Теперь ты довольна?

Белая вата.

Красная вата не лечит солдата.

***

Государство Коноха. Восточный сектор. 4-я мировая. Лагерь. Ночь. 22:25. Погода пасмурная.       Плац залит жёлтым светом прожектора. В воздухе тонкой вуалью висит гарь от недавней атаки. Пахнет сыростью, бензином и безысходностью. Строй. Полсотни пацанов стоят неровно, без вышколки. Перед ними марширует капитан Данзо.       Он зол. Нет. Он в ярости. Лицо перекошено. Вены на лбу вспухли. Губы поджаты. Шаг тяжёлый, резкий. Каждое слово — будто пуля. Каждый выкрик — прилетевший по позициям снаряд. — Нам нужны ветераны, нюхавшие не только порох, а сходившие в ад и, сука, вернувшиеся оттуда! — орёт он, захлёбываясь.       Его ботинки чавкают по размякшей земле. Он идёт вдоль шеренги, как палач. Всматривается в лица. Кривится.       Вдруг резко останавливается. Хватает одного из бойцов за лицо — пацану не больше шестнадцати. Взгляд дерзкого волчонка. — Солдат! Где твоя щетина?! — пальцы врезаются в щёку.       Парень не меняется в лице. Разве что насмешка пляшет в глазах. — Не выросла ещё, капитан Данзо-сама, — спокойно отвечает он.       Данзо презрительно фыркает, отшвыривает его в строй. — Не выросла... Уф... Встать в строй! — рявкает Данзо и, резко развернувшись на пятках, отходит от шеренги. — Это — пушечное мясо! Мне нужны бойцы!       В стороне, стиснув зубы, наблюдает другой офицер. Пытается вмешаться. — Это лучшие...       Данзо взрывается. Под удар попадают все. Шрапнелью задевает каждого. — Сдохнут твои лучшие завтра же. При первом выстреле в штаны наложат.       Он оборачивается к остальным. Становится мягче. Тише. Обреченней. — Свободны, дети.       В строю кто-то не выдерживает. Голос звучит громко, с вызовом: — Капитан Данзо-сама, разрешите перечить! Мы не дети, мы — солдаты. Наша подготовка...       Данзо разворачивается. Снисходительно оглядывает наглеца. И этот щенок без щетины. Лицо еще не потеряло подростковых черт. Несуразный ребенок. Солдат. Смехотворно. — Фамилия! — каркнул Данзо. Но уже без былого накала. Чисто для поддержания статуса. — Наруто Узумаки, капитан Данзо-сама, — представляется боец. В голосе ни капли страха. Ни капли почтения. Только наглость. Отчего его становится жальче.       Данзо осматривает его. Как на нем мешком сидит форма. Полная экипа вполне его перевесит. Капитан переводит взгляд на остальных бойцов. Все как один. Все — дети. — Кто ещё такого мнения — шаг вперёд!       Строй оживает. Дергается. Шевелится, будто пробужденный организм. Пятеро выходят сразу. Без колебаний. Следом — ещё десять. Уже не так решительно. Остальные — переминаются с ноги на ногу, спорят с собой. Не решаются. — Из пятидесяти твоих якобы солдат — тридцать четыре считают себя детьми. Коими, сука, и являются, — рявкает Данзо, не отводя взгляда от офицера Мизуки.       Тот молчит, лицо каменное. Но не бледное. Безразличное. — Капитан Данзо-сама, идёмте поговорим в другом месте, — тихо, но уверенно, будто и нет здесь никакой иерархии. Будто не за судьбы детбатальона сейчас пойдет речь. Но Данзо устал. И плевать хотел уже на все эти формальности. Мир дошёл до точки сингулярности. До абсурда. Его — так точно.       Они отводят метров на двадцать за сгоревший БТР. Бойцы стоят. Не шушукаются. Не смотрят в их сторону. Приказа «вольно» не было. — Дело нескольких недель, а то и дней. Пара удачных атак этих гондонов, и мы в котле, — Данзо говорит вполголоса, но с яростью. — Трёхсотых не вывозят, двухсотых столько, что эпидемия не за горами. А ты предлагаешь мне собственноручно детей на смерть отправить. — Они видели войну, — спокойно говорит Мизуки. — В мультиках своих? По телевизору? — На улицах. С детства. Война идёт не первый год. — Сколько им? — От тринадцати до восемнадцати, — сдаётся Мизуки. — Резерва нет. Никто не хочет идти на ноль, а по нашему направлению... Кого отмажут, кого подкупят. Знаешь, сколько умников себе ноги-руки уже переломали? Хуй где молоток уже купишь. Матери эти в Химачи пикеты и марши устраивают. Фотографии сыновей печатают и ходят, какие мы, военные, плохие, скандируют. Если ещё один взвод двухсотых приедет — головы полетят.       Данзо сжимает челюсти, пальцы хрустят на кулаке. Цедит сквозь зубы: — Так и приедет же... — А кто узнает? — А как же родственники. Мамки те же... — осознание приходит сразу же: — Сироты. У вас вообще там ничего святого не осталось, да? — Как говорится, все средства хороши. Но бойцы натасканы. Взрывов не боятся, крови тоже. Расчленёнка... Они все из Конохи. Там каждый второй так родню свою собирал. Хоронили в тех же лунках от снарядов. И не убегут. Терять им нечего.       Данзо молчит. Приказ отдавать ему, а не Мизуки. Ответвенность только на нём. — Мне тоже это не нравится. На вашем месте я бы тоже... — Ты не на моём месте. — И я рад этому. Но я на своём, и у меня свой приказ. Доставить ребят сюда. Захотят бежать — в спины стрелять не будем. Но, поверьте, они правда готовы.

***

Блиндажи. Позиции "Кровосток". Ночь. 03:46. Погода пасмурная. Морось 0,15 мм/ч.       Угли тлеют в самодельной печке из бочки. Пахнет сыростью, землей, потом, гарью и телами. Несмотря на то, что дышать нечем — холодно. Наруто, как всегда, не спит. Шепчет в темноту: — Саске, а Саске. А ты уже целовался с девчонками?       Тишина. Кто-то похрапывает. Кто-то шепчется. Но Учиха молчит. — Ну Саске, ну скажи, а? Ты ж красавчик, по-любому целовался. Как оно? — Отвали, Узумаки. — Завтра нам, может, помереть придется. Расскажи. Это как с помидорами? — Нет. Отвали. — Нет, это не как с помидорами, или нет — не расскажешь?       Снова тишина. — А секс? — через минуту снова подал голос Наруто. — Узумаки, если сейчас не заткнешься, я тебя сам выебу. Заебал, спи давай. Завтра и так день пиздецкий, — прорычал Саске.       Наруто заскрипел койкой, переворачиваясь на другой бок. — Да чё вы все пессимистичные такие. Киба, вот ты вот с кем-то целовался? В губы.       На этот раз кто-то поддерживает Саске, советуя Наруто если не уснуть, то завалить ебало и дать другим выспаться. Но Киба внезапно без привычного оптимизма в голосе тихо говорит: — Мама целовала.       Теперь уже повисает тяжёлая тишина. Удручающая. Неловкая. Вязкая. Никто не смеётся. Кто-то тихо всхлипывает в подушку. Кто-то просто шмыгает носом. Затем — ещё. И ещё. Плачут почти молча. Как умеют солдаты. Чтобы никто не услышал. Военная тайна.       Наруто замирает всем своим естеством. Чувствует, как всё внимание — на нём. Он, как всегда, крайний. Виноватый. Но он же и не хотел. Это всё Киба.       А Наруто... Его никогда мама не целовала. Ее и не было. Никого не было. И поцелуев тоже. Некогда было. Не до того. А сейчас казалось, что это что-то важное. Нужное.       В темноте, со своей койки, Саске тянется и молча берёт его за руку. Крепко. Почти до боли. Без слов. Но достаточно понятно. Нужно. Необходимо.

***

Блиндажи. Позиция «Кровосток» Сумерки. 04:07. Тревога. Подъём. Погода пасмурная. Осадки в виде мороси. 20 мм/ч Видимость — ниже среднего. Влажность — высокая. Контакт. — ПОДЪЁМ! — Данзо врывается в блиндаж без лишних сюсюканий. — Контакт! Враг в двух километрах, идут массой! Подъём, блядь! На позиции. Бегом!       Блиндаж ожил. Мат, скрип нар, кто-то смачно прикладывается лбом об косяк. Кто-то ещё в одних штанах, кто-то уже натягивает броню. — Шлемы! Снаряга! Патроны с собой — мёртвым они не нужны! — орёт Данзо, смахивая остатки сна с бойцов. — Быстро! Рации включить! Санитары, готовность по нулю!       Небо над позицией рвётся предрассветным серым, ещё не светло, но темно уже не совсем. Морось бьёт по лицу, холод стелется по земле.       Идут по окопам цепочкой. Кто-то пытается шутить. Не выходит. Кто-то вцепился в автомат, как в последнюю надежду.       Сай застёгивает бронежилет, поправляет на Наруто ремни: — Тебе этот размер велик. — Похуй. Больше не меньше.       Киба оглядывается. Видит Данзо. Мрачно улыбается, салютируя командующему: — Идущие на смерть приветствуют тебя! — Отставить шуточки, долбоёб. — бросает Данзо, не отрываясь от фанеры, где он пишет что-то фломастером. Скорее всего — координаты. Или список. Никто не заглядывает.       Наруто пыхтит, стараясь затянуть под себя броню, и усмехается: — Представляешь, с той стороны такие же. Мы им в глотку перегрызть хотим, они нам. И страх у нас один. И цель одна. Все боятся. А делаем вид, что герои. — С хуя ли ты такой философ, а? — Киба уже не хохочет, но звук похожий издаёт. Имитирует. Мимикрирует. Маскирует. — Да просто… не знаю. Понял вдруг. — Не бойся. — Сай бросает взгляд поверх мешков. — Пулям похуй, они не боятся. Чем мы хуже? — Ну да...       По траншее идёт жизнь. Или ее имитация.       Кто-то раскручивает жгуты, кто-то проверяет оружие. В десятый раз.       Кто-то курит. Кто-то молится — не вслух, но так, чтоб точно кто-то там, да услышал. Уже не важно, с какой стороны прислушаются, если смогут помочь. Уберечь. Спасти. Сохранить.       Все молчат. Даже Наруто и Киба. Те смотрят в одну точку, нервно закусывая губы. Саске смотрит на Наруто.       «Ноль-ноль, позиция. Подтверждаю: движение противника. Порядка трёх взводов. Пехота. Плотно. Беспилотник ушёл выше. Контакт — на 10-15 минут."       Данзо опускает рацию. Оборачивается. Всматривается в лицо каждого. Запоминает. И тихо говорит: — Храни вас господь, ребятня.

***

Позиция "Кровосток", линия соприкосновения. Сумерки. 04:37. Обострение ситуации. Противник — пехота с БПЛА-коррекцией. Ночной бой. Видимость — ниже среднего. Влажность — высокая. Осадки в виде мороси. 0,25 мм/ч. Сектор обстрела — 9-12, фланг открыт. Запрос на прикрытие — отклонён.

— Контакт! Контакт, сука! — первым заорал радист, не успев снять наушники. Его сорвало с бруствера ударной волной — мина прилетела на край позиции. — Налево, блять! ФЛАНГ, ФЛАНГ! — Данзо орал, перекрывая лязг и гул. — "Химера", огонь на подавление, "Ястреб", срезать правую "зелёнку"!       Слева хлопки — это свои отрабатывают из РПГ. Вправо ушли пулемётчики, крупнокалиберный пулемёт гремит как будто какой-то демон из преисподней. Какофония звуков смешивается в один сплошной гул. Это уже не просто звуковые волны — это настоящая воплощённая в жизнь тварь, приобретшая уродливое лицо из вспышек и грязи. Провонявшая могильным смрадом, адским порохом и человеческим отчаянным страхом. — Киба, сектор восемь! Держи, мать твою! — Сай срывает с пояса дымовуху, кидает за мешки. — Наруто, помогай Саске, поехали!       Наруто, скользя в жиже, занимает позицию у амбразуры. Глаза щиплет от пота, руки дрожат — но палец на спусковом, лицо в грязи. Но приказ есть приказ. И Саске — есть Саске. — Перезаряжаю! — старается перекричать пулемётную очередь Наруто. — КРОЙКРОЙКРОЙКРОЙ!       Снаряд с характерным свистом вышел из дула. 82-мм. Звук усиливался. Приближается. Недолёт. Зашипело, будто всполошенная змея, а потом — взрыв. Всё. Белый шум. Слух отключен. Контузия.       Осколки прошили песок, срезали верх мешков, Наруто инстинктивно прикрыл голову, но поздно — вспышка боли в боку, под рёбрами, и в бедре, с такой силой, что лучше бы сразу убило. Но нет. Живой. Сознание даже сохранилось.       Вскрик. До срыва связок. До мурашек. До похолодевшей в жилах крови. — АЙ, СУКА! БЛЯДЬ! БЛЯДЬ, Я — ТРЕХСОТЫЙ! — голос рвётся наружу, как внутренности сквозь перетянутую форму. Сливается с болью, сочится ею, травит всё вокруг. Пропитывает поле битвы очередной порцией ужаса.       Рука тут же намокает в крови. Она густая, горячая. Обжигает окоченевшие пальцы. Не прекращает течь. Бок заливает. Убивает. — Саске! — сорвавший голос Наруто уже хрипит в надежде быть услышанным. — Меня зацепило!       Саске слышит. Но он стоит на автомате, переводит огонь, стреляет короткими очередями. Противник лезет, и конца им нет. Бегут по трупам своих же. Слева по рации едва слышное доносится: “второй отрезан, потери — двадцать процентов”. Всё плохо. Думает Саске. Всё хуево. Понимает он, когда видит Наруто. — Сука, Узумаки! — Саске кидается к нему, ползком. Ему страшно от того, что он видит. Он не верит в то, что видит. Он не хочет видеть.       Наруто лежит на спине, рот в крови, руки дрожат и тоже все в темном, смуглое лицо в предрассветной заре теперь выглядит неправильно бледным. В боку — входное отверстие от осколка, рваная рана. Кровь и органы тошнотворно блестят. В бедре ещё одно ранение, выглядит куда хуже. — Живой?! — кричит Саске — Не уверен... Но в ахуе.       Саске рвёт подсумок, достаёт ИПП, закручивает жгут на бедро выше раны. Кровь всё равно сочится, как из пробитой канистры. Саске кривится. Саске понимает происходящее. Саске не принимает действительность. Поэтому он второй рукой в бок пихает гемостатик. Делает инъекцию. Делает, как учили. Делает хоть что-то. — Блядство... Ты в курсе, что ты теперь официально “трёхсотый”? — кривит губы в подобии улыбки Саске. Лишь бы отвлечь. — Да заметил, — усмехается Наруто.       Боль отступает. Становится терпимей. В голове у Наруто шум, но губы пытаются улыбаться. В бреду, но держится. Так уже было. Но сейчас было не так.       Арта на фоне уже бьет реже. Пулеметные очереди в основном с нашей стороны. Только редкие взрывы. Победа? Поражение? Похуй.       Саске морщится, ищет рацию, суетится. Смешной. Наруто смотрит, как Учиха трясущимися руками прижимает рацию практически к губам. Наруто насмотреться не может. — Пёс! Запрос на медэвак! У нас тяжёлый трёхсотый, осколочное в живот! Это... Это Лис.       Он шепчет «пожалуйста» уже не в рацию. Но та ему отвечает, будто слышит. — Запрос уже в работе! — раздражённо шипит она. Видимо слишком частый запрос. Затем голос успокаивается. — Но “птичка” будет через минут десять минимум. Ждем отмашку. Тяните как можете.       Десять минут в аду. Саске смотрит на Наруто. Прикидывает что-то в голове. Смотрит на раны. Вытаскивает новый шприц с морфином. Обрезает ремень и фиксирует. Кидает ещё один жгут. Маты срываются сами. Всё красное. — Я ноги не чувствую, — слишком спокойно говорит Наруто. — пошевелить не могу. Они есть вообще? — Есть.       Огонь на позиции уменьшается — либо лезут, либо отходят. Либо уже вообще некому вести огонь. Где-то рядом гремит взрыв. Но уже будто в другом мире. Мозг не работает. Работают рефлексы. Прикрыть Наруто собой. От летящей в окоп земли, камней, травы. От вони гари. От смерти. От мира. От войны. Саске нависает над ним. Он чувствует, как наруто обнимает его. Или отталкивает.       В небе гул вертушки. Где-то подло далеко, но издевательски близко. Внушает надежду. Медэвак летит забирать мясо, пока ещё тёплое. Или, если не наша...       Наруто пытается отползти, но Саске тут же прижимает его обратно к грязной влажной земле. — Не дергайся, так больше крови потеряешь только! — Сука, — челюсть дрожит. Голос незнакомый. — Холодно. Всё? — Еще осталось перевязать. Прижми тут. Вертушка вон уже... — Да ты это... Не трать зазря, ок? — Много ты понимаешь, придурок. — Я ног не чувствую, Саске. И холодно, — глухо смеется Наруто. А на фоне еще один взрыв. — Саске... Саске, ты не уходи пока, ладно? Я скажу когда. Договор? — Не трать силы на пиздеж твой ненужный. Сейчас мэедэвак будет. Наши прикрывают. Они знают, что тут трехсотых дохуя. — Не пиздеж, а последние слова, вообще-то. Больше уважения к... — Наруто запнулся, будто слово не хочет выговариваться. — К мертвым.       Саске меняется в лице. Бледнеет. Осознает. Принимает. Ломается изнутри. — Ну чё ты, не кисни, — улыбается Наруто. — Думаешь... всё? — Стал бы я о таком врать. Были б шансы, брыкался, сам знаешь. Но... — А стелишь-то как складно. Будто вовсе не подыхаешь, — горько усмехается Саске. — Дык шок, да и вколол ты мне вон сколько всего. Йо, Саске, думаешь, я красивый? — Нет, — сразу отвечает Саске. Затем выдыхает, сдаётся. Не время для злоебучего характера. — Да. Да, блядь. Очень. И необычный. Яркий такой. Безумно красивый. Как лето. Как солнце. — Вот стоило мне подохнуть, чтоб признание из тебя выбить, — смех получается булькающим. Голос звучит привычно, но уже отдаёт гибельной слабостью. — Ты тоже красивый. Красивше Сакуры. Да вообще всех девчонок. Я так-то запал на тебя сразу. Я не из этих, ты... — Помолчи, — Саске стирает с уголка губ Наруто выступившую кровь. — Минуту помолчи. И глаза закрой. Но потом открой, ладно?       Мягкое касание губ. Сначала едва уловимое, легкое, неловкое. Затем осмелевшее, не то страстным желанием движимое, не то горклым отчаянием. Но всё равно настоящее. Губы в губы, поцелуй. Взаправдашный. Взрослый. Потому что Саске протолкнул свой язык в рот Наруто, и тот неумело, неловко, но не менее активно отвечает. Пускай челюсть его дрожит от разрастающегося холода по телу, а слюна перемешалась с кровью. Это его поцелуй. Первый. Заслуженный. Вымученный. И глаза он не закрыл, ведь боится. Боится, что не сдержит обещание и не откроет уже. Боится пропустить что-то важное, что-то помимо собственной смерти. — Теперь ты знаешь, что такое поцелуй. Выживи — покажу, что такое секс. Окей? — Хитрый лис. Теперь я обязан выжить, да? — мягко улыбается Наруто. От чего-то Саске хочется думать, что счастливо. — И я тоже. Мы оба выживем. А теперь дай я тебя дальше перемотаю. Блять, Наруто, че ты не держал, я ж просил. Сука, ничего тебе доверить нельзя. — Я, знаешь, и не хочу... умирать. — Так и не умрёшь. Сейчас подкреп будет, их гасить начнут, да вытащим тебя. А там и подлатают. У тебя вон кровь не редкая, быстро найдется. А ноги, так и хуй с ними. На колесах погоняешь. Да и по-любому какая-то будет реабилитация. Поставим на ноги. Там от государства знаешь какие выплаты идут. Да я еще своё жалование подкину. Будешь ходить. И бегать будешь. И жить будем. Вместе будем. Вот если б ты только не умер, сука, — дрожащий голос срывается на всхлип. Будто вовсе надломился. — Если б ты сейчас не умер, у нас могло бы что-то получиться. Сука… — слово переливается в надрывный вой в грудь Наруто и глушится в пропитанной пылью одежде.

***

Я солдат,

Недоношенный ребёнок войны.

Я солдат.

Мама, залечи мои раны.

Я солдат.

Я солдат забытой богом страны.

Я герой.

Скажите мне, какого романа.

Я солдат

И я знаю своё дело.

Моё дело — стрелять.

Чтобы пуля попала в тело врага.

Эта рагга для тебя, мама-война,

Теперь ты довольна?