Проснуться ночью

      Геллерт подрывается с дивана. Горячий и потный, он чувствует холод в костях. Пальцы соскребают с лица налипшие пряди волос, а с открытого балкона рвется ветер.       Он смотрит на прозрачные занавески, вздымающиеся и опадающие, как грудь великана с каждый вдохом и выдохом, как снежный вихрь в горах. Снаружи тяжёлые синие сумерки, видимый край ночного полотна кажется тронутым рассветом, но это всего лишь отраженные огни большого города. Ни единой звездной точки.       Ползущий уличный воздух остужает кожу, голые костистые плечи дергаются от выступивших мурашек. Геллерт подбирает с пола рубашку и выходит на балкон. Осень борется с внутренним жаром тела, бродя по слизистой бронхов, в рубиново-розовых виноградинах альвеол, откуда насыщенная алая кровь разливается по телу. Горло рокочет-хрипит, как двигатель автомобиля, ограда холодит предплечья. Гриндевальд не ищет в кармане брюк портсигар. Разглядывает свои бледные худые пальцы с обветренными костяшками, сцепленные в замок над пустотой, – побелевшие от силы и тяжёлые, как от кандалов, слишком больших для запястьев – он мог бы вывихнуть большие пальцы, он мог бы освободиться. И куда бы пошел?       Геллерт невидяще всматривается в светлый край неба над крышами; пальцы ног побелели от холода, а щиколотки болят – да, кандалов нет, но тело помнит. Помнит, когда разум бессильно отворачивается и когда от него почти ничего не остается. Вспоминает еще не случившееся – кости ломят не прожитые года, кожу стягивают не образовавшиеся шрамы.       Окна дома напротив, след цивилизации, говорят: идти некуда.       Пока будут квартиры, в которых он скрывается, ткет полотно модифицированных магических формул, щелчком языка вызывает пламя в камине и мучается от видений, становящихся кошмарами, раздирающего жара экспериментального зелья, бессонницы, пневмонии, пока существуют трибуны, на которые он всходит и с которых обращается с призывом о свободе и борьбе к миру, пока колючая чешуя магии, напрягающаяся в воздухе, царапает подушечки пальцев, на мага найдутся и цепи, и тюремщик. Потому что он пророк, спящий в грядущей войне магглов, просыпающийся от световой волны, оставляющей тени от людей, и мечтатель, грезящий изменением мира. Потому что он видит за закрытыми веками не сеть капилляров, а паутину будущих событий, людей и смертей, и в центре ее, на пересечении каждого мгновения жизни Гриндевальда, – могущественный великолепный огонь, красивый и вечный Альбус Дамблдор.       Геллерт обречён влюбляться в него с каждым дрожанием рыжих ресниц, тенью танцующих над россыпью юношеских веснушек, с каждым мгновением после первого взгляда, с каждым рваным ненасытным вдохом с тех пор, как разучится ровно дышать, как в его мыслях заполыхает солнечная вспышка, как посмотрит на мириады выражений голубых глаз, теплых, удивленных, восхищенных, яростных, воинственных, страдающих и злых. Запомнит каждое из них, даже холодное, разочарованное, ненавидящее, неспособный существовать иначе, ни в одной из реальностей, ни в одном из времен.       Нити паучьей сети сходятся в одной точке.       Откуда бы Геллерт ни оглянулся, на какой балкон ни вышел, с кем ни провел ночь, на каком языке ни заговорил, кому что ни пообещал, кого ни убил, ни спас, Земля сделает оборот вокруг Солнца. Геллерту улыбнется юноша в жилете или мужчина в причудливой мантии. И он, запутавшееся в паутине насекомое, с края ее взглянет в центр – на паука и его жвалы. Со всей своей беспомощной неослабевающей, неумирающей любовью. И когда тот укусит-пронзит-поцелует его, Геллерт скажет: да, Альбус, и тогда, и сейчас, и потом я люблю тебя. Навсегда.