То, что проще показать

      Как оказалось, кинотеатр стал для Лиама довольно увлекательным местом, новым и неизведанным. На вечерний сеанс он решился сам, так как услышал по телевизору рекламу нового фильма. На самом деле, больше ему хотелось быть снова в обществе, в массе людей, не отдельным, как на забытом всеми острове, в темноте, в неведенье, что происходит снаружи, а... А как раньше... Лиам старался изо всех сил жить так, словно его проблемы вовсе нет, словно он в один момент не потерял чувство опоры, не оказался в пустоте, скинутым в бездну, которая смотрит и молчит, а ей даже в ответ не взгянуть, показав при этом в знак сопротивления средний палец. Он ведь теперь не может смотреть...       Лиам, как и все люди в этом мире, не лишенные зрения, пытался делать все, чтобы жизнь его не была сильно другой. Он вспоминал, как раньше открывал ключом дверь в темноте, когда в подъезде сгорала лампочка, как искал ночью кисти и ватман в порыве внезапного, почти лихорадочного вдохновения, как шарил в дальнем углу выдвижного ящика, заваленного всем подряд от скрепок до последней закатившейся жвачки в серебристой упаковке, стараясь найти там неприкосновенный запас клячки и угля. Теперь, конечно, все эти вещи ему ни к чему, но выбрасывать было жалко, как и раздать знакомым. Коробочки с мелками, акварелью, на половину кончившейся пастелью так и лежали на полках, собирая уже успевшую образоваться пыль. Лиаму не хотелось трогать то, что когда-то помогало ему отражать краски жизни и вновь сталкиваться с тем, что теперь все цвета и оттенки грубо замалевели чернотой. Порой на юношу нападали моменты меланхолии и горечи, сожаления о том, что, не будь тот взрыв, не появись сам Лиам там, на ярмарке, не стой близко к витринам, уйди вовремя, то...       Сейчас эта прекрасная женщина не сидела бы рядом в соседнем мягком кресле, не держала бы сумочку на коленях и не шептала бы ему на ухо, описывая все, что происходит на экране... Ее дыхание не обжигало бы мочку уха, а аромат духов сам Лиам не втягивал бы с такой жадностью, выхватывая его из клубка смеси карамели, чипсов с чем-то ядреным, которыми шуршали на ряду за спиной, чужим парфюмом и запахом кожаных подлокотников вместе с пылью. Не побывай Лиам на той ярмарке, она, наверное, никогда бы ему даже не встретилась. Не обратил бы внимания. Прошла бы мимо... — ...она собирает домик из вафель на тарелке... Кажется, это мило, но неужели нельзя просто обращаться с едой, как все нормальные люди? Ее не учили, что с едой не играют? — Жозефина говорила так, чтобы мог слышать только он один, но на них все равно успели пару раз шикнуть. Послушали бы эти любители соблюдения тишины, настолько громким кажется хруст их попкорна и шуршание пакетов со снеками! Лиам вдвойне ощущал все, что происходило вокруг, от вибрации проектора, волной пробивающей пол, до разговоров с соседних рядов о том, как хороша рыжая официанточка из кафе напротив торгового центра.       На самом деле, это было довольно интересно: погрузиться в атмосферу, которую не мог увидеть из-за наличия зрения, но уже к середине показа голова у Лиама пошла кругом, переполнившись шепотом, запахом карамели, шипением газировки из аллюминевых банок и закадровой музыкой, а ещё глупыми шутками друга главного героя, над которыми, почему-то, смеялся весь зал. Они были откровенно дурацкими. — ...вам не кажется это жестоким? — продолжала говорить Жозефина, чуть прижавшись к его плечу. Лиам каждый раз вздрагивал от приятного чувства близости, от ощущения тепла. Жозефина обнимала его и раньше, это, наверное, не должно было уже вызвать особенного восторга, но все же... — ...она же теряет память, на следущий день уже ничего не помнит. Зачем стараться за ней ухаживать, если... Это одно только мучения для обоих?       Пальцы юноши прошлись по руке Жозефины, остановились там, где она сминала воротник его рубашки. Ему было увлекательно рассматривать ее в темноте, в течение дня или при встрече угадывать, какое платье она надела, какую прическу сделала... Это казалось правильным. Лиаму хотелось передать всю глубину своего чувства, своего восторга, всю ту серьезность, какой были заточены, обострены намерения... Она с ним слишком дорогой ценой... Эта мысль до сих пор несбиваемым грузом висела, вот-вот наровя срезать шею. Жозефина молчит об этом и никогда не признается. Лиаму просто страшно, что... В один момент он станет той девушкой из фильма, с которой главный герой знакомится каждое утро заново, только бы завоевать ее внимание... Ради него не придется, конечно, записывать хронологию каждого дня, но... Лиам боится стать для нее в тягость... А самому перестать жить, все же сорваться. Утонуть в той бездне, откуда к нему тянутся руки, которые обхватывают, тащат, манят, шепча: зря обманывашься... Прежней жизни нет и не будет, тебе незачем притворяться и врать себе. Ты же знаешь...       Жозефина никогда не пожалуется, никогда не начнет сокрушаться. Она ведь правда влюблена, беззаветно и чисто, она отдаст всю себя ради чужого счастья. Она так порывисто и отчаянно целовала, задыхаясь от стыда и желания, от жара в щеках, от боли в груди и трепета, цеплялась, словно тонула... От ее чувств самому плакать хотелось. И выразить ей взаимность вдвойне.... С грызущей изнутри мыслью, какую до конца не сумел вытравить мистер Дэвис, как таракана, которых морят дихлофосом на кухне, но кто-то все равно умудряется спрятаться, забиться под плинтус и пережить газовую атаку: она с ним ещё намучается... Конечно, любовь хороша, но стоит ли ради нее терпеть разбитые чашки, пятна на одежде по невнимательности, постоянное «Прочитай-посмотри-расскажи»...       Лиам старался подстроиться, но чувствовал: это гораздо сложнее, чем звучало. Словно он лез на гору, а сверху все попадали камни, стучали по пальцам, отбивали спину... Она его на своей страховке тянуть не должна... — ...Генри старается наполнить каждый ее день впечатлениями... Ради... — у нее сипнет голос, Лиам знает, Жозефина тогда растрогана. У нее сохнут и слипаются губы, а в горле комок встаёт. Тогда его прекрасная, невидимая мечта так хрупка, тонка, словно лепесток на кружевном ожерелье. Трепещет, дрожит. — Он ведь может выбрать любую девушку, но...       Именно. Любую девушку: беззаботную, молодую, веселую. Здоровую. Физически полноценную. Которой не нужно каждый день помогать сражаться с этим миром. Которая сама в состоянии, которой не нужна ничья помощь... Это проще. Понятнее. Равноценнее. Зачем усложнять себе жизнь? Зачем... Она бы сама — героиня с экрана — не хотела каждый раз узнавать, скольким ее молодой человек жертвует, сколько усилий прикладывает, чтобы... На следующий день начинать все с начала...       На самом деле, это был весёлый фильм. Немного дурацкий, но в целом... Почему-то внутри защемило. Должно быть, Лиам просто слишком много думает и жалеет себя, а он должен радоваться и быть благодарным за то, что его Жозефина... Просто есть. Просто с ним. И слишком многое для него делает.       Музыка вдруг затихла. Из колонок сзади послышался шепот, шелест, звуки прибоя. Гавайи прекрасны для любовных историй... Наивных и глупых, где во всем виноват первый взгляд и где все преграды словно экскаватором соскребают с дороги, разносят чувства... Так вряд ли бывает на самом деле... — Что там такое? — Лиам прекрасно и сам понимает, просто... Ему захотелось чуть пошутить, заставить смутиться, чтобы начала запинаться, придумывать... Юноше нравилось выводить ее из душевного равновесия. Это было так... По-живому... Как обычные люди флиртуют и кокетничают, намекают, игриво стреляя взглядом. Хотелось думать, что... Для него, конечно, все далеко не потеряно. Просто слишком много ненужных мыслей и сожалений ни о чем. — Опишите. Мне же нужно знать каждую делать, чтобы ничего не упустить.       На удивление, она не смутилась. Прижалась лишь крепче, завитые кудри щекотнули лицо, щеку, когда Жозефина придвинулась ещё, положив руку ему на колено. — А вы точно уверены, что интересно будет только послушать? — спросила она так, что Лиам аж дернулся. До того Жозефина никогда не говорила таким тоном, не дышала так жарко, не поцарапывала его колено ногтями... Это точно была она? В конце концов, эта женщина просыпалась к утренней службе, когда все нормальные люди перед работой едва ли глаза успевали продрать, молилась перед едой так усердно, что — она сама потом рассказала, — в кафе на нее удивлённо косились, исповедовалась каждую неделю и водила дружбу со священником своего прихода. Да она отворачивалась и опускала глаза, когда герои на экране едва ли начинали приближаться друг к другу для поцелуя, считая это чем-то слишком личным и интимным! — Знаете, некоторые вещи... Легче показать.       Чуть опешив, Лиам все же нашел ладонью ее щеку, провел пальцами от шеи до уха и, зацепившись за серёжку, любовно обвел впадину скулы. Нет, это все же была его Жозефина. Тяжело дышащая, с горящим лицом. Она улыбалась и не убирала руки с колена. Лиам не знал, откуда в ней вдруг взялась подобная смелость, но... Испортить подобное настроение было бы просто непростительно...

***

      Как и все приличные люди, заплатившие за вечерний сеанс, Лиам со своей дамой досидели до конца фильма и вышли из зала только тогда, когда по темному экрану побежали титры. Более не заговаривая о странном предложении «показать» сцену из фильма вживую, Лиам подумал, что те слова, очевидно, были обычной шуткой. В конце концов, он первым стал ее подначивать, а Жозефина лишь присоединилась к этой дурацкой игре. Шалость не должна продолжаться чем-то серьезным, а сам Лиам не должен начинать так надеяться. Конечно, он думал, как это могло бы случиться, но... Словно с Жозефиной все казалось сложнее. Она — хрустально нежная, тонкая, чувствительная до предела, ее не хотелось нечаянно не так задеть, прикоснуться, быть неловким, нелепым... Шарить по ней руками в темноте, ощущать, как напрягается ее тело, как она терпеливо ждёт... Утопая в самопоедании, разгрызаясь изнутри без причин, Лиаму не хотелось её разочаровывать.       Варя в голове самые противные, тягучие мысли, помешивая их поварешкой, доводя до кипения, вязкого и липкого состояния, Лиам и не сразу понял, что тот щелчок, какой он услышал, словно сквозь вату, был замок входной двери. Как они доехали до дома, юноша совсем пропустил.       Лиам включил для нее освещение, первее найдя кнопку выключателя на стене. Панелька с двумя кнопками прогнулась под пальцами, уходя внутрь с мягким глухим звуком. В квартире Жозефины юноша бывал уже несколько раз и знал, что этот переключатель зажигал один свет в прихожей и следующий — в коридоре. Первая лампа была белой, в круглом плафоне, она чуть потрескивала и ее скоро придется менять, вторая — желтоватая, тусклая, — от нее у Жозефины уставали глаза, когда она мыла полы в той зоне, — ещё поживет.       Лиам протянул руки, чтобы помочь женщине снять верхнюю одежду. Пальцы нащупали ее плечи, ищущим движением продвинулись вниз вдоль воротника, чтобы ухватиться за края и снять пальто, но... Холодные руки — Жозефина не надевала перчаток, чтобы юноша мог чувствовать ее прикосновения, держать, переплетать с ней пальцы, — легли поверх его ладоней, настойчиво потянули вперёд, призывая сплестись на груди, обнять. Откликнувшись назад, женщина прижалась к нему спиной. Ее волосы щекотнули лицо, заставили невольно улыбнуться.       Лиаму нравился аромат духов, волос, рук и шеи его возлюбленной — слишком непривычно было ее так звать даже в собственных мыслях, чересчур поэтично и, наверное, сладко до кариеса, но юноше приятно было думать о ней так... Возвышенно и красиво. Ведь кто она, если не самая чистая и добрая душа на земле, хрустально хрупкая, словно иней на тонких лепестках едва успевших пробиться цветов, искренняя и честная, тянущаяся, как курение ладана к куполу церкви, к нему, выбравшая калеку и... Ни о чем не жалеющая. И Лиаму пора перестать. Жозефина — взрослый человек, она вправе решать сама, кого ей любить и ради кого тратить свое время и силы. Кому посвящать всю себя, кому доверять и... И Лиаму стоит радоваться и быть благодарным за то, что его эта прекрасная женщина выбрала, ему готова принести свое сердце и открыть душу, его впустить к себе домой, ему позволять себя целовать, касаться волос, обнимать и чувствовать... — Жозефина, я.. — захотелось признаться ей, сказать что-нибудь банальное и очевидное. Что она обычно не любит и считает дуростью. Стиснуть сильнее в объятиях, прижаться покрепче, зарыться носом в макушку... Подхватить на руки, нести на ощупь до спальни, слушать, как тихо закрывается дверь, подталкиваемая ветром из полураскрытого окна. Ударяется о косяк, втапливается в коробку, опускается вниз ручка, а после возвращается в прежнее положение... Лиам не был ещё в её комнате — слишком личное помещение... — Я бы... — Тише, — перебила она. Холодные пальцы легли на губы Лиама, заставляя замолкнуть. Прошлись вниз, по подбородку, нежно царапая. Вторая рука направила его ладонь вверх, по груди, к шее. На шарф. Лиам знал — он винного цвета и очень мягкий. — Лучше помогите раздеться. Или вас не учили, что за дамой следует ухаживать?       О, «ухаживать за дамой» Лиам кинулся с большим рвением. Еле отстранившись от прелестной ручки этой самой дамы, с несколько облупившимся маникюром, — он ей и без зрения расскажет, где надо подкрасить и почему получилось неровно! Но это будет в следующий раз, — с почти стеклянными пальцами, с чуть натертыми подушечками из-за частой работы по дому, чрезмерной, юноша все же размотал ее шарф, неторопливо, оборот за оборотом, то обнимая, обхватывая руками, то отстраняясь. Сложил он ткань крайне педантично — оттягивая момент, медля. Чувствуя, как шея ее горела от случайных касаний, как дыхание в темноте начинало сбиваться. Может, слова про сцену из фильма вовсе не были шуткой?       Пальто соскользнуло быстро, изчезнув на вешалке под темным плащом. Трость Лиам поставил у стены, — рядом был крючок для обувной ложки и зонта — сам же... Опустился вдруг на пол, на колени, следя пальцами, охватывая, проводя рисунки, как капли дождя оставляют линии на мутном автомобильном стекле, как расходятся трещины по корочке льда, вниз, вдоль подола платья. Щекой юноша прижался к ее коленям, обнял их, чувствуя дрожь, жар и ее недоумение. Жозефина еле слышно вздохнула, явно не ждав подобного. — И что же вы намерены сделать? — усмехаясь, просила Жозефина, но руки в волосы юноши запустила. Лиам почувствовал, с каким желанием, жаждой она это сделала, едва ли не вцепляясь, не тяня — нет, Жозефина бы не посмела причинить ему боли, но как ей хотелось быть ближе, чувствовать, владеть... Прижимать к себе, перебирать пряди, лениво пропускать их сквозь пальцы. Взять его лицо в руки, проводить пальцами по лицу: по фарфоровому, прекрасному, юному... Которое покалечили шрамы, но не сделали хуже.       Жозефина любила в своем милом молодом человеке — подумать даже про себя о том, чтобы так его назвать, было тревожно и неловко. Какой ей молодой человек в сорок-то два? Встречается с юнцом, млеет с ним рядом, ужасно аморально и так волнительно- хорошо одновременно, — все и даже больше. Его слепоту, которая только давала юноше сил, заставляла бороться, не опускать рук, не раскиснуть. Жозефина видела, как ее Лиам старается быть сильным, как он сопротивляется миру, как старается в нем прижиться. Каждый его успех был причиной для гордости и внутренней радости. Жозефина не хотела быть для него навязчивой со своей помощью и предложениями, которые могли бы смутить, обидеть. Лиам рвался вернуться к жизни, у него получалось отлично... Жозефине порой казалось, Лиам ее самодостаточнее, смелее. Сколько сил ей потребовалось, чтобы произнести ту фразу в кинотеатре, как после у нее дрожали и влажнели руки, как заходилось сердце... Подумать только, что Жозефина ему только смела предложить... Что-то, о чем стоило только мечтать, но нисколько не сокрушаться. — Вы ведь воспитанный человек, Жозефина, — сказал Лиам, руками нащупывая носок ее туфли. — Неужели не знаете, что по дому в уличной обуви не ходят?       Она рассмеялась, позволяя себя разуть. Прикосновения его распаляли, заставляя вновь думать о том, чтобы Лиам изучал её тело на ощупь, чтобы касался, желал... Чтобы стащил всю одежду, дотронулся гораздо смелее, оставлял бы отпечатки собственных пальцев горящими розами, каплями лавы вдоль позвоночника, обливал бы ее своей лаской, заботой. Нежил бы в своих объятиях, разжигал и давал задохнуться от одного поцелуя... О простом и естественном грезила Жозефина, а... А этот мальчишка как нарочно до сих пор не мог домучить застёжку на этой несчастной левой туфле! И то ли ему так понравились каблуки, которыми Жозефина отстукивала свой шаг весь их вечер, — между прочим, теперь эти встречи можно смело и без стеснения наименовать термином «любовное свидание»! — то ли он так нарочно над ней издевается, желая вывести из себя! Дождаться, когда Жозефине захочется едва ли не на пол его утянуть и удушить в порыве страсти и раздражения. Все ведь он понимает. Лиаму ни к лицу строить из себя невинность, когда даже слепые глаза искрятся от предвкушения.       Наконец с обувью было покончено. Как и с теми прикосновениями, с горячей щекой у колена, с пальцами на лодыжке... Жозефина с силой потянула мальчишку, заставляя подняться на ноги. В прихожей они задержались неприлично долго. — Не забудьте выключить свет, — бросила женщина так, чтобы не было слышно ее сбивающегося дыхания, ее охрипшего от ожидания и раздражения голоса, ее... Жажды и желания потащить его за собой немедленно, заставляющего гореть и вынуждающего терпеть.       Вообще, Жозефине так вести себя и так думать — совершенно несвойственно, но рядом с этим слепым юношей она удивляла даже себя саму. Жозефина всегда была скромна, тиха, думала о любви со стыдом и считала, что даже теоретический роман, — что уж говорить о возможности отношений с молодым парнем, — явно не может быть ее реальностью. Аптека, церковь и дом были повседневностью, рутиной, которую точно не могла разбить внезапная увлеченность... Настолько сильная, что за этой увлеченностью захлопывается дверь, а в замочной скважине с щелчком поворачивается ключ. Должно быть, для собственной уверенности, смелости. Если вся решительность вдруг схлынет: не передумать, не испугаться. Раньше времени не отпрянуть. Вновь не закрыться, не подумать, что не заслужила, ей уже нельзя и постыдно жаждать плотского удовольствия, пользоваться бедным слепым.... Который совсем не бедный, а вполне себе довольный и счастливый, слабо прижат ее усилиями к двери в полумраке спальни. Лиам — самостоятельный и взрослый человек, который выбрал сердцем, выбрал ее, проделал путь, чтобы отыскать Жозефину, прийти в ту церковь, старается смириться со своей инвалидностью, учится принимать себя и стремится не забываться в собственном горе. Он — прекрасный, достойный человек, с которым Жозефине повезло, и она должна ценить его любовь, а не отталкивать то, чего ей самой так жаждется и недостает. — Подождите, куда же вы так торопитесь? — говорит Лиам с насмешкой, когда она прижимается к нему, утыкается лицом в шею и принимается целовать, куда только способна попасть. Щеки горят, взгляд затуманен. Жозефина не понимает, почему же он тянет... Не... Не хочет? — Я считал, вы знаете о том, что спать предполагается не в том же платье, в каком вы ходили по улице. Да и украшения стоит снять — зацепитесь же. Но, раз вам о таких вещах надо рассказывать... Думаю, будет не лишним помочь.       Конечно, Лиам откровенно издевался, и это понимали оба. Он не был настолько наивным, чтобы не понять и не чувствать, какое впечатление производит и как заставляет вздрагивать и нервно втягивать носом воздух. Ему хотелось медленно, распаляя, сладко мучая и изводя, раздразнить Жозефину, услышать ее возмущение, унесенное вскриком блаженства, чувствовать медленно и вдумчиво каждую часть ее тела, осязать, прикасаться... Для юноши это было так важно: возможность дотронуться, провести пальцами, в такой ответственный момент просто преступлением было спешить, поддаваться порыву. Это — совершенно не то, что Жозефина заслуживает. Не то, что Лиам хотел ей выразить, без слов рассказать, как сильны его чувства, как рядом с ней его пробирает ознобом восторга, предвкушения и... Чувства, что все он делает правильно. И что напрасно сомневается и думает, о чем его возлюбленная тайно может сожалеть в отношениях с ним.. В отношениях...       Лиам чинно и деликатно взял ее за руку, стал отрогивать, изучая. Проводил пальцами, вслепую рассматривая каждую косточку, выпирающие костяшки, проступающие на тыльной стороне кисти вены. Жозефина замерла, затаив дыхание, когда его губы коснулись ногтей, прошлись выше, остановились вдруг на кольце. — Кажется, это то, что с фианитом? — спросил юноша, легко стянув украшение. Горячее дыхание обожгло то место, какое только что стало свободнее и теперь приятно жгло. — Вам идёт. У вас изящные руки. — Лиам... — она зарделась, не ожидав внезапного комплимента. Жозефина до сих пор смущалась от того, что ее внешность считает привлекательной и так открыто говорит об этом человек, который при всем желании не может ее увидеть. То есть глазами. Но они не нужны были Лиаму для того, чтобы целовать ее запястье и проводить пальцами, забираясь в рукав и выше. — Вы ведь специально надо мной издеваетесь... — И с каким удовольствием... — ответил юноша, вдруг наклонившись, проводя руками вдоль предплечий и отыскивая цепочку на ее шее. Жозефине пришлось запрокинуть голову, позволив подцепить серебристую ниточку. — А это уже крестик, да?       У Лиама были холодные руки. Почему-то они до сих пор не нагрелись. На тонкой и чувствительной коже ключиц и выше они ощущались, как приговор. Как мучительный и долгий, какой все оттягивают и почему-то до сих пор не собираются отсекать голову. Мучительно медленно он расстегивает несчастную цепочку, она скользит вдоль шеи, щекоча, задевая, цепляясь за платье, складывает ее в ладонь к кольцу... У Жозефины уже потолок двоится и рябит в глазах сиренево-черными пятнами, она не может толком вдохнуть, когда Лиам целует сначала в шею, потом поднимается губами вдоль и доходит до мочки уха. Сережки ему тоже заблажилось с нее именно снять. На ощупь отрогать, понять их форму, определить, были ли это одни из тех, какие Жозефина при нем уже носила, или какие-то новые... Сплошное мучение с этим ослепшим мальчишкой!..       Лиаму это казалось увлекательной игрой: ощущений, касаний, запахов. Жозефина пахла свежестью и духами, ароматом стирального порошка вперемежку с цветами и шлейфом крема для рук. Лекарствами. И аптекой. Хотелось уткнуться ей в шею и стоять так, одержимо втягивая, вбирая. Не двигаться, не продолжать — застыть, застрять, упиваясь, как помешанный. Угадывать ее украшения, разбирать прическу, узнавать фасон платья, ткань, плавно и неспешно доводя ее до изнеможения.       Лиам не сразу понял, когда она ослабла и стала заваливаться на него. Когда уткнулась лицом ему в шею — тоже. Чувствовал только тяжёлое прерывистое дыхание, оно резало, ранило, оставляя ожоги, следы. Руки сами легли ей на спину. Ткань была бархатной, теплой и чуть скользящей. Под ней прощупывались острые лопатки, хрупкая спина и точёные плечи. Молния нашлась как-то сама. И начала расходиться тоже. С тихим жужжащим звуком. Под облегченный выдох. Руки нашли мелкие железные крючки. Лиам водил по ним ногтем не торопясь, стараясь понять, как их рассоеденяют. Получилось не с первой попытки.       Одежда стала раздражать и даже покалывать, все не желая отпускать Жозефину из плена швов и застёжек. Кожа стала непозволительно чувствительной. Женщине казалось, если Лиам не сделает сейчас хоть что-нибудь: не поцелует, не проведет руками смелее, забираясь под ткань надоевшего платья, не запустит в волосы пальцы и не растрепает прическу, она сойдёт с ума от ожидания. Не выдержит, закричит, кинется на него и, может, даже ударит! Нет, последнее, конечно, было бы не по-настоящему, но.. Нельзя же быть таким извергом! — Лиам... — позвала она, все же беря юношу за руку и ведя вглубь спальни. Чтобы Жозефина, и уговаривала, почти уламывала кого-то на близость, сама намекала и старалась соблазнить — это было совсем что-то немыслимое. Но, тем не менее, в кино именно женская рука лежала на его колене, и именно она отважилась... — Почему вы оттягиваете?.. — Честно? — Лиам наткнулся левой ногой на что-то твердое. Пошарив рукой, он догадался, что стоит теперь возле кровати, застеленной и высокой. Внутри все переворачивалось, стуча, ожидая. Лиам чувствовал, что, вот-вот он стянет с нее последнюю ткань, прикоснется, сорвёт с губ острый и резкий вздох, ощутит вес точеного и чуть изможденного тела в своих руках, ее тяжесть, вкус кожи и влагу шеи, и... Нечто очень важное, невесомое и хрупкое может пропасть между ними... Жозефина была для него неприкосновенна в ореоле сверкающей дымки благочестия, даже подумать о том, чтобы лечь с ней в постель, чувствовалось неуместным и диким... Лиам никогда бы сам не настоял, не предложил, не начал бы намекать, ему казалось, с этой женщиной на такую откровенную и приземленную тему заговаривать нельзя вовсе, а... А сейчас она сама тянет и все кажется таким правильным... — Просто целуйте уже... Или я умру здесь же, — сказала Жозефина, вцепившись в ворот его рубашки и ведя за собой вниз, сесть рядом, там, где пружины на кровати чуть скрипнули. — Как жаль, — отозвался Лиам, все же присев и отрогав для уверенности одеяло и края постели — стоило хотя бы примерно понимать, где кончается безопасная территория, чтобы случайно не свалиться на пол. Это была бы самая комичная сцена соблазнения на свете.— А я ведь ещё планировал сложить всю вашу одежду в шкаф, аккуратно ее свернуть...       Неожиданно получив щелчок по носу, юноша окончательно расслабился, наконец притянув Жозефину к себе. Платье уже не так сильно кололо — полуспущенное изучающими руками с плечей вместе с бретельками белья.

***

      Жозефина по привычке могла бы начать малодушно думать о том, что такую истончившуюся и костлявую женщину, как она, с истекшим сроком привлекательности, кончившимся уже лет двадцать назад, совершенно невозможно желать. Что Лиаму ещё повезло, ведь парень не может увидеть ее стареющей кожи, уже не такой подтянутой и свежей, как в молодости, ему не будет противно смотреть на ее угловатое тело, острые колени, торчащие позвонки, виднеющиеся под тонкой, едва ли не бумажной кожей ребра, он не сможет испытать жалости к человеку, из последних сил противящемуся своим же желаниям и стремящемуся получить немного телесной любви. Ощутить, что она привлекательна и ещё может волновать, вызвать интерес и получать наслаждение. Жозефина могла бы, но уже точно не станет прибедняться, распластанная под таким чутким и внимательным любовником, как Лиам. Юноша долго, изучая каждый изгиб, водил большим пальцем по ее губам, стараясь запомнить форму, шероховатость уже обкусанной от предвкушения кожи, запечатлеть на кончиках ногтей ее дыхание. Размазывая помаду так, что, посмотрись Жозефина в зеркало, увидела бы себя в совершенно развратном виде. С горящим лицом, растрёпанными волосами, которые Лиам перебирал по пряди, из которых вытаскивал заколки и складывал к украшениям на прикроватный столик. Его поцелуи тянули шею, так крепко он прикасался, так долго и уверенно оставлял следы — на следущий день они будут голубыми. А завтра ведь на работу. И еще в церковь с утра...       Лиаму нравилось неспешно изучать ее тело, рассматривать, проводить и немного царапать. Жозефина дрожала от особенно чувственных ласк и уже не старалась сдерживать вздохов, когда юноша подхватывал ее под коленями и тянулся губами все ниже. Она вскрикивала от прикосновений к груди, сама обхватывала руками за спину и врезалась отросшими ногтями, скребла, не в силах сдерживать страсть.       Постель холодила тканью одеяла, окно было немного открыто. Юноша собирался было подойти и закрыть его, чтобы Жозефина не замёрзла, но ему не позволили: — Куда вы все время хотите сбежать? — спросила она, смелее обхватывая Лиама за шею и прижимаясь губами к его щеке. Обводя руками его лицо, щеки и еле дотрагиваясь к шрамам вокруг ослепших глаз, сама Жозефина еле держалась, чтобы не броситься его жалеть и нежить в объятиях. Смотреть в промутневшие зрачки было по-прежнему пугающе — сразу представлялась вся боль, какую ее милый, прекрасный Лиам вытерпел. И все ещё мучается по ночам от фантомных болей, иногда из соседней комнаты вскрикивал. — Неужели вам со мной неинтересно? — О, напротив, — усмехнулся Лиам, спускаясь руками по ее талии ниже, оглаживая бедра, скользя по ногам. — Я ведь вами любуюсь. Позвольте мне запомнить вашу красоту получше.       Раньше бы Жозефина смутилась — больше не от его слов, какие приятно засверкали внутри искрами жара, а от того, что Лиам смел ходить по грани собственной слепоты и едва ли не смеяться над своим же недугом. Раньше она ужаснулась и сказала бы что-то ему в упрек. Раньше... Если бы он не целовал ее до потери дыхания, если бы грудь не разрывало от нежности, если бы его руки не проходились вдоль ребер, деликатно скатываясь вниз... Если бы Лиам не научил ее тому, что ходить за руку на людях — совершенно нормально. Она бы не откидывалась назад, на подушку, блаженно закрывая глаза. Если бы не показал, что в церкви на них совершенно никто не смотрит и, тем более, не осуждает. Жозефина бы не вздыхала судорожно, чувствуя давно забытую приятную тяжесть, и ее руки не прижимали бы над головой к простыне. Если бы Лиам не пришел в тот день, с белой тростью, не ждал бы на крыльце, измученный неизвестностью, слушающий каждый звук вокруг... Она бы никогда не узнала, что собственную красоту ее можно рассмотреть даже незрячими глазами.       Лиам старался быть очень внимательным и осторожным. Опираясь на ощущения и слух, в Жозефине он пропадал, утыкась носом ей в волосы, в шею, срывая стоны с ее губ и доводя до исступления. Ему нравилось то, как одним касанием можно заставить эту женщину содрогаться от наслаждения, нравилось, как тело ее, хрустальное, с чуть холодной, фарфоровой кожей, металось в агонии, лихорадке желания. Нравилось без зрения видеть больше, чем когда-либо мог. Трогать, ласкать ее грудь, часто вздымающуюся, опадающую. Кожа под пальцами плавилось. Пульс на шее ее трепыхался, бился пойманной бабочкой. В напряжении Жозефина застыла, на миг окаменев, а после безвольно повисла в его руках, запрокинув голову и часто дыша. От нее, обычно такой правильной и зажатой, пахло теперь не одним только ладаном.

***

      Измученная но совершенно довольная, Жозефина ещё долго не могла уснуть, все теребя волосы юноши, убирая их с бледного лба, заправляя за ухо непослушную прядь. Было невыносимо принято чувствовать себя... Живым человеком, а не ледяной статуей, какой все время надо держать лицо. Быть скромной, послушной. Не желать юнца. Не засматриваться. Не думать о том, как красив этот слепой мальчишка, какие чувственные у него губы, как он осторожен, как проводит по лицу, по губам, стараясь запомнить внешность.       Обнимая его только крепче, Жозефина убеждалась, какой была глупой, как бежала от собственных чувств и как хорошо, что они ее все же догнали. — Завтра я намерена нанести вам визит, — это звучало странно официально и неуместно для двух людей, которые только что утопали в страсти до красных царапин на спине и сорванного голоса. В их паре вообще все было «не как у нормальных людей». — Удосужтесь на этот раз прибрать в квартире.       Лиам наигранно вздохнул и закатил глаза, положив руку женщине на спину. Одеться не было сил, а вылезать из-под одеяла — желания, так что юноша медленно гладил обнаженные плечи Жозефины, иногда проводя вниз по позвоночнику. Судя по улыбке, какую Лиам нащупал на ее лице, возражений не было. — Вы так и будете припоминать мне тот случай? Ну да, забыл я о тех цветах на подоконнике! Да, они простояли так три недели, засохли без воды, осыпались, и что? Они мне не мешали. Я же их не видел! — Вы их не «не видели», вам просто было удобно их не замечать, — усмехнулась Жозефина, прижимаясь губами к его уху и, вместо того, чтобы прошептать, громко сказала: — Вы просто лентяй, вот и все! — А вы — ханжа, и что теперь? — ответил Лиам, навалившись на нее и на ощупь отыскав подбородок, за который подцепил ее лицо. Жозефина и так не отворачивалась бы, но Лиам помнил из фильмов, которые он смотрел ещё будучи зрячим, что подобный маневр смотрелся очень эффектно и будоражаще. — Заставить вас завтра на коленях псалмы читать? — Побойтесь Бога, бессовестный! — по плечу юноши пришелся несильный, но хлесткий удар. Насколько Жозефина вообще могла причинить вред после того, как блаженно с минуту пролежала, еле сумев отдышаться?       Была уже глубокая ночь, а Лиам все не мог успокоиться. Сердце билось, как при болезни, руки дрожали на ее волосах, прижимая ее, чувствуя тепло и хрупкость человека, который... Совершенно ничем не жертвует. Которого Лиам нисколько не мучает, а заставляет лишь радоваться и дышать свободнее. Который делает юношу живым, частью мира, что теперь стал только ближе, полный звуков, чувств и её принятия, ее любви. Лиаму ясно, что в своем выборе оба они не ошиблись. — ...ещё надо поставить будильник... — уже засыпая, шептала Жозефина несвязно. Пальцы ее разжимались, рука слабела и начинала соскальзывать с края кровати. — ...и ещё на службу сходить, и...       Лиам, сам уже почти задремав, поймал ее руку и вернул обратно на подушку, чтобы не затекла, свисшая на пол. Подтянув одеяло повыше, юноша почему-то был уверен в том, что завтрашнюю мессу они оба благополучно проспят. Но при этом сокрушаться особо не станут.