вне графика

      Иваизуми и рад был бы сказать, что после нескольких лет жизни в Калифорнии и тесной работы с испаноговорящими коллегами чувствует себя в Аргентине как рыба в воде. Только вот проблема в том, что испанский там и испанский здесь – примерно такие же дальние родственники, как кантонский и мандаринский варианты китайского. Словом, в такси до аэропорта ему пришлось объясняться отчасти на английском, а отчасти на пальцах.       После пятнадцати часов в пути все, чего ему по-настоящему хотелось, это упасть лицом в подушку, но чутье подсказывало, что с этим придется подождать до вечера, не зря же сам выбрал рейс с приземлением утром по местному. Перерыв между окончанием клубного сезона, который Иваизуми вот уже второй год проводит с командой клуба Лонг Бич, и началом международного, на который его снова вызвали поработать с родной сборной, составил в этом году всего три недели. И Иваизуми был намерен использовать это время с пользой.       Такси высадило его напротив здания, чей фасад Иваизуми при первом знакомстве рассматривал часами. Это была старая четырехэтажная постройка на юге города, выкрашенная в голубой цвет под стать флагам, украшавшим вход в антикварную лавку на первом этаже. Лепнина, обрамляющая лицевую сторону здания, напоминала об античности, хоть и была родом годов из тридцатых прошлого века. Глазами Иваизуми сразу нашел тот самый балкон, сидя на котором он полтора года назад слушал пестрый говор туристов. Ставни были закрыты, как и подобает в такую жару. Чувствуя, как по спине уже скатывается капелька пота, Иваизуми перекинул сумку с ручной кладью из правой руки в левую.       Нырнув в арку, он попал во внутренний дворик. Рядом с узкой двустворчатой входной дверью белел звонок. Это да еще консьерж – вот и все система безопасности. Дождавшись, пока дверь отопрут, он юркнул внутрь. Ручка двери еще не успела нагреться, потому что в первой половине дня солнце было на другой стороне дома. Благо на этот раз Иваизуми не пришлось изъясняться с сидящим внутри в своей будке дедушкой на ломаном испанском, достаточно было назвать номер квартиры и свою фамилию, которая вот уже три года была внесена в список гостей на постоянной основе.       Пока покрытая пигментными пятнами рука листала журнал с информацией, Иваизуми невольно содрогнулся от воспоминания о том, как тогда, три года назад, дедушка, услышав его далекий от принятого здесь кастильского диалекта неловкий испанский, не только сделал вид, что не понимает его, но и убедился, что Иваизуми-то точно понял, какими словами его назвали.       Получив наконец заветный кивок, пропускающий его дальше, Иваизуми устало улыбнулся и направился к широкой каменной лестнице. Витиеватые перила под подушечками пальцев приятно щекотали кожу, почти так же дразняще, как предвкушение – обратную сторону грудной клетки. Поднявшись на третий этаж, он остановился. Здесь, в квартире прямо напротив лестницы, кажется, жила местная художница. Проход ее входной двери был украшен складывающимися в замысловатый узор осколками битого стекла. Иваизуми проводил этот всплеск цвета взглядом, но позвонил в другую дверь, куда более безликую для любого, кто не является Иваизуми Хаджиме.       Что же касается его, однажды он бы хотел назвать это место и своим домом тоже.       – Ива? – удивленное лицо Ойкавы появилось в узком проеме между приоткрытой дверью и косяком. Перед ним маячила цепочка безопасности, которую Ойкава пока не торопился снять. – Ты как тут оказался?       – Самолетом, – Иваизуми не сдержал усмешки, которая даже спустя год сорвалась с его губ так, как будто они с Ойкавой вовсе и не расставались в аэропорту Буэнос Айреса. – Это если коротко.       В ответ на это дверь наконец захлопнулась, только чтобы мгновение спустя распахнуться почти ему в лицо. Если бы не рефлексы, досталось бы неслабо.       – Так вот зачем ты спрашивал, у кого какие планы до конца месяца. Я думал, ты хотел выпить с ребятами, когда вернешься в Японию.       – Для такого у нас есть отдельный чат, без лиц, лишенных гражданства. – Позволив Ойкаве забрать сумку, он наконец переступил порог и втянул воздух ноздрями в странном порыве сравнить, поменялся ли запах в квартире его лучшего друга. Если бы он только помнил, чем тут пахло в прошлый раз. – Я не помешал?       – Брось, – махнул рукой Ойкава, и Иваизуми повернулся закрыть дверь на замок. Он тут был капризный, но и у Иваизуми терпения было столько, что Ушиджима позавидовал бы. Потратив на борьбу пару мгновений, он принялся расшнуровывать кроссовки. Ойкава следил за его движениями из прохода в гостиную. На нем были его любимые спортивные штаны, которые Иваизуми привозил ему из Нью-Йорка во время учебы в универе, и какая-то растянутая футболка. И вот разве не жарко? – Ты надолго? – поинтересовался Ойкава, когда Иваизуми выпрямился, вытерев попутно пот со лба.       – Улетаю во вторник вечером.       – Значит, два с половиной дня. Рехнулся ты, что ли, столько лететь ради этого? – Его улыбка потянула за те самые ниточки в душе, которые Иваизуми уже давно научился распознавать как его собственные, Ойкавы, с учетом того что кроме него, никто к ним так прикоснуться и не смог.       – Если дашь мне сходить в душ, я тебе в деталях изложу процесс размышлений, стоящий за этим решением.       – Да я и так тебя насквозь вижу, Ива-чан, – небрежно бросив старое прозвище на пол между ними, Ойкава покачал головой, позволяя волосам упасть на лоб. У Иваизуми под кожей что-то забурлило, но тут же улеглось. – Пойдем, выдам тебе полотенце. Тебе повезло, что я вчера день стирки устроил.       Строго говоря, в этой квартире Ойкава поселился не так уж давно, только после того как завершил процесс с получением аргентинского гражданства. Иваизуми сперва не мог взять в толк, зачем покупать квартиру в таком туристическом и шумном районе, а потом осознал, что годы порознь чуть не лишили его умения мыслить так, как мыслил Ойкава. По его логике, район, конечно, был не шумным, а живым, а туристы давали возможность время от времени притворяться другим человеком, делая вид, что и сам тут только проездом. Ну а красивая архитектура – это бонусом.       Оказалось, что с предыдущего его визита в квартире Ойкавы почти ничего не изменилось. Оно и понятно, он проводил здесь далеко не так много времени, как она того заслуживала. Тут было всего две жилые комнаты, больше одному человеку и не надо, и в каждой непременно лежало по одному мячу Микаса. В гостиной на полке стояла пара обрамленных фотографий, одна с командой из старшей школы, одна – с его первой профессиональной, одна – с нынешней. В спальне тоже висела одна фотография, но на нее Иваизуми смотрел гораздо чаще прочих, ведь ее близнец украшал его собственный рабочий стол.       После душа он нашел Ойкаву на крохотной кухне сидящим за столом. Одна нога на стуле, другая, та, на которую он всякий раз, выходя на поле, надевал белый компрессионный наколенник, на полу. Комнату заливал свет солнца, именно отсюда можно было выйти на небольшой балкон, и по высоким потолкам скакали зайчики от экрана телефона Ойкавы.       – Отправил в чат фотку твоего экрана блокировки на фоне моего гарнитура, но, кажется, все уже легли спать. Жду не дождусь, когда проснутся и ужаснутся твоей тупости.       – Заткнись, а. – Он бы пнул стул Ойкавы, да только у него на кухне стояли чертовы пуфики, об которые легче легкого было палец сломать. Зато, говорит, сидеть мягко. Иваизуми, увидев их впервые, спросил, как давно у Ойкавы геморрой и почему он ничего не рассказывал, так тот весь мозг потом ему вынес. – Подвинься лучше.       – Эй, на этом пуфике место только на одного, вон там второй, давай.       Иваизуми его возражения были все равно что бальзам на душу. Подставив второй пуфик впритык к первому, он опустился словно на облако, ощущая жар от тела Ойкавы вдоль всей верхней половины тела.       – Разве не тебе тут было жарко? – поерзав, Ойкава ткнул его в бок, и Иваизуми воспользовался его увлеченностью, чтобы как следует встряхнуть влажными после душа волосами. Возмущенно вскрикнув, Ойкава попытался прикрыться руками, да только толку-то, когда Иваизуми вот он, прямо рядом с ним. – Господи, в собственном доме издеваются. Ты для этого приехал?       – А для чего ж еще?       – Ну все, перестань уже! Тебя вообще, что ли, не учили, что после душа надо волосы вытирать?       – Иногда можно сделать исключение.       – Я тебя точно когда-нибудь исключу из числа моих гостей, Хаджиме, вот увидишь, – забрюзжал он, хотя в случае Ойкавы его голос звучал слишком высоко от раздражения для того, чтобы это звалось брюзжанием в привычном понимании этого слова. И все-таки, только услышав от него нечто подобное, Иваизуми мог наконец расслабиться. Он правда приехал.       Время до захода солнца прошло за жалобами Ойкавы о том, как молодняк из его команды порой совершенно не видит разницы между дружеским подшучиванием и панибратством. Иваизуми слушал его тираду вполуха да то и дело хмыкал, гадая, когда это он перерос свою идиотскую боязнь делиться наболевшим в такой открытой форме. Зато смотрел Иваизуми во все глаза. Ему на этих двух с половиной днях все-таки еще бог знает сколько жить, хоть они и увидятся на Лиге Наций уже по ходу третьей недели. Только вот там поговорить толком не даст загруженный график и давление турнира вместе с сотнями камер, так что и на это слишком много надежд он не возлагал.       – Вот вроде десять лет уже тут живешь, а как снобом был, так и остался, – наконец вставил Иваизуми, взглядом буравя спину Ойкавы. Кажется, тот отвернулся сварить Иваизуми кофе, заметив что-то вполголоса про его вялость и безучастие.       Как и ожидалось, в ответ на выпад Ойкава вспыхнул подобно дымовой шашке.       – При чем тут это, Хаджиме? Я про банальное уважение говорю, мне эти "семпай" и прочее уже давно до лампочки. Я не виноват, что так молодо выгляжу и из-за этого вчерашние студенты думают, что мы с ними на одной волне. Какая-то субординация же должна присутствовать. Да, я не капитан, но и забываться тоже не стоит.       Иваизуми было открыл рот, чтобы вслух огласить диагноз в виде уязвленного эго и раздувшегося самолюбия, но Ойкава уже поставил перед ним его кружку и тем самым лишил всяких хоть отдаленно достойных озвучивания мыслей. Если он не ошибался – а он не ошибался, – то эта кружка тут появилась первее, чем вторая тарелка или даже нормальная, не убивающая все живое сковородка. На ней была убогая печать, и куплена она была Ойкавой за полтора доллара в сувенирном магазине рядом с тогдашним жилым комплексом Иваизуми.       – Вот, например, в том месяце, нас заселили в один номер, так я двое суток был "чуваком". Это я еще молчу о тех случаях, когда они в раздевалке начинают советы в личной жизни раздавать.       Хмыкнув, он даже отвлекается от созерцания кружки с изображением атакующего свою жертву орла на фоне американского флага, которую он бы с удовольствием приводил в пример для иллюстрации юмора Ойкавы, если бы только он был из тех людей, кому задают подобные вопросы.       – Советы в личной жизни? Они хоть знают, с кем разговаривают? Ты им расскажи ту историю, когда тебя бросили из-за твоей одержимости волейболом, и им сразу все станет понятно.       – А сам-то, можно подумать, сильно лучше меня.       По-хорошему, его взгляд должен был метать молнии, но вся настоящая, искренняя и пугающая людей вокруг злость друг на друга осталась далеко позади, не выдержав тысяч километров. На ее месте Иваизуми увидел только тень досады на давно прожитую ситуацию и выпяченную напоказ провокацию. Впрочем, такие неуклюжие попытки вывести его из себя Иваизуми перестали задевать добрый десяток лет назад.       – Да, тут мы с тобой как никогда похожи, – лишь признал он. В чем толк отрицать, после того как пролетел океан ради того, чтобы выпить кофе из глупой кружки с орлом.       Какое-то время взгляд Ойкавы еще блуждал по его лицу, потом Ойкава молча встал и принялся убирать тарелки со стола. Обед затянулся и плавно перетек в ранний ужин, а теперь уже и бутылочку игристого открыть было бы не зазорно, будь они кем угодно, а не профессиональным спортсменом и спортивным тренером.       – Помочь? – Иваизуми привстал со своего места, и Ойкава тут же сделал шаг в сторону, освобождая место рядом с собой. Он бы мог, конечно, сказать, что Иваизуми на правах гостя освобождается от мытья посуды, но Иваизуми был рад, что он этого не сделал. Меньше всего ему хотелось сейчас думать о том, что у него с собой одежды ровно на три дня, а в кармане сумки вместе с паспортом лежит билет на самолет до Лос-Анджелеса.       Перед раковиной было тесно, и ткань штанов Ойкавы то и дело осторожно щекотала бедра Иваизуми. Он вынужден был надеть шорты, и теперь не мог определиться, хорошее это было решение или нет. Пока его пальцы машинально насухо вытирали посуду, Иваизуми внимательно оценивал состояние кухни. Оказывается, Ойкава наконец-то разорился на покупку рисоварки, которая теперь подглядывала за ними из своего угла на короткой столешнице. То-то Иваизуми заметил, что в чате Ойкава стал реже выражать свою тоску по домашней кухне. Зная его, купил первую попавшуюся, а потом не мог разобраться, как она включается.       Кроме рисоварки в глаза бросалось еще отсутствие тюля в балконном проеме, но это Иваизуми быстро связал с упомянутой днем стиркой. Через открытое окно внутрь пробиралась прохлада вечернего бриза, от которой по липким от пота лопаткам так и норовили побежать мурашки. Выключив воду, Ойкава на мгновение замер с поднятыми над раковиной руками, и Иваизуми не без улыбки понял, что он так и не завел привычки держать на кухне хотя бы два полотенца одновременно.       – Оно все мокрое, – предупредил он, вручая ему то, которым вытирал посуду, и Ойкава, сморщившись, скрылся в ванной.       Вечером, перед тем как наконец выйти подышать свежим воздухом на балкон, Ойкава настоял на том, чтобы вернуть тюль на место. Из-за высоких потолков даже ему пришлось встать на стул, чтобы дотянуться до гардины, так что Иваизуми остался стоять поблизости. Привычка страховать всех и везде вынудила положить ладонь на поясницу, и Ойкава, видимо, и правда видя его насквозь, бросил на него говорящий взгляд из-под приподнятых бровей.       – Вешай давай. – Иваизуми для убедительности еще ткнул его куда-то в бедро, чтобы не зевал.       – Вешаю, вешаю.       Балкон был крохотный, на него даже кресло толком не поставишь, все равно сидеть неудобно будет, так что они просто облокотились на белую балюстраду, еще не касаясь плечами, но и не по-настоящему порознь. У здания напротив как раз выставили столики, что-то вроде летней веранды, открывавшейся только после заката, так что до ушей то и дело долетали обрывки фраз незнакомцев. За одним из столиков Иваизуми заметил пожилую пару, полностью поглощенную каждый своими делами. Женщина, ее загорелая кожа напоминала обмакнутый в мед грецкий орех, листала газету, пока мужчина делал заметки в своей записной книжке. Свободной рукой он умудрялся обмахивать их обоих веером, и, когда женщина опустила голову ему на плечо, Иваизуми отвернулся, чтобы не подглядывать.       Порыв ветра принес с собой запах свежих цветов. Видимо, где-то неподалеку стояла лавочка, их тут таких, должно быть, много. Иваизуми, кажется, даже несколько видел по пути из аэропорта. Букеты были красочные, на любой вкус, и, хоть Иваизуми в этом ничего и не понимал, вдруг подумал, что квартире Ойкавы пошло бы парочку таких ярких акцентов. Казалось, все в этом городе тяготело выделиться, заявить о себе на весь мир, поэтому, наверное, не было ничего удивительного, что и сам Ойкава тут был как дома.       – Тут иногда в соседнем районе по вечерам играют живую музыку, хочешь сходить?       – Хочешь потанцевать? – Улыбка заиграла на его губах при виде того, как Ойкава рассеянно приобнял себя за плечи. Его взгляд блуждал где-то в дали, задумчивый, ищущий.       – Я хочу мороженое, вот что, – наконец выдал он и, не дожидаясь реакции Иваизуми, нырнул под тюлем обратно в квартиру. – Ты идешь?       Асфальт под подошвами кроссовок источал летний зной. При ходьбе их руки время от времени стукались, потому что Иваизуми настоял на том, чтобы Ойкава не отходил слишком далеко. Обилие звуков и неразборчивой речи заставляло его оглядываться по сторонам, и в таком хаосе было страшно легко потерять друг друга.       – Сюда.       С виду место совсем не походило на магазин или кафе. Окна были занавешены бамбуковыми шторами, а на распахнутой входной двери висело покрывало, видимо, тоже призванное защищать от прямых солнечных лучей. Как и многие дома, этот был украшен живой растительностью. К горящему светильнику уже собирались мушки и светлячки.       Внутри кроме них двоих оказалась только молодая женщина, с которой Ойкава тут же принялся разговаривать на том самом варианте испанского, от которого у Иваизуми немного трескалась картина мира. Хотя, возможно, дело было не в том, что он не понимал многих слов, и даже не в том, что лишь смутно угадывал значение других, чей звуковой облик внезапно искажался в сравнении с привычным вариантом. Пожалуй, на самом деле виной этому странному разрыву шаблона было то, как эти слова звучали из уст Ойкавы, прыгающие как йо-йо из детства.       Женщина пару раз бросила на него заинтересованный взгляд, но Ойкава что-то сказал ей, и она, растерянно кивнув, сделала вид, что его тут нет.       – ...pareja? – расслышал Иваизуми напоследок, прежде чем выйти на улицу. Желания быть третьим лишним у него не было никакого, а если женщина еще и только что спросила, есть ли у него партнер, Иваизуми точно лучше уйти, как бы невежливо это ни выглядело.       Мимо кто-то проехал на скутере, и Иваизуми, проводив бампер взглядом, попытался стряхнуть с себя налипшую на него тоску. Уж где-где, а посреди улицы, пахнущей фруктами и свободой, такое испытывать просто глупо. Впрочем, Ойкава привел их в небольшой закуток на перекрестке двух улиц, так что здесь было намного тише, чем там, откуда они пришли.       Движение в окне одного из домов привлекло взгляд, и Иваизуми украдкой поднял глаза на девушку, развешивающую белье на балконе. Смахнув кудрявую прядь волос с лица, она ненадолго нагнулась, потом с чувством встряхнула простынь и натренированным движением повесила на веревку.       К счастью, Ойкава вышел до того, как девушка бы заметила его взгляд.       – Держи, – сказал он, протягивая стаканчик с джелато. – Шоколадное.       Они отправились в обратный путь, и Иваизуми все-таки решил спросить:       – Кто это был?       – Наталия. Она делает домашнее мороженое, мы случайно познакомились пару лет назад.       – И о чем вы с ней разговаривали?       Причмокивания Ойкавы, когда он облизывал ложку, почти тонули в окружавших их звуках. Внезапно дойдя до крайней точки своего кипения, Иваизуми вперился взглядом в его профиль, но Ойкава продолжил бессовестно молчать.       – Да так, – наконец протянул он, улыбаясь. – О том о сем.       – Понятно.       – Да ладно тебе, Хаджиме, не дуйся. Или хотя бы подержи мое мороженое, пока я телефон достану, чтобы сфоткать.       К великому сожалению, от оплеухи Ойкава легко увернулся.       Когда они вернулись, их встретила другая консьержка, которую Иваизуми прежде не видел. Женщина разгадывала кроссворд, и, видимо, уточнила, знает ли Ойкава, о каком слове идет речь, на что тот глупо улыбнулся и, извинившись, покачал головой. Подушечки его пальцев были слегка холодными из-за стаканчика с джелато, когда он, обхватив запястье Иваизуми, потащил его наверх.       Воздух в квартире успел остыть, но Иваизуми все равно спросил, не догадался ли Ойкава купить вентилятор.       – Нет, но ты можешь спать голышом, я не против.       Из-за разницы во времени Иваизуми не то чтобы сильно клонило в сон, но для Ойкавы соблюдать режим было частью работы, так что насильно удерживать его он тоже не собирался.       Как и всегда, Ойкава постелил ему на диване в гостиной, снабдив ко всему прочему футболкой с надписью я люблю Буэнос Айрес, глядя на которую Иваизуми не удержался от того, чтобы швырнуть ему ее обратно, предварительно как следует прицелившись в лицо.       – Ну вот, а я думал, мы уже прошли ту фазу, где ты ревнуешь меня к городу.       Тогда Иваизуми оставил эту шутку без ответа, но теперь, лежа в полумраке и слушая отголоски бурной жизни, не мог не усмехнуться. Как ему перестать ревновать, если эта чертова страна сделала то, чего он не смог. Заставила Ойкаву остаться.       Самая большая комната в квартире представляла из себя нечто среднее между гостиной и офисом. Стоящий в углу стол был занят компьютером Ойкавы (здесь он смотрел волейбольные матчи), его календарем (тут отмечал даты начала соревнований и важные перелеты), а еще парой книжек (читать посоветовал психолог для эмоциональной разгрузки). Пока Ойкава заправлял простыни, Иваизуми пролистал одну из книг, обнаружив на полях бессвязные пометки, рожицы и вопросительные знаки. В школе Ойкава не любил таким заниматься, ему подавай что-то с ощутимым результатом, что-то, глубоко пустившее корни в реальность. Теперь, видимо, что-то изменилось.       – Если станет сильно жарко, в холодильнике есть лед, можешь сделать чай или просто воду налить. В следующем году, может, установлю кондиционер, если руки дойдут, – сказал Ойкава тогда, где-то часа два назад, и вышел, оставив Иваизуми наедине с полками, полнившимися его вещами. Рядом со столом на полу лежала его сумка, из которой Иваизуми достал зарядку, чтобы поставить телефон, к которому за сегодня почти не притронулся.       Перевернувшись на бок, он разблокировал экран. Уже зарядился. В Токио как раз разгар дня, так что на экран сразу выпал ряд уведомлений, один взгляд на которые придавил Иваизуми к полу.       Вытянув руку, он почувствовал под рукой шероховатость ковра, который достался Ойкаве от предыдущий хозяев. Свесившись вот так, можно было видеть рыжего кота в окне соседнего дома, устроившегося вальяжно на карнизе. Они смотрели друг на друга какое-то время, и за эти несколько минут Иваизуми вдруг осознал, до чего легко в этом городе было просто быть. Или весь фокус в том, чтобы приезжать сюда на три дня в году?       Намучившись, он решительно сел, затем решительно встал и, наконец, решительно подошел к стеллажу Ойкавы. Тут было полно каких-то мелочей, в том числе пара-тройка журналов с его собственным лицом на обложке. Самовлюбленный кретин, подумал Иваизуми, открывая один из них. Казалось, прежде его никто и не трогал, только вот Иваизуми знал, что это не так. Будучи здесь, он частенько рылся по полкам Ойкавы в поисках чего-то, о чем потом можно было бы периодически вспоминать в перерывах между постоянной бешеной спешкой, в которую его жизнь превратилась лет пять назад. Вот и сейчас, стоял и рассматривал чужие подарки Ойкаве, которые составляли добрую треть всего, чем он владел.       На одной из полок нашлась старая засвеченная фотография из фотобудки, на которой они втроем с Макки и Маттсуном сговорились состроить Ойкаве рога. Там же, чуть потертая от времени, была спрятана открытка с автографом Такаши Утсуи, который Иваизуми взял для Ойкавы при той первой встрече в Ирвайне. Тогда он, конечно, хотел так позлить Ойкаву, раззадорить его на большее. Теперь же он смотрел на надпись, сделанную явно рукой Тоору, и видел лишь мальчишескую влюбленность.       от Х.       Ну и глупость же.       Когда он проснулся, солнце было уже в зените. Дверь была приоткрыта, видимо, Ойкава заглядывал убедиться, что от жары Иваизуми еще не испарился. Между тем на рабочем столе его ждала уже еле прохладная чашка кофе и бутерброды со сладкой пастой, про которую Ойкава когда-то устроил ему целую лекцию. Это было что-то вроде сгущенного молока, только еще слаще, и он ее просто обожал.       Впрочем, голод пока еще спал, так что Иваизуми первым делом отправился умыться. Спросонья тяжело было даже просто переставлять ноги, из-за чего на обратном пути он, запнувшись, чуть было не опрокинул несчастный робот-пылесос. Так вот откуда это жужжание.       Из спальни донесся голос Ойкавы:       – Хаджиме, ты?       – Нет, ты. – Раздраженно чертыхнувшись, он аккуратно переступил через робота. – Чего тебе?       – Подойди, хочу с тобой посоветоваться.       – Сейчас. – Сперва нужно захватить кофе.       Лежа на животе, Ойкава сосредоточенно изучал что-то в телефоне и даже не сразу заметил, что Иваизуми остановился в проеме. На нем была только футболка, из-под края которой выглядывала светлая полоска белья. Делая глоток, Иваизуми исподлобья проводил ее взглядом.       – Доброе утро, – в конце концов обратил на него внимание Ойкава, и Иваизуми воспринял это как разрешение войти.       – Доброе. Что там у тебя? Составляешь новый план тренировок на каникулы?       – Что? Нет, план, но не тот. Скажи, у тебя есть что-нибудь, что можно надеть в театр?       Сев рядом с Ойкавой на кровать, Иваизуми встретился с собственным нахмурившимся отражением в зеркале.       – В какой еще театр?       – На завтра еще есть билеты на какую-то оперу, – он задумчиво надул щеки, его пальцы все так же летали по экрану. – Хотя, наверное, это слишком. Как насчет прогулки по японскому саду? Это в Палермо, мы за полчаса доберемся.       – Прогулка в такую жару? – Иваизуми скептически серпнул из кружки, в ответ на что Ойкава энергично закивал головой.       – Да, не лучшая идея, тем более что сегодня будет еще жарче, чем вчера.       Иваизуми недолго рассматривал беспокойные движения его губ, как он пару раз порывался сказать что-то, потом, словно передумав, вновь закрывал рот. Ему хотелось спросил, с каких пор они строят какие-то планы, и, подумав, именно это и сделал.       – Тоору, к чему все это? – спросил он, краем глаза заметив, как рука Ойкавы невинно исчезла под подолом футболки, чтобы поправить белье.       – Я просто пытаюсь сделать так, чтобы тебе не было скучно. Или ты прилетел на другой континент, чтобы прозябать в моей квартире?       Было в его голосе что-то, от чего Иваизуми захотелось его стукнуть, встряхнуть за грудки. Может, уложить на лопатки и посмотреть, как он тогда заговорит, что будет делать, когда Иваизуми нависнет над ним и не отпустит по первой же просьбе.       Вместо этого он лишь бесхитростно напомнил:       – Я прилетел, чтобы тебя увидеть. А чем я при этом занят, мне без разницы.       В сущности, это все равно, что уложить Ойкаву на лопатки.       Словно уловив проскользнувшую в голове Иваизуми аллегорию, он и впрямь перевернулся на спину, отложив телефон и закинув руки за голову. Иваизуми ожидал, что он сейчас что-нибудь скажет, но Ойкава только задумчиво уставился не то в потолок, не то в окно, и Иваизуми пришлось дать ему минуту на размышления.       В университете он проходил курс по базовой психологии спортсмена, и во многих паттернах, которые профессор характеризовал как "разрушительные" или "неоптимальные" видел частичку Ойкавы. И себя, конечно, тоже, что тут лукавить. Многое из того, как он вел себя, Иваизуми понимал и годы напролет позволял ему делать. Он ведь тоже хотел чего-то добиться, поэтому все жертвы старался делить пятьдесят на пятьдесят. Трудолюбие и преданность делу не были чужды и ему, совсем нет, просто иногда...       Иногда ему хотелось забронировать билеты меньше, чем за сутки до вылета, и сесть в самолет, чтобы провести пятнадцать часов в воздухе, а потом приземлиться бог знает где и на пару дней притвориться, что все жертвы давно принесены, а впереди ждет только неисчерпаемый запас глупых шуток.       За то, время, что Ойкава думал, Иваизуми успел проголодаться. А еще заметить, что оба волейбольных мяча вдруг оказались в ныне открытом шкафу с одеждой.       – В следующем году я, скорее всего, буду делать операцию, – начал Ойкава, все так же лежа на спине. Его ноги свисали, и Иваизуми невольно очертил взглядом упругие мышцы.       – Опять на колене? – уточнил он, потому что, в отличие от Ойкавы, это его работа, следить за состоянием своих игроков.       – Да. Скорее всего, в Америке. – Табуны мурашек пронеслись по коже Ойкавы там, где его касался взгляд Иваизуми. В юношестве его легко было защекотать до слез, но теперь, должно быть, все совсем по-другому.       Или все-такие нет, спросил он его безмолвно, и Ойкава шумно втянул носом воздух.       – До тех пор делай что хочешь, – произнес он ультимативно, – но как только я снова смогу ходить, я свожу тебя на чертово свидание в чертов музей или куда там принято.       Иваизуми не смог не хмыкнуть. Из каких-то привычек вырасти, видимо, просто невозможно.       – А день, когда ты меня поцелуешь, у тебя, наверное, в календаре запланирован? До какого года мне пролистать, чтобы увидеть?       – Ой, пошел ты, а.       Ойкава попытался дотянуться до него ступней, но у него не получилось, он только вывернулся под неловким углом, заставляя Иваизуми рассеянно отметить гибкость его суставов.       – Напоминалку поставь хотя бы, а то пропустишь, а мне потом еще десять лет жди.       В ответ на выпад Ойкава пару мгновений буравил его взглядом, как будто решая, принимать вызов или нет, но в конце концов сделал то, что умеет лучше всего.       Безраздельно отдался делу.       На языке было сладко, потому что, разумеется, Ойкава завтракал теми же бутербродами, что сделал ему. Иваизуми окружила духота его собственных чувств, лишая способности как следует кооперировать и отвечать на дурманящие прикосновения. Казалось, жара-таки свела его с ума или стала причиной причудливого сна, от которого Иваизуми должен вот-вот проснуться, хотя бы и потому, что близость их с Ойкавой тел явно заставила подскочить одновременно и температуру тела, и давление.       Оторвавшись от его губ, Ойкава машинально погладил его по затылку. Их дыхание, одно на двоих, стукалось об их лица, опадая очередным доказательством того, что долгое ожидание стократно усиливает любое чувство.       – Теперь доволен?       – Почти, – он сам не знал, собирался ли пошутить или всерьез спросить, но все равно доверился инстинкту. – Выйдешь за меня?       Ойкава не то икнул, не то подавился слюной. Отстранившись, заглянул ему в глаза.       – Ты имеешь в виду когда-нибудь или прямо сейчас?       Иваизуми лишь пожал плечами. Наверное, его тело решило, что, раз дошло до поцелуя, он, должно быть, и так умирает, а значит, можно нести любой бред. Желательно такой, который обеспечит ему счастливые последние минуты.       – Спроси меня после олимпиады в Эл-Эй, договорились?       Прикинув, Иваизуми кивнул. Еще три года он точно может подождать.