Позаимствованная Жизнь

      Она входит в кабинет хокаге, словно возвращается в родные стены. Без стука, без церемоний, не утруждая себя вопросом, на месте ли глава деревни. Едва дверь прикрывается за спиной, как молниеносным движением ладони она перехватывает свиток, пущенный точно в висок. Шаринган вспыхивает алым, искоса оценивая младшего Сенджу, что даже не удосужился поднять головы от вороха бумаг в дальнем углу. Проклятые глаза ловят мимолетную усмешку, прежде чем он нарочито отворачивается, всем своим видом демонстрируя, что Учиха – не более чем игра воображения. Брюнетка едва сдерживает порыв запустить в него кунай, и притвориться, что просто избавлялась от назойливого наваждения. Увы, тяжелый вздох со стороны окна, где возвышается стол хокаге, возвращает ее к реальности, напоминая о данном Мадаре обещании сохранить жизнь этому белесому недоразумению до его возвращения. Шаринган меркнет, и на губах проскальзывает едва заметная улыбка, когда она поворачивается к Хашираме, сосредотачивая все свое внимание на нем.       – Мадара отправился на патрулирование, думаю, вернется через пару недель, – Изуна произнесла это спокойно, потирая переносицу тонкими, аристократичными пальцами. Хаширама кивнул, тронув уголки губ едва заметной улыбкой. Формально Мадара никогда не оговаривал сроки возвращения, но Изуна всегда их сообщала. Совсем незаметный для других, а для Хаширамы – своеобразный жест доверия. Молчаливое, но прямое указание: если брат не вернется к назначенному сроку, деревне следует вмешаться, или она сама отправится ему на подмогу. И, надо отдать должное, Мадара еще ни разу не задержался. Её анализ был поразительно точен. Сбор информации – обширен, а стратегии и тактики, которые она иногда предлагала, даже у Тобирамы вызывали нескрываемое уважение. Но вот их взаимодействие…       Хаширама в очередной раз мысленно скривился. Сколько бы ни пытался наладить хрупкие отношения между сестрой Мадары и своим младшим братом, все неизменно обращалось в прах. Тобирама, словно чувствуя на себе изучающий взгляд главы деревни, демонстративно отвернулся к окну, скрестив руки на груди. Его напряженная поза говорила красноречивее любых слов: присутствие Изуны в кабинете Хокаге, как обычно, вызывало у него лишь раздражение. Хаширама тяжело вздохнул, понимая, что в ближайшее время ничего не измениться. Он помнил все их немногочисленные, но неизменно заканчивающиеся перепалками встречи. Точнее даже не перепалками: если они не бросались свитками с отчетами и заданиями, то неизменно практиковались в сарказме, стараясь задеть посильнее. Но не считая этого, их совместна работа всегда проводилась хорошо. Он давал направление, она проводила разведку, на основании которой строились дальнейшие действия. Но доверия к Изуне – у него так и не появилось. И каждый раз Сенджу видел в женских глазах понимание, что все ее попытки поменять это бесполезны. Как скоро она сломается, и перестанет пытаться? Она ведь пошла на все условия, которые ей ставили, говоря этим что она готова им доверять, позволит стоять у власти. Для нее деревня стала важнее клана, и эту истину она каплей за каплей вливает и в голову старшего брата. Дистанция в три метра? Смешно, но она ее соблюдает. Не вторгается в личное пространство. Отчитываться о разведке? После каждой вылазки она бросает максимально подробный отчет, и спокойно принимает следующий. Что ей еще нужно сделать, чтобы Тобирама остался доволен? Хаширама и сам не знал ответа, а спрашивать у младшего брата равносильно что поговорить с деревом. Ведь наступит день, когда усталость согнет ее плечи, и она покинет этот кабинет не на время, а навсегда. Одно неверное слово – и ярость Мадары, дремавшая под пеплом обид, обернется с внешних врагов на клан Сенджу. Ибо если для Изуны сейчас превыше всего деревня, то для Мадары – лишь Изуна.       Наверное, этого и ждет Тобирама. Он наблюдает за ней – напряженно, неотрывно, жадно ловя каждое движение, каждое слово, будто хищник, ожидающий броска. Он ждет, когда вместо свитка с отчетом в него вновь вонзится кунай, пронзая тишину спорящих душ. И именно поэтому, словно тень, он стоит у ворот, встречая ее каждый раз, и его взор горит лишь желанием убедиться в собственных сомнениях: «Учиха не меняются». Она плетет интриги, собирает армию в тени Конохи и однажды вернется не одна. Прагматичный голос внутри него не умолкает, твердя, что человека определяют не высокие цели, а совершенные действия. Четкие, выверенные действия, заложенные в самую основу. Изуна, чувствуя, как молчание в кабинете тянется в вечность, тихонько хмыкнула и направилась к двери, небрежно бросив на ходу:       — Я отправлюсь на разведку завтра, надеюсь, это не займет больше недели. Тобирама оставался неподвижен. Он сидел за столом, словно каменное изваяние, застывшее во времени в ожидании удара. Слова Изуны растворились в тишине, не коснувшись его сознания. Он видел лишь ее спину, прямую и гордую, как стрела. Куноичи замерла у двери, ее пальцы уже обхватили ручку. Она ощущала его взгляд, словно обжигающий пламень на спине. Она знала, что он ждет, что он сомневается. И это раздражало её. Злило до бессильной ярости, клокочущей внутри. Ей хотелось обернуться, утонуть в глубине его алых глаз и высказать всё, что она о нем думает. Но не могла. Не сейчас. Не тогда, когда нужные ей нити судьбы еще не сплетены. — Хорошего дня, Хаширама. Хокаге сдержанно кивнул, не отрывая взгляда не от Учихи, а от брата. Им явно предстоял разговор о болезненных проблемах доверия. И не к клану Учиха в целом, с этим они справятся со временем, а к двум конкретным людям, из-за которых по его легкомыслию все может рухнуть в пропасть.       — Ты не доверяешь ей, потому что она Учиха, или есть иные причины? — Хаширама спросил с мягкой настойчивостью, заставляя младшего брата неохотно поднять взгляд от двери и встретиться с его обеспокоенным лицом.       — Дело не в ее клане, — тихо ответил Тобирама. — В ней самой. Она — стихийная сила, которую невозможно обуздать. Ее действия и мотивы словно пляшут в темном танце, не поддаваясь предсказанию. Это все равно что балансировать на крышке пороховой бочки, гадая, когда ей взбредет в голову одним лишь словом перекроить мировоззрение Мадары.       Тобирама откинулся на спинку стула, словно пытаясь отстраниться от гнетущих мыслей. Изуна была умна, это, бесспорно, и эта острота ума делала ее еще опаснее. Недоверие к ней произрастало из невозможности просчитать ее следующий шаг, разгадать тайный умысел. Привыкший во всем искать скрытую подоплеку, он всякий раз заходил в тупик, пытаясь понять Учиху. Что заставило ее, первую после брата, принять этот союз? Почему она с готовностью принимает любые условия, какими бы абсурдными они ни казались, лишь бы быть полезной в структуре деревни? И почему временами он видит в ее взгляде некую усталость, отблеск неизбежности, что совсем не вяжется с надменным духом клана Учиха? Хаширама слушал внимательно, кивая в такт каждому слову брата. Он понимал опасения Тобирамы, его аналитический ум всегда искал логику и порядок, а Изуна, казалось, пренебрегала обоими.       — Ты видишь в ней угрозу, — констатировал Хаширама, — потому что она непредсказуема. Но разве не то же самое можно сказать о Мадаре? И все же я верю в него.       — Мадара открыт в своей ненависти и амбициях, — парировал Тобирама. — С ним можно договориться, ему можно противостоять. Изуна же скрывает свои истинные чувства за маской спокойствия и лояльности. Это делает ее в разы опаснее. Хаширама вздохнул, понимая, что не сможет переубедить брата. Тобирама всегда был осторожен, а в вопросах безопасности деревни – бдителен вдвойне.       – А ты не думаешь, что чувства, которые она скрывает, могут быть куда менее зловещими? Ей ведь всего двадцать пять. Чужая в новой деревне, где из родных – один лишь брат. Если отбросить миссии, за которые она отчаянно хватается, ее словно и нет в Конохе. Ни друзей в клане, ни приятелей за его пределами. Она словно… – Хаширама запнулся, подбирая правильное слово. - …считает себя лишней везде. Она ни к чему не привязывается, прекрасно знает о ненависти к себе, и ничего не делает с этим. Просто позволяет себя ненавидеть и дальше, будто ей нет до этого дела. Единственное, что ее заботит – благополучие деревни и Мадара.       Хаширама говорил это не просто так. Это были слова Мадары. Его личные, многолетние наблюдения за сестрой. Он не хотел признавать, что именно Изуна стала той последней соломинкой, склонившей его к союзу. Она не колебалась ни мгновения, приняла идею сразу, как только Мадара озвучил ее. Словно предвидела, что в ней таится жизнь, что она непременно воплотится. Ей же принадлежали и те несколько блестящих стратегий развития, которые она предложила Хашираме. А сейчас она неустанно собирала информацию, почти не появляясь в стенах Конохи. Лишь едва завершив одну миссию, бросалась в объятия новой. Прерывалась, только когда Мадара возвращался домой. Но Тобирама, чья проницательность граничила с паранойей, видел в Учихе лишь тщательно скрытые мотивы, жажду власти, голод по сражениям. И как развеять мрак его предубеждений, Хаширама пока не знал. Сенджу замолчал, позволяя своим словам осесть в сознании брата. Он знал, что Тобирама непросто переубедить, особенно когда дело касалось Учих. Память о кровопролитных войнах между кланами была слишком свежа, а предубеждения – слишком глубоки. Но Хаширама верил в мудрость Мадары и в искренность Изуны, и он не мог позволить предрассудкам брата разрушить хрупкий мир, который они так тяжело строили.       – Ты не понимаешь, Тобирама, – наконец произнес Хаширама, – Изуна – это не просто Учиха. Она – часть решения. Она видит Коноху такой, какой мы хотим ее видеть: местом, где люди живут в мире и гармонии, независимо от клана или происхождения. Она готова бороться за это, даже если ей придется пожертвовать собой.       Тобирама хмыкнул, но в его глазах мелькнула тень сомнения. Он не мог полностью игнорировать слова брата, зная, что Хаширама редко ошибается в людях. Но страх перед возможным предательством все еще был слишком силен.       – Хорошо, – сказал Тобирама после долгой паузы, – я понаблюдаю за ней. Но если я увижу хоть малейший признак угрозы, я приму меры. Не обижайся потом.       Хаширама вздохнул с облегчением. Это был небольшой, но важный шаг. Он знал, что рано или поздно Тобирама увидит в Изуне не только Учиху, но и ценного союзника, преданного друга и человека.

*****

      Неделю спустя, Сенджу вновь стоял у врат деревни, испепеляя взглядом сумрак листвы. Мысли роились в голове, словно потревоженный улей. Недоверие к Учиха, словно застарелая рана, саднило воспоминаниями о бесконечных войнах, о надменных речах, прославляющих превосходство клана, его мощь и значимость над самой деревней. Впрочем, от Изуны он никогда не слышал подобного. И сейчас его терзало не недоверие, а острое беспокойство. Пусть Учиха и искусный шиноби, но под маской воина скрывалась хрупкая девушка, уязвимая перед лицом превосходящих сил. Пока он тонул в пучине противоречивых размышлений, Изуна возникла из тени листвы. Поникшие плечи, задумчивый взгляд – казалось, она не замечала ничего вокруг, опустив голову в непроницаемой печали. Вроде бы, всё как всегда: прямая спина, неизменная катана за плечом, широкая клановая рубашка с высоким воротом, тёмные штаны, даже длинные волосы собраны в привычный хвост. Но что-то неуловимо изменилось, тяготило душу. И Сенджу почти сразу понял что. В воздухе стоял густой, приторный запах крови. Едва она поравнялась с ним, он, нахмурившись, взорвал тишину ночи недовольным голосом:       – От тебя кровью несёт… Изуна прикрыла глаза, судорожно выдохнув. Разведка обернулась кошмаром, и меньше всего ей хотелось сейчас выслушивать нравоучения.       – Удивительно, что ты не ликуешь по этому поводу, – огрызнулась она. Не успела Изуна опомниться, как будущий Второй Хокаге схватил её за запястье. Тобирама вряд ли счёл нужным объяснять свой порыв, но Учиха, вскипев гневом, вырвала руку и отскочила на несколько метров. – Соблюдай свои же условия, Сенджу. Три блять чёртовых метра.       Мужчина молчал, несколько долгих мгновений рассматривая свои пальцы, внезапно окрасившиеся рубиновым, испепеляющим алым цветом, затем перевёл взгляд на куноичи. Изуна отвернулась, пряча руки в широких рукавах. Касание обожгло огнём, и она изо всех сил старалась не замечать болезненную пульсацию в запястье.       – Ты ранена, – Тобирама с неудовольствием смотрел на свои пальцы, отказываясь верить, что Учиха могла получить рану. Она достаточно сильна, ловка, и с активированным шаринганом реагирует мгновенно. Так какого дьявола она вернулась в таком состоянии? Он жаждал узнать, что произошло. Засада? Сильный противник?       – Всего лишь царапина. Не драматизируй, к утру буду в полном порядке и предоставлю отчёт. - Тобирама поморщился. "Царапина?" Кровь на его пальцах была красноречивее, чем любые слова, и явно свидетельствовала о серьезности раны. Внутренний медик в нем заголосил, требуя немедленного осмотра. Презрительно фыркнув, он подавил этот протест и шагнул вперед, намереваясь настоять на своем.       – Не испытывай мое терпение, Учиха, – прорычал он, в его голосе клубилась угроза. – Я вижу, ты не в состоянии адекватно оценить свое состояние. Изуна резко вскинула голову, словно ужаленная. В ее глазах полыхнула ярость. Шаринган вспыхнул, багровые томоэ закружились в дьявольском хороводе ненависти.       – Я сама решу, что мне делать, Сенджу. Не твое дело, – прошипела она, каждое слово сочилось ядом. – И не смей приближаться. Тобирама на мгновение замер, словно оглушенный мощью ее гнева. Он видел Учиху в бою, видел ее несгибаемую волю и убийственную решимость, но сейчас в ее взоре плескалось нечто иное – леденящее душу отчаяние. И, вопреки всем своим подозрениям и давней неприязни, он ощутил болезненный укол сочувствия. Он нехотя отступил на шаг, уступая под натиском ее испепеляющего взгляда.       – Как знаешь, – сухо бросил он, отворачиваясь. Изуна молча наблюдала, как Сенджу отводит взгляд, его челюсть упрямо сжата. Ярость постепенно отступала, оставляя после себя лишь всепоглощающую усталость. Она знала, что рана гораздо серьезнее, чем ей хотелось признавать. Прислонившись к ближайшему дереву, она почувствовала, как мир вокруг нее начинает меркнуть. Шаринган медленно угас, возвращая привычное зрение, хоть и затуманенное пеленой слабости. Боль пульсировала в руке, напоминая о себе с каждой секундой. Изуна стиснула зубы, чтобы не выдать себя стоном. Ей было противно признавать, но Тобирама был прав. Ей нужна помощь. Глубоко вздохнув, она выпрямилась и, словно тень, скользнула в направлении своего дома. Сенджу раздраженно цыкнул, закатив глаза. Нужно отправить к ней опытного медика, пока эта гордая сука не потеряла сознание от потери крови. И нужно временно отстранить ее от дел, пока полностью не восстановится.       Чуть позже заходя на территорию ее дома, Сенджу сканирует округу, чтобы понять где она находится. Её слабая чакра маячет в глубине, вынуждая зайти в дом. Тяжелая дверь бесшумно отворилась, пропуская Сенджу в сумрак дома Учиха. Шаги его звучали глухо и чужеродно в этой обители. Он шел по коридору, словно по минному полю, ожидая в любой момент взрыва враждебности. В груди росло неясное предчувствие, липкое и неприятное, как паутина. Нашел ее в небольшой комнате, тонущей в сумраке ночи. Она сидела на полу, прислонившись к стене, и казалась меньше и слабее, чем когда-либо прежде. В полумраке ее лицо казалось бледным, почти прозрачным, а в глазах плескалась боль, которую она так тщательно скрывала от посторонних. Заметив его, она вздрогнула и попыталась выпрямиться, но слабая улыбка, тронувшая ее губы, лишь подчеркнула ее истощенность.       – Ты всё, блять, не успокоишься, Сенджу. - Его имя, сорвавшееся с её губ, было скорее выдохом, чем приветствием. Сенджу замер у порога, наблюдая за ней. В ней не было ни тени той ярости и надменности, что он привык видеть. Лишь усталость, пропитавшая каждую клеточку её тела, и отчаянная попытка сохранить остатки достоинства. Он знал, что сейчас подходящее время, чтобы уйти. Оставить её в покое, позволить ей зализывать раны в тишине. Но что-то внутри не позволило ему сделать это.       – Что случилось? – его голос прозвучал неестественно тихо, словно он боялся нарушить хрупкое безмолвие комнаты. Она опустила взгляд, словно скрывая что-то, что он не должен был видеть.       – Ничего, – прошептала она, но он не поверил ни единому слову. Он видел эту маску тысячи раз. Маску безразличия, за которой она прятала свои истинные чувства. Изуна глубоко вздохнула. Недооценила ли она противника? Нет, она знала, что сил недостаточно. Победа и не была ее целью – лишь отогнать хвостатого зверя от границ, чтобы на рассвете направить Хокаге, единственного, кто мог усыпить и сдержать их. Один-единственный удар достиг цели, обрушившись на левую руку. Кости, мышцы, нервы уцелели, но обжигающая боль говорила о чужеродной чакре, пропитавшей ее. Утром придется обратиться к медикам, чтобы избавиться от нее. Но не сейчас. Сейчас хотелось лишь усмирить эту боль, погрузиться в тишину и обдумать дальнейшие действия. Однако присутствие одного из Сенджу в ее доме не давало такой возможности. Его присутствие ощущалось слишком остро, словно наждак по обнаженным нервам, даже без единого слова. Он застыл у двери, скрестив руки на груди, испепеляя ее взгляд багровых глаз. На мгновение прикрыв веки, Учиха осознала – он не отступит, пока не добьется ответа. Лучше выложить все сейчас, чем изнывать под гнетом его подавляющего присутствия, когда она и без того расклеилась. – Твоя просьба разведать границы у Страны Воды обернулась встречей с хвостатым. Я должна была отвести его от границ, иначе эта тварь приползла бы к Конохе. Это все. А теперь, будь добр, свали.       Тобирама усмехнулся одними губами и, не произнеся ни звука, покинул комнату. Его чакра рассеялась почти мгновенно, даря обманчивое ощущение облегчения. По крайней мере, она надеялась на это, пока к угасающему отпечатку чакры Сенджу не примешалась другая – совершенно незнакомая. Изуна напряглась, чутко ловя чужие шаги, эхом отдающиеся в коридорах ее дома, приближающиеся к ее двери. Открытая дверь заставила ее нервно усмехнуться, глядя на незваного гостя. Медик. Он притащил чертова медика.