сухо огрызается он. — Вечно ты всё не так понимаешь. Несёшь чушь, Помни. Пар валит у неё из ушей. Щёки надуваются, дыхание становится обжигающе горячим. — Я понимаю достаточно, Джекс, и, поверь, куда больше, чем ты думаешь! — Серьёзно? Не думал, что ты умеешь врать, Помс. Может, Рагата была права насчёт того, что тебе не надо было со мной сближаться. Мало ли станешь кем-то не тем. — Ты меня не пугаешь. — И ты всё так же наивна. Мы это давно усвоили. — Ты не ранишь меня. — Звучит убедительно. — Он презрительно фыркает. — Теперь я тебя понимаю. — Ты ничего не понимаешь. — Докажи. За дверью снова зашуршало, на этот раз отчетливо слышалось, как ткань трётся о ткань. Джекс фыркает, стискивает зубы и огрызается: — Я гнию в этом долбаном цирке куда дольше тебя, Помс. Так что не смей со мной говорить, будто тебе известно, что тут происходит. Ты понятия не имеешь, на что способны такие, как я! Ты ничего не понимаешь! — Тогда объясни, — с напором требует Помни. — Хотя бы попробуй. Обещаю, я выслушаю. Она не уверена, что был за звук последовал дальше. Возможно, это был смех, но прозвучал он слишком сдавленно, чтобы быть настоящим. — Я не хочу, чтобы ты слушала. — Тогда что я могу сделать? — Помни размашисто жестикулирует. — Убирайся. — Он огрызается. Помни бросает на дверь свирепый взгляд, надеясь, что он прочувствует его сквозь дерево. — Я не уйду. — Тогда подыхай, мне плевать! — выкрикивает он. — С наслаждением сотру тебя из памяти, как только ты исчезнешь! Его слова больно ранят. В глазах жжётся, в груди щемит. Она с добротой напоминает: — Тебе ведь не всё равно. И потом, потому что это чистая правда: — И это уже причинило тебе боль раньше. Джекс буквально захлёбывается от негодования: — Я не… Не знаю, в какие больные фантазии ты там ударилась, Помни, но сваливать свои тараканы на меня — это даже для тебя дно. — Кто это был? — вдруг спрашивает Помни. Её взгляд снова скользит по дверям, на этот раз останавливаясь на павших жертвах цирка. Джекс затихает, выжидающе. Она чувствует, что на верном пути. — За кого ты так переживал? Кто рассеялся из-за твоей привязанности? Его молчание оглушает. Она кусает губу. — Что, — шипит Джекс так тихо, что ей приходится напрягаться, чтобы услышать, — ты несёшь? — Твой друг, — невозмутимо продолжает она. Упрямство — её конёк. Джекс сильный. Он выдержит — Этот кто-то был твоим другом, я права? Поэтому ты его так любил. Снова пауза, полная немого шока. — Помни. — Я заблуждаюсь? — Да ты!.. — он издаёт болезненный стон, затем срывается в маниакальный хохот. — Господи. Ты просто ужасна, Помни. Ты отвратительна. Ненавижу тебя. Его голос срывается. В нём — слёзы — Джекс, — пробует она снова. — Я ненавижу тебя, — говорит он быстро, глухо. С оттенком усталости, но без злости. Как поражение. — Уходи. — Я не уйду. — Помни мотает головой. Может, когда-нибудь он увидит. Дверь с грохотом дёргается, и Помни с визгом отпрыгивает. Она тяжело дышит, распластавшись на полу на спине, глаза широко раскрыты и насторожены. Джекс бьёт по двери снова, так сильно, что она бы разлетелась вдребезги, подчинись этот мир хоть каким-то правилам. — Отъебись! — он не умолкает. — Отвали же ты, твою мать! Убирайся, Помни! Она стискивает зубы. В её груди полыхает гнев. — Скажешь мне это в глаза — поверю. — Закрой рот. — Ну же, Джекс. — Заткнись нахер. — У тебя не выйдет. — Ты ничего не знаешь. — Ты не хочешь этого на самом деле. — Ты ничего не знаешь. — Это была не твоя вина. — Ты не можешь знать. — Ты не в порядке. — Ты бредишь. — Ты мой друг, и я не брошу тебя. — Ты умрёшь, и я буду в этом виноват. Помни не сводит глаз с двери. Стены пульсируют. Мир вокруг плывёт и искажается, сжимаясь до маленького пузыря, в котором есть только она и несколько сантиметров отполированного пола перед ней. Она поднимается на ноги, не отводя взгляда. Медленно она снова приближается к двери, но на этот раз протягивает руку и сжимает пальцы вокруг дверной ручки. Тёплая на ощупь. Она не поворачивает её. На мгновение она пытается представить, что там, за преградой. Сидит ли Джекс один в темноте с пустым взглядом. Стоит ли он, закрыв рот руками, в ужасе от собственных слов. Или, может, лежит на полу, обхватив себя руками и желая навсегда исчезнуть. Это возвращает её в не такое уж далёкое прошлое, когда ночи становились слишком невыносимыми. Работа — неподъёмной, а мир — жестоким. Она сворачивалась клубком под офисным столом, пряча голову между колен, считая дыхание и мечтая о доме. О месте, где всё было хорошо. Где было безопасно, далеко от вдали от бездушной машины, что выжимала из неё все соки, где жизнь не расползалась по швам. Где ни в одной из неудач её жизни не была виновата она, и она могла просто дышать полной грудью. Она проводит пальцем по дверной ручке. — Ты придурок, Джекс, — бормочет Помни, и звучит это странно мягко, почти по-доброму. Словно это ласковое слово, а не оскорбление. — Но не бессердечный. Совсем наоборот. И именно поэтому я доверяю тебе свою жизнь. Её красная перчатка прижимается к двери. Та тоже пульсирует теплом под её ладонью, почти по-человечески. Словно живая. Она ищет его руку по ту сторону. В ответ — твёрдое тепло. Больше её руки. Помни цепляется за это чувство и решает сохранить его в себе навсегда. Как её личную тайну. Как его память. — Я не отступлю. Так что и ты не смей убегать. Ладно? С другой стороны доносится всхлип. Помни бережно прижимает его к груди. — Ты не понимаешь, во что ввязываешься, — хрипло говорит Джекс. Устало. — Ну, как-нибудь разберусь. — Помни пытается улыбнуться. — Это плохо кончится, Помни. — Я сама решу, а? — Я не могу позволить тебе умереть. Её улыбка меркнет, постепенно сменяясь серьёзностью. Она дважды стучит костяшками по двери, просто чтобы напомнить о своём присутствии. — Хорошо. Давай не будем умирать. Лучше достанем пушки, позовём остальных и разнесём Кейна вместе с этой дырой к чёртовой матери. — И затем, внезапно осознав, что говорит, добавляет. — То есть, потом. С планом и всем прочим. Ты же в этом специалист. Я вот пистолет вчера впервые в руках держала. Но ты понимаешь, к чему я клоню? Ну, ты же… Дверь со щелчком открывается. Джекс нависает над ней с помятым видом, тёмными кругами под глазами и висящими ушами. Во второй раз менее чем за десять часов Помни хочет его обнять. — Если ты собираешься выбалтывать всё прямо вот так, при всех, то ты ещё безнадёжнее, чем я предполагал. — ровным тоном заключает он. — Я освоюсь в злодействе! Как нибудь. — Помни нервно потирает шею и издаёт какой-то визгливо-испуганный смешок. Джекс прищуривается, глядя на неё сверху вниз. Затем он вздыхает, его плечи безвольно опускаются, и он качает головой, уши безжизненно болтаются. — Ты — ходячая головная боль, Помни — Я слышала, темнота помогает с ними бороться, — она криво ухмыляется. — Кто тебе такую дичь впарил? Зубл? — Мой педиатр, доктор Баррел. — Это ещё кто такой? — Я же сказала, мой… — Мне по барабану, — Джекс протискивается мимо неё и направляется в конец коридора. — Где ужин? Есть хочется. — А! — Помни бросается догонять его, делая более длинные шаги, и переходит на легкий бег, поравнявшись с ним. — Пузырёк приготовил горох и картошку. Только горох почему-то был в стручках… А картошка сырая. Ну, с землёй. Не думаю, что Кейн в курсе, что картошку нельзя чистить бритвами для тела, но мы старались. Твоя порция — та, что без гороха. Джекс резко тормозит, и Помни чуть не натыкается на него. Он скептически приподнимает бровь, глядя на неё сверху вниз, пытаясь натянуть маску безразличия. Покрасневшие глаза выдают его с потрохами. — В смысле? А почему мне меньше еды? Помни замирает с округлившимся ртом, а затем небрежно отмахивается. — Попросила Кейна заменить горох на кусочки моркови, но Пузырёк разозлился и вместо этого вручил целых пять морковок. Не так уж плохо, но, знаешь. Надеюсь, тебя не смутит хруст. Его глаза заволакивает туманом. Густым, мутным. Неуверенным. — Зачем? — спрашивает он. — Зачем ты это сделала? Они выходят в зал, где все уже сидят за длинным столом и старательно пытаются придать еде съедобный вид. Рагата, заметив их, машет им швейцарским ножом. — Тебе не нравятся маленькие отверстия на вещах. Я подумала, что горох в стручках подходит под это описание, и решила перестраховаться. — Помни пожимает плечами, на душе у неё легко. Черты лица Джекса становятся нейтральными. Он не удостаивает её ответа своим собственным, ну и хорошо. Они садятся рядом. Остальные вовсю трещат и перекрикивают друг друга. Никто не упоминает об их опоздании или о том, что они пришли вместе. Рагата лишь искоса бросает на Помни взгляд, на который та быстро отвечает лёгкой ухмылкой и коротким кивком. Рагата отвечает тем же и возвращается к своей картошке. Слева от Помни Джекс молча возится с морковкой, тыча в неё выданной отвёрткой (неужели Кейн до сих пор зол из-за той премии?). Она наблюдает за ним краем глаза и на секунду задумывается, правильно ли поступила, что не оставила его одного. Джекс бросает отвёртку. Берёт морковку рукой, макает её в пюре и бросает на Помни быстрый взгляд. Потом, опустив глаза, с хрустом откусывает. Её сердце бьётся легко, как перышко. Полное надежды. И тревоги. В итоге Джекс уплетает свою порцию с рекордной скоростью, догоняя остальных, чьи тарелки уже пусты. Бросая тарелку на стопку на голове Пузырька, он тайком показывает Помни под столом большой палец. У неё на душе становится светло и радостно, и это чувство перевешивает все тревоги. Ты не один. Больше никогда.

***

Есть пять стадий горя; Джекс способен вспомнить только одну. Остальные так и остаются размытым пятном в памяти, чем-то, что он вряд ли осознает. Фиолетовые мультяшные кролики не горюют. Джекс поднимает взгляд с дивана и видит, как Помни неподалёку перебрасывается парой слов с Гэнгл. Она заинтересована и подвижна — такой он редко видел её с другими, тем более столь яркой. Она кажется счастливой. Спокойной. Она ловит его взгляд поверх плеча Гэнгл. Это приковывает его к месту. Помни улыбается. Как же это страшно. Быть увиденным. У последней стадии есть название. Вертится на языке. Он его знает. Но не может вспомнить. Джекс наконец отводит взгляд, устремляя его кверху, упираясь в красно-жёлтый узор шатра. Да и ладно. Он как-нибудь вспомнит — не так уж много вариантов. Вопрос времени. А если нет… Что ж… Чутьё подсказывает, что Помни будет не прочь помочь ему вспомнить.