рыба в океане, которая тонет

well, there is no way out

i'm stuck, i'm fucked

in a cage, on a hill, that’s where i'll

rotlow roar — poznan

Веснински начинает сомневаться в реальности происходящего примерно в момент смерти. Обугленные куски плоти распадаются на тысячи опарышей; они ползут вниз к его ногам, тянутся к открытым ранам. на щиколотках. Натаниэль медленно моргает. Пытается прогнать наваждение, избавиться от ощущения копошения под ступнями, от тошнотворно-пряного запаха ритуальных благовоний, от набата в висках, напоминающего о необходимости убираться подальше с пляжа. Натаниэль — Стефан — Крис — Алекс — Нил. Последнее имя отзывается горечью на языке. Или это пепел от тела Мэри? Он не уверен, что хочет знать ответ на свой вопрос, потому что его мать умерла больше года назад. Потому что всё происходящее нереально. Потому что его зовут Нил Джостен, и он распадается на составляющие. Амбрам. Так перед смертью назвала его мать. Истекающая кровью слабая женщина своей ненавистью пробудила то, чему не стоило возвращаться в этот мир. Нил чувствует приближение не смерти, но чужого конца. Нейтан не сможет избежать смерти, Абрам едва ли удержит в узде собственное безумие. Даже сейчас ему чертовски больно разделять свои личности, спасать то немного хорошего, что способно выжить в обычном мире. Спрятать глубоко в себе, укрыть от обезумевшей семьи. Нил не заслуживает боли Натаниэля. Никто не заслуживает. Все те разы, когда отец называл его монстром и пытался уничтожить, в душе умирало что-то светлое. И раз за разом открывало двери для настоящих монстров. Не то, чтобы Натаниэль боялся связываться с потусторонними силами города или вообще чего-то боялся (за исключением своего отца), просто лишний раз обращаться за помощью чревато последствиями для целостности разума. Он и без того не был цельным. Но переживать о случившемся — бессмысленно. Город всё равно берёт плату за использование ресурсов, потребует вернуться, вспомнить своё настоящее имя. Абрам его не любил. Натаниэль — нежизнеспособная личность. Изломанная. Вот только Натаниэль Веснински много лет оберегал сбежавшего Нила, предупреждал о планах отца, комментировал из зеркала происходящее и всегда был рядом. Стал для себя тем самым взрослым, на которого можно опереться. Ежедневно его второе «я» корчится от боли, страха и ненависти ко всему живому. Но никогда не жалуется, лишь просит держаться подальше от города. Того самого, в дорогу к которому превращаются опарыши. С неба на асфальт падает снег. Абрам присматривается, невесело усмехается. Пепел снова напоминает о матери. Интересно, как Мэри чувствует себя в аду? — Ты? Голос позади кажется Нилу знакомым. И слишком спокойным для того, кто находится в этом месте. В тумане едва угадывается силуэт невысокого человека с сердцем в руке. Явно человеческим. Веснински заинтригован неоднозначностью ситуации. Потому что в последний раз видел Миньярда на корте под химией. На всякий случай он достаёт из кармана оружие: реальные люди в тысячу раз опаснее порождений подсознания. — Я, — с улыбкой отвечает Натаниэль, крепче сжимая рукоятку ножа. Никому доверять нельзя. Чужаки опасны. — Мне придётся тебя убить. На долю секунды глаза Веснински снова становятся привычно по-джостоновски карими. Заурядность не привлекает внимание, но в этом раскрываются тайны и спадают маски. Нельзя одновременно быть Абрамом и Нилом; жаль, что первым ему безопаснее, чем просто парнем из плохой семьи со сложной историей за плечами. — Ты можешь попытаться. Но, — недавно наточенный нож неплохой аргумент в любой ситуации, — лучше расскажи свою историю. Абрам улыбается, как отец. Открыто, опасно, прекрасно понимая: безопаснее быть монстром, чем собой. — У каждого человека есть секреты, — Миньярд с безразличным видом бросает на асфальт сердце. Корм для червей. На большее Дрейк не годится. — Некоторые из них темнее других, — он делает шаг навстречу. Между ними пропасть и сгущающийся туман. Но Абрам уже не боится.