«Голод»

Апрель, 1989 год. Воздух в Академии был густым и сладким, как забродивший сироп. Он был пропитан запахом старой бумаги из библиотечных фолиантов, лаком для волос и едва уловимым, горьковатым ароматом юношеских амбиций и пота. Для большинства учеников это был просто фон, белый шум существования. Для Риобы Аиши это был запах возможности. Она стояла у своего шкафчика, делая вид, что перебирает учебники, но весь её мир был сфокусирован на одной точке вселенной — на спине Йокичи Юдасея, её сенпая. Он, ничего не подозревая, обсуждал с приятелем очередную новую книгу его любимого автора. Каждый его жест, каждую улыбку, каждый вздох Риоба ловила и бережно складывала в сокровищницу своего сердца. Он был солнцем, вокруг которого вращалась её тёмная планета. И как любое солнце, он излучал свет на тех, кто был рядом. Слишком много света. Особенно на Сумире Сайтозаки, одноклассницу Риобы. Рыжеволосую, светлую девушку, которая сейчас краснела и хихикала, задевая руку Джокичи. Ледяная игла пронзила сердце Риобы. Не ревность. Нет. Это было нечто более древнее и инстинктивное — чувство хищницы, чью добычу пытаются отнять. Спокойный, методичный голос в её голове начал просчитывать варианты. Туалет на третьем этаже. Никаких камер наблюдения. Редко посещаем после окончания занятий — идеально. Риоба быстро придумала, как заманить Сумире в туалет. Она написала секретную записку о том, что хочет поделиться с девушкой нечто важным, вдали от чужих, завистливых глаз и языков. Назначила время и место. Быстро забросила записку в шкафчик и вернулась в свой класс. Часы тянулись мучительно медленно и пугающе быстро одновременно. Последний звонок прозвучал как похоронный колокол для кого-то одного. Риоба, с лицом, на котором застыла маска лёгкой, почти беззаботной улыбки, проследовала за Сумире, пряча за спиной кухонный нож, «позаимствованный» в клубе кулинарии. Одна девушка смотрела слишком внимательно, когда она доставала его из ящика, но Риобу мало волновало это сейчас. Нож был острым и довольно типичным — идеальное орудие для расправы над глупой, наивной простушкой. Сумире вошла в туалет, ничего не подозревая. Через несколько мгновений в темноте прозвучал её приглушенный, вежливый голосок: — «Кто хотел поговорить со мной в таком месте? Оу, Риоба-чан! Это... Это ты оставила записку в моем шкафчике? О чём ты хотела со мной поговорить?» Риоба тихо начала: — «Мне нужно рассказать тебе кое-что о парне, к которому у тебя есть чувства». Уши Сумире быстро порозовели, а голос стал более громким и нервозным: — «Аааа! Ты знаешь, в кого я влюблена?! Оооххх, это так неловкооо! Хорошо... Так что это? Что ты хотела мне сказать?» Риоба выдержала небольшую паузу, после чего спокойным и ровным голосом озвучила: — «Ты не получишь его. Он принадлежит мне». Потом — звук падения. Глухой, мягкий, невыразительный. Еще один. Тишина. Лёгкий шорох и тихое шипение воды из крана. Когда Риоба вышла наружу, вся в крови, в её руках был подозрительно большой, чёрный мусорный пакет. Она в последний раз оглянулась на комнату школьного туалета, чтобы убедиться в чистоте. После быстро избавилась от тела, ножа и своей униформы, благодаря печке на заднем дворе Академии. Позже извинилась перед «той самой» девушкой за свое странное поведение днём. Вечером, по пути домой, Риоба несла в своей сумке не только учебники, но и тяжелую, тёмную тайну. Её лицо было спокойным, почти сонным. Только в глазах, таких же бездонных и серых, как вечерние сумерки, плясали крошечные искорки чего-то нового, животворящего — истинного удовлетворения. На следующий день школа гудела как растревоженный улей. Новость об исчезновении Сумире Сайтозаки облетела все этажи. Появлялась полиция, ходили строгие, озабоченные учителя. Риоба наблюдала за этим с наигранным, поддельным беспокойством, искусно вплетая в общие разговоры сочувственные вздохи и предположения: — «Может, она просто сбежала с парнем? Она же была такой романтичной...» Именно тогда, прячась за колонной от взрослых глаз, она услышала, как её семпай, бледный и расстроенный, говорил своему другу: — «…Страшно представить. Надеюсь, с ней все в порядке. Знаешь, только студенческий совет сохраняет хоть какое-то подобие порядка в этой школе. Представители закона. Уважаю их за это. Хотел бы я быть таким же собранным и сильным, как Сайко-сан». Имя «Сайко-сан» было произнесено с таким благоговением, что у Риобы ёкнуло сердце. Не от ревности, а от озарения. Это был ключ. Путь к сердцу Джокичи лежал не только через устранение соперниц, но и через становление тем, кого он уважает. Тем, кто олицетворяет порядок и силу. Она должна была стать частью студенческого совета. Это была безупречная маскировка. Кто заподозрит образцовую, спокойную ученицу, правую руку совета? Это давало бы ей неограниченную свободу передвижения, доступ к информации и, самое главное, одобрение её семпая. Путь на Олимп школьной власти лежал через пятерых: безэмоционального Рейичи Танаами, отвечающего за дисциплину; Очаровательного и скромного секретаря — Кена Кёнашима; Невозмутимого силовика Дайсаку Арагаки; Умного и расчётливого Джозе Шиуба, и, наконец, его — председателя студсовета, живую легенду Академии, Ичиро Сайко. Завоевать первых четверых было делом техники и времени. Для Кена она стала незаменимым архивным помощником, сортирующим бумаги с сверхъестественной эффективностью. Дайсаку она подкупила искренним восхищением его безупречным вкусом и жесткостью. Танаами-сан оценил её навыки самообороны и физическую выносливость. Джозе она привлекла своим понимающим и одновременно механическим сердцем. Она стала идеальным кандидатом. Все в совете, за исключением одного человека, видели в ней будущего союзника. Ичиро наблюдал. Он сидел во главе стола в кабинете совета, его пальцы были сложены домиком, а светлые серые глаза, холодные и проницательные, как сканер, следили за каждым движением новой стажёрки. Он был эталоном порядка — его небесно-серые волосы были идеально уложены, униформа сидела безупречно, а осанка говорила о незыблемой уверенности. Он видел, как она бесплатно раздает домашние задания отстающим, чтобы заручиться поддержкой. Как подносит Рейичи его любимый чай с нужным количеством сахара ровно в три часа дня. Как замечает малейшую опечатку в отчёте Кена и исправляет её, прежде чем он сам это увидит. Она была слишком идеальна. Слишком… отполирована. В её улыбке не было тепла. Голос, высокий, мелодичный, игривый, всегда звучал слишком сладко. Но отрицать её эффективность было нельзя. Она была машиной по решению проблем. И Сайко, чья жизнь была посвящена порядку и эффективности, не мог не признать это. Однажды вечером, когда они остались вдвоем дописывать очередной план закупок, она совершила свою первую стратегическую атаку: — «Сайко-семпай» — её голосок прозвучал как колокольчик в тишине кабинета. — «Я, кажется, систематизировала архивные записи за прошлый год. Кен-сан сказал, что вы давно хотели это сделать. Может, я принесу вам чай? Вы выглядите уставшим». Он поднял на неё взгляд. Во взгляде не было ни благодарности, ни раздражения. Только анализ. — «Это не входит в ваши обязанности, Аиши-сан». — «О, я знаю!» — она сделала шаг вперед, на её лицо падал свет от настольной лампы, делая темно-серые глаза еще более глубокими и туманными: — «Но забота о том, кто так много делает для школы… это долг каждого ученика. Вы — опора нашей Академии. Без вас здесь воцарился бы хаос». Она произнесла это с такой искренней, почти фанатичной верой, что его каменное сердце дрогнуло. Никто никогда не говорил с ним так, видя не просто должность, а бремя, которое он нёс. Все видели тирана, робота, строгого надзирателя. Она увидела… Она увидела его долг, обязанность. Он кивнул, разрешая принести чай. Это была первая брешь в его обороне. Недели превращались в месяцы. Риоба продолжала свою двойную жизнь: днем — образцовая стажёрка студсовета, ночью — безжалостный призрак, устраняющий любую девушку, осмелившуюся поднять взгляд на Джокичи Юдасея. Каждое убийство было шедевром скрытности, каждое — приближало её к цели. А расположение совета росло. Ичиро Сайко наблюдал всё пристальнее, но уже не как следователь, а как… Коллекционер. Он начал ловить себя на том, что ищет в коридорах её фигуру. Его мозг, всегда работавший как компьютер, начал выдавать сбои в её присутствии, подменяя логические цепочки простыми фактами: «Её улыбка приятна». «Её голос успокаивает». «Она понимает». Он, видевший подлость и подхалимство насквозь, начал верить в её искренность. Его голод, долго спавший холодным камнем в груди, проснулся. Ему было мало её эффективности. Ему захотелось её одобрения, её взгляда, её… принадлежности. Его любовь, глубокая и слепая, как у зверя, пойманного в капкан, начала пускать корни в его стройную, упорядоченную вселенную, угрожая обрушить все границы. Однажды, после того как она «случайно» помогла ему разоблачить группу старшеклассников, торгующих спиртным, он остановил её в пустом коридоре: — «Аиши-Сан, постой» — «Да, Сайко-семпай?» — она обернулась, и закатное солнце, пробивавшееся через окно, сделало её силуэт почти неземным. — «Вы сегодня… проявили особую преданность принципам совета» — Он говорил медленно, подбирая слова, что было для него несвойственно: — «Я… ценю это». В его голосе прозвучала несвойственная ему мягкость. Почти человеческое тепло. Риоба улыбнулась своей самой лучезарной, самой игривой улыбкой, той, что свела с ума уже не одного члена совета — «Я просто следую примеру своего председателя». Прощебетала она: — «Для меня нет ничего важнее, чем помогать вам поддерживать идеальный порядок в нашем любимом месте». Она увидела, как его всегда прямой взгляд дрогнул и опустился на секунду. И в его светлых, бездонных глазах что-то вспыхнуло. Что-то ненасытное, первобытное и очень, очень опасное. Он влюблялся. Слепо, безрассудно и навсегда. И его голод только начинал просыпаться.