На выжженной земле

***

      Гнев правил победителями, зависть корила проигравших. Люди не брали грех на душу, а рождались с пороками — такие, какие есть, грязные и забытые богом господним. Ненужные, неизбежно втыкающие все свои беды в аномально острый корень проблем — тот, что не рубился топором или бобровыми резцами.       Батюшка всевышний погладил против шерсти нас всех.       И какую большую цену ему за это предоставили?       В какой момент своей непроглядной по толщине острой проволки жизни ты стал Верить в кого-то кроме себя-родимого?       Авось, конкретно в тот, когда меня-родимого стало не хватать.       В факте опоры кроется выбор неплоского бытия — для кого-то единый смысл сути. Несуществующее всегда станет явным, если сильно-сильно захотеть. Стоило бы — Игорь вот тоже когда-то настолько хотел, что исполнилось. Если бы не очевидная подмена подстроенных обстоятельств, можно было даже поверить.       Но вера в великое у Игоря иссякла вместе с началом беспробудной внутренней войны.       Так и вышел — Бог. Плод фантазии. От Макаронного Монстра до Апполона ровно три рукопожатия — шутка, зарытая в массы. Игорю не нужен прообраз Иисуса, для того чтобы видеть кого-то или что-то. Маленькое подобие унылой легенды про Моисея.       Этого становится вполне — для решения.       Первыми под горячую руку попадаются Реки. Не столько мертвые, сколько стремящиеся к жизни, они приковывают своей прямотой и желанием зловредно обольстить то, что по неосторожности было ими обсмеянно.       Предлагают контракт — с полвека. Такому, как Игорь, хватит с головой: для себя и для людей, чтобы выстроить карьеру с нуля и заиметь около-отношения и планировать многодетную семью на проспекте девятого (но Ира бы не оценила его предложение руки и сердца, точно не сейчас). Они, должно быть, и не подозревают, что их могут надурить.       Старые псы — новые трюки.       Предложение пожить у Игоря на квартире (пенсионерки уже, видите ли,не устраивают) какое-то время воспринимают как данное, но самый смышлёный — кажется, Стикс — обеспокоенно дёргается. Говорит — собаку отдавай. Говорит — такая сделка будет по-с-с-справедливос-сти, наш дорогой друг, бравый майор.       Только чёт умом он своим добрался лишь до поверхности.       Уж чем пригодны.       Уже спустя день — два? Три? Сколько он дал этим уродам на полноценное восстановление подвисшего доверия? — Игорь кидает тлеющий окурок на залитый керосином пол. Нюх у Рек чуткий — сперва пойдут разбираться, какой шмалью отбелили Их ванную, а когда обернуться, будет уже поздно.       Слишком поздно — для хитровыдуманной хтони.       Убить их Игорь не убьет — и не собирался: человечность бьётся разбитым лбом сквозь трубы и окна серой усталости-от-всего —, но правдой и честью выторгует из своего пятидесятилетнего контракта ровно столько, сколько сможет. И приправит это горочкой абсурдной невнимательности (не осуждая, просто посмеиваясь).       – ... Как они не просекли, что любую собаку нужно будет выгуливать, дружище? Ты везунчик. Я уж думал, придется попрощаться, - пальцы горячо и крепко трогают собачью холку, тормошат жёсткую шерсть. Мухтар смотрит на него с около-оскалом — своего рода улыбка.       Ничего, Игорь тоже не любит прощания.       Поэтому он, наверное, так злится в этот раз — неуемно, неуместно и до больного сильно.       – ... И следящего радостно тусклый миг угасания, И твердящего благостно гимн навеки прощания — Тихий гимн темноты и страдания, - гипноз Поэта не работает, зато слово — ранит. Цепляет за собой тонкие, заброшенные нити той нежности, от которой Игорь пообещал себе избавиться ещё прошлой осенью.       Тогда они оба — с Поэтом (вообще-то, не только, но не Игорь первым поставил в сравнение) — сосуществовали в клетке Рубинштейна на птичьих правах. Претензий не поступало, да и выбора не было. Сколько не колеси по темницам сознания в одиночку, реальность не станется от этого менее ужасащей — они были равны.       Сейчас стали чуть менее.       По вине ли Игоря?       Ты правда этим интересуешься?       Чуток лукавлю.       С ним оказывается почти приятно сойтись в бою так, вживую — не глядя на пугающее в своем количестве число подставных ударов. Каждый из нас не без грехов, как бы сильно Игорь порой не клял чужую ложь.       На свою-то совести уже давно не хватает.       Кости Поэта под кулаками громко хрустят, и хохочет он, как маньяк. Игорю не нравится его бить. Если на чистоту, Игорю вообще не нравится бить — кого-либо. Но берущему на обхват всю площадь его размышлений Этому не докажешь.       Этот смеётся в унисон с Поэтом — психи, что с них взять.       Если, конечно, взять что-то получится.       Вдоль и сплошь по нему льет горячо-кровавым. Игорь не убивает — это ведь, в конце-концов, принцип. Нерушимый стержень для любого человека, когда-либо бьющегося об заклад. А Игорь был слаб — и на слабо его брали не раз.       Как ему сообщают позже — Дима или Лиля? Может, Калигари? — Поэта знатно потрепали (неудивительно, что он не сбежал, Игорь; видишь, даже твоей помощи не потребовалось, Игорь) и едва не оставили инвалидом. После больницы пойдет на рассмотрение под присягой.       Было бы классно, помогай она хоть в чем-то.       Кто?       Присяга. Суд. Блядский ук рф. Никакого уважения к гражданским.       Гражданские и сами были не слишком уважительны.       Об этом Этот бы тоже распинался — дай Игорь хоть малейший повод. Они ведь сами напрашиваются, — говорит Этот. Они ведь не подозревают, на что ты способен, не задумываются — и давит, давит, давит.       Будто мент в отставке способен повлиять на кого-то кроме самого себя. Игорь не берется предположить то, на что бы он был — действительно был, а не просто позволял происходить где-то рядом, уходя в задворки разума из-за нежелания предпринимать что-либо по своей воле — способен в таком случае.       Недостаточно, чтобы он хотел об этом думать.       Вполне себе, чтобы об этом думал Этот.       Уровень самокопания преступно быстро доходит до предельной точки и Этот почему-то решает, что единственная возможность избавить Игоря от излишних потугов в мораль — алкоголь и секс. И что ответственность за развлечения Игоря в ближайший месяц лежит на нем.       Сначала Этот занимает. Много. Хорошо, что не в банке.       А потом они трахают шлюх (шлюх? Это грубо. Так плохо, отвратительно, я ведь никогда так не думал — о людях, о жизни) и пьют — пьют так много, что даже Игорь со своего ограниченного поля зрения и мироощущения начинает забывать о том, что происходило минуту назад. И забывается. Отпускает себя — окончательно. Так что воспоминаний на следующее утро у Игоря не остаётся.       Не воспоминания — перефразированные чужими мыслями отрывки.       В ней было туго и горячо, а он здорово нам вмазал — за то, что тронули. Видал синячище? Я сломал ему руку.       Ты горд собой?       Я не могу быть не горд тобой.       И они позвонили Диме.       Вернее, он — Игорь — позвонил, потому что Этот Диму не любил. Все ругался и шипел, что очкастый гад срывает ему самые веселые планы. Игорь так не считал — и Дима ему нравился. По-хорошему и давно, так, как нельзя сказать другу или напарнику. Теперь уже бывшему.       Перезвоните позже, — так он сказал.       То, что Дима не ответил — нестрашно. Куда страшнее было осознание, что отсутствие ответа давало Этому внутри лишний повод разгуляться. А они итак жили на широкую ногу, совсем не вмещающуюся в порядок пособия по безработице.       Таким темпом кювет им, как подобие рая в сравнении, только снился.       В конце-концов все доходит до того, что Игорю советуют навестить Умного Человека. Или Умный Человек сам приходит — не на порог, но тоже стелится. Раскатывает такие речи, что на мгновение становится страшно, а потом - все равно. Пусто и немножко меланхолично, насколько Игорь может себе позволить в единоличном присутствии.       С ним немного интересно — слушать, какие ещё бредни мужик наплетет, чтобы завербовать Игоря поверх его первостепенной вербовки (Этот не ревнует, — Игорь для него закодирован открытой книгой, другие не пролезут).       Мировоззрение где-то перекликается с Дамой, но нападать на Даму Игорю ещё не приходилось.       Человек сам напрашивается в моменте, когда все их задушевные разговоры резко и непредумышленно уходят куда-то не туда. Вильнувшие по параллелям в сторону, они укатывают их туда, где Игорь выносит сопротивление. А УЧ, видать, не любит, когда ему сопротивляются.       Этот не любит, когда перекрывают его сопротивление.       В целом, кое-где их принципы остаются нерушимы.       Досконально углубиться ты и не пытался.       К чему мне абсолют, если есть от всего понемногу.       Поклон и занавес — лучший конец для начала хорошего вечера артиста.       Кому бы из нас говорить про конец.       Слабак.       Умный Человек остаётся без глаз и физического подкрепления. Трудами Игоря, быть может. Выбор в сторону незнакомых людских жизней был не так напрасен, как показалось попервой. Дима — наконец ответивший — его даже благодарит.       И спрашивает про показания новообразованной инвалидности — ненавязчиво.       Но Человек оказывается действительно Умным.       Не сдает ни своих, ни чужих, а пыток ему теперь не светит — не на гражданке и не со стороны полиции (с ее очень и очень грязными методами, бывало) — по причине неполной дееспособности. Вот уж плюшек привалило бедолаге, — думается, — от туда откуда не ждали.       Подарка судьбы он не оценивает.       Иначе Игорь никак не может объяснить явление на своем пороге Ильи Косыгина.       Не под каким предлогом — хотя Этому Илья, вроде как, нравится.       Если их общая мысль — а это, должно быть, была именно она — "удушу" могла сосуществовать на фоне поверхностной симпатии, которой Илья по несчастливой случайности был наделен. Потому что Этот считал его своим истинным создателем (Рубинштейна никто принимать, как и воспринимать, не планировал), расписавшим от и до как и почему Игорь должен себя вести.       Как должен бы был Игорь себя вести, не опустись у него руки — после больницы и потом.       Не сломайся он под корень. Не расколись — на себя и Этого.       И ему снова заливают, и это снова приходится терпеть — сквозь мигрень и приглушенную болтовню окружающей среды. Илья разговаривает с ним снисходительно и насмешливо, периодами сходя на серьезный, чуть нервный тон — необточенный блеф чистой воды —, словно в первый раз.       Словно между ними не было ничего прежде, а коли и случалось, то вообще не с ними — звиняй, дружище, обознался.       И Игорь искренне старается его слушать — первые десять минут. А секундой позже бьёт его виском о стену. И выпинывает за дверь, предупредительно пару раз выстрелив в левое плечо.       Почему бы не убить? Он же сам просится.       Нет. Нельзя. Мне... Не нравится.       Не?       Не нравится ли Игорю? Предпринимать решительные действия, беря ответственность за то, что тебе в самом деле не принадлежит —       да какая же это срань я лгу я лгу я лгу каждый день каждый вечер я не помню откуда у меня появится этот рубец под глазом не знаю насколько давно перешёл эту черту и перешёл ли мне так жаль так жаль только перед кем и за что если прощать меня некому       легко и привычно.       За самобичеваниями он как-то пропускает, что в его голове появляется третий — лишний, взявшийся не на почве, а из ниоткуда. Или он появился там давно? Так давно, что Игорь и не вспомнит — с самого детства, на подмене слепленный заново памяти.       В версии событий третьего все немного проще, чем Игорь помнит.       Нет Вани, нет Лёши, и Кости тоже нет — того самого Кости, которого Игорь не знает, как потерял.       Зато есть отец и нерождённый брат.       Там, в мыслях третьего, Игоря ненавидят за то, что он смог родится, а его брат — нет. Что у его брата могло бы получится лучше, если бы Игорь не появился на свет. Что Игорь все ещё существует, сколько его не кляни. Игоря там вынуждают выучиться на полицейского и добиться погонов — больше, чем у среднестатистических майоров.       Почему-то о сквозь лежащем вранье в этих домыслах первым догадывается Этот.       А вышвырнуть третьего не может — приходится отложить.       И выкуривать из пачки за троих — Игорь сетует, что восемнадцать сигарет за день сведут его в могилу гораздо раньше, чем он изначально планировал. Планировал? В каком-то смысле. Зачем? А кто его знает.       Самоубийство — поступок слабого или сильного?       Когда в твоей голове три личности возможности на выбор не остается — ты и слаб, и силен не по своей воле. Ограничение существенно преобладает тому, чего хочет Игорь — если он, конечно, ещё способен чего-то хотеть. Игорь уже и сам не уверен.       Саморазрушение (как он — он? — думает) — это ни туда, ни сюда. Аккурат что-то между, чтобы устроило Игоря и Этого. Третий временно перебьется — пока не прижился.       Не подкинул Этому новых идей, не подлизался к Игорю.       Позор.       Пошел ты!       Слишком громко.       Для нужного исполнения им нужна тишина, а тишина ходит на свидания только с теми, кто тих разумом. Разум, если честно, никогда не отличался своей тишиной — этот рыжий скот с его черной птичкой. Заявление о себе во всеуслышание — второе имя.       Когда в последний раз Игорь видел хештеги Разумовского-в-президенты?       А стоит ли вспоминать?       Пластом лежащего поперек кровати Олега Волкова становится мимоходом жалко. Как это — для сиделки не будет сиделки? Он почти что зажил всем собой и немного сверху, но с приходом Игоря благоразумно не просыпается.       Так значит, ещё на транках.       Или притворяется.       До притворства из них двоих доходит только Разумовский — Сережа. Шуганно и бедно смотрит на Игоря в надежде на то, что растворится ночным кошмаром, рассеется, как старый-добрый сонный паралич после спутанного и тяжкого подрыва среди ночи.       Игорь бы действительно хотел так — не быть здесь. Не знать этих людей.       Кажется, Разумовский щипает себя за руку и взбалмошно шепчет что-то про уровни защиты, прежде чем, наконец, подскочить. И почти схватиться за травмат, если бы не — Игорев служебный (тот самый, что у тебя давным-давно забрали, да? И откуда вообще нашелся). Прямо у его печени.       – Ты, наверное, помнишь.       – Гром?       Голос у Разумовского сорванный и едва-едва жалкий — режет слух. Он извиняется за что-то и просит — умоляет — не трогать Олега.       Если б нам было какое-то до него дело, лисенок.       Такое же, как у него до Юли. Вдумайся, Игорь.       А лучше не думай.       – Нет, нет, умолкните. Умолкни! Помнишь сад грешников? Естественно, ты помнишь. Незабываемый опыт, ага?       Игла трогает кожу — протыкает до мелкого, нещадящего подтека крови. Куда-то в шею, но так, что Игорь не рассчитывает попасть в вену — Разумовского лихорадочно дергает и колышет. Не отпрянуть и не принять. Какого ему теперь?       После всего, что он натворил?       После всего, что он по своей вине позволил натворить Игорю?       Майор полиции, переживший больше, чем должен был пережить — возмездие во имя спасения, о котором не мечталось. И холодное дуло у затылка.       – Проваливай, - рычание (очень-очень тихое — пули не обошлись без последствий). Оно было бы там, даже если бы Олег Волков использовал слова без соответствующей буквы. Игорь практически уверен — практически на все сто.       Но Олег Волков не стреляет. Потому ли, что Игорь держит его друга детства под прицелом? Разве они все ещё близки? Разве Олег Волков успел выздороветь? Два года на такое явно будет недостаточно.       – Я оставил вам подсказки, - Этот добавляет ему нотки противной елейности. Игорю не нравится — кто Игорь такой, чтобы высказывать.       Писк светошумовой гранаты — вероятно, последнее, чего они (Разумовсуий и Волков) ожидали. Оставалось надеяться, что после этого Олега Волкова не хватит контузия — неудачная жертва обстоятельств не прельщала.       Удаётся удрать от туда целым — по крайней мере в физическом плане.       До психического дело доходит спустя пару дней.       От местных ушей доходит сообщение, что недавно в близлежащих заброшках нашли тело, подозрительно напоминающее Доброго Доктора. Проверять Игорь не приходит — его и не зовут. А через пару часов его на обочине находит Дима.       Разве Игорь звонил?       Просил заехать. Тебя? А кого ж ещё. Не помню. Игорь, у тебя все хорошо? Лучше всех. Ты уверен? Да. Не смотри так на меня — тебе все равно уже не надо.       Тебе уже поздно       так поздно Дим       пытаться что-либо поменять.       Доходят до дома в тишине, под конец о чем-то договариваются: Дима обещает заехать завтра. Игорь думает — не успеет. Как пить дать — не успеет. Почему-то мыслей нет, а если есть, то все не о том. Игорь просит забрать Мухтара на передержку — Мухтар смотрит недоверчиво, а Дима тревожно.       Было бы о чем, друг. Работай, защищай наш город от всяких мразей и будь, пожалуйста, собой.       Второго Майора Грома Санкт-Петербург может не пережить.       За Димой и Мухтаром закрывается дверь.       Спустя пару часов полки Игоревой (снятой бог знает у кого и бог знает за сколько, прошлую же ты спалил) квартиры остаются пустыми — заплесневевшие продукты некому отдать, а то, что ещё можно использовать, Игорь раскладывает на своей кровати в неопределенном порядке. Такая себе улика — больше тоски, чем пользы.       Но мы ещё не сожгли этот город до тла.       Не весь.       Втапливать газ арендованной машины — последнее, чем Игорь бы стал заниматься примерно эдак год назад. Опасно, ненадёжно, отсутствие страховки не поддерживает надежды на лучшее, настороженные хозяева щедрого агенства ничего не обещают. Ваше тело — ваше дело.       Другое дело, если тела нет.       Руль косит налево, и Игорь чуть не рубит кузов напополам неудобно расположенным деревом. Домик за городом — это романтика. Примерно то, о чем они с Юлей мечтали. То, что он предложил бы Диме — в другом мире, при других, м-мать его, обстоятельствах.       Пустяк, если заброшен — восстановить ещё получится.       Вырастить цветы на проженной земле куда сложнее.       Нет. Нет-нет-нет, неправильно, как ты мог начать с конца? Ты же не знаешь. Откуда ты можешь знать?       Третий скулит подстреленным шакалом. У Игоря не остаётся сил на объяснения. А Этот, сука, молчит — предательски молчит, подтверждая ход, где он был и оставался извечно безнадежным плодом фантазии. Несравнимым ни с Адамом Новаком, ни с Птицей.       Я во всём виноват сам.       Отрицание — бесполезная трата ресурсов, особенно в том случае, когда ресурсов остаётся лишь на забытую в недрах решительность.       Самоубийство — поступок.       Сильный для слабого, слабый для сильного.       Кем был Игорь до?       Кем стал — сейчас?       Нужно ли было об этом думать?       Бензин бьет в нос больной отдушкой дешёвых огнеметов. Что-то, с чем нельзя сравнить — у Игоря кружится голова; Игорь и сам едва-едва кружится, по-чудному окрыленный предложенной свободой действий. Он не хотел брать ответственность, не мог найти в себе воли и всей той предрасположенности к жизни, которой кичились они.       Все, кого Рубинштейн когда-то избрал подобием Разумовского.       Третий и Этот, и герой Майор Гром, чтоб ему было пусто на своем прежнем месте.       Спустя какое-то время в комнате становится жарко, и дым начинает душить. И третий даже отчасти ликует, пока Игорь не достаёт пистолет и не щелкает предохранителем. Не направляет — себе под подбородок.       Не плачет — в какой-то сомнительной экранизации пустякового хоррора — кровью своих врагов.       Ты все разрушил!       Предал меня       Себя       И их ты тоже предал!       ты предал всех кому был дорог и кто был дорог тебе теперь ты доволен жалкая тень воссозданная мраком ожиданий чужого тебе человека и ведь он не был в этом виновен ты мог выбраться ты и сейчас можешь но ты всегда будешь       предателем.       От громкого звук ввысь взмывают птицы — подальше от странного дома, подальше от места, что скоро сгорит. После таких выстрелов не выживают.       Дима находит его записку спустя четырнадцать часов и пять минут — отпросился с работы, обеспокоенный отсутствием Игоря везде, куда бы он не позвонил (кроме, разве что, морга).       «Не умел и не хочу учиться писать о таком. Я буду скучать. Не люблю прощаться.

твой Игорь»

      За границей они встречаются с Юлей — за границей нет ничего.       Хотя и на выжженной земле иногда вырастают цветы.