Фантазии пана Птачека

      «Сраный Богута и его сраные идеи!» — возмущался про себя Ян, расхаживая по тесной комнатушке, в которой их поселил корчмарь в Самопеше. Почти полдня они провели вдвоем в очередных обсуждениях грядущих планов: в особенности, относительно наследования Польны, и Птачек был невероятно раздражён всем процессом.       «Мы можем сделать это… или то» — все твердил старый хрыч, но ясности больше не становилось. Ян каждый раз спрашивал — а как лучше-то? И в ответ всякий раз получал громадную тираду, иногда дополненную историческими примерами, какие плюсы есть у того или иного решения. И каждый раз в окончании этой нудятины стоял вопрос: «Ну, как вы хотите поступить, паныч?». Да как будто Ян знал, как он хочет поступить! Все решения выглядели дерьмовыми, как ни глянь, а Богута, старый хрен, ещё смотрел так лукаво, будто специально старался подловить, и глаза его так и сверкали из-под уродливых, волосатых, нависающих над веками бровей.       Жаловаться на помощь с его стороны, конечно, было грехом — но так хотелось! Яну в целом хотелось, чтобы все было, как раньше — кабаки, вино, девки… и никакой ответственности. Хотя, признавался он себе честно, девок из списка развлечений можно было бы и убрать. Но развлечения! Шпынять чернь? Да с радостью! «Шпынять, прошу заметить,» — уточнял в своих мыслях пан, — «А не отправлять кого-нибудь на смерть!». Между тем, в последнее время вес каждого решения был куда больше веса пролитого в пьяном угаре вина.       Нужно было отбирать Польну. Ну, как отбирать — забирать законное наследство. И единственное дельное, до чего они с Богутой пока додумались — так это собирать союзников, окучивать мелких панов, местную чернь, чтобы наконец присвоить себе поселение без лишнего сопротивления. Владелец города должен остаться не в фаворе — ни у кого. Про Ратае разговор и того печальнее — здесь такими мерами не обойтись, ведь после всех юношеских выходок паныча он… уже был не самым большим любимцем города. Ох.       Оставалось ждать Индро — и надеяться, что тот принесет благие вести. Только вот навряд ли — не может быть так, чтобы после всех... откровенно говоря, подозрительных движений Гануш просто взял и отдал Ратае законному наследнику. Индро, конечно, верил в его благочестие, но он все ещё слишком наивен относительно яда, который вместо крови течет по жилам у шляхты. Не просто так говорят — голубая кровь. Все, созданное Богом с ярким окрасом — ядовито. По крайней мере, так Яна учили. Может, в том уроке говорилось о чем-то еще, но запомнил паныч только эту непреложную истину.              Индржих. Как он там? Справляется ли? Смог ли проникнуть в замок, или ошивается у корчмы? Быть может, его уже выставили из города? Или даже заковали в колодки? «Не тревожься так за него, — говорил Богута, когда речь в очередной раз зашла о возвращении Индро, — Он опытный малый, справится. И вообще, тебе, пану, не пристало так беспокоиться о своих подчинённых. — Богута поднял палец, стоило Яну открыть рот, — Ты не можешь позволить себе показывать личные теплые чувства открыто». Старик был прав, конечно. И это безмерно раздражало. Хотелось бить стены кулаком, и не только стены — рожи тоже можно. Только и это не помогло бы — все равно тревоги за Индро пришлось бы оставить только для себя самого.              А думал Ян о нем часто, очень часто. Даже слишком. И этот бесконечный поток мыслей начался уже, кажется, целую вечность назад. «Он тревожится обо мне. Он сделал все, что мог, чтобы меня спасти» — так Ян думал о нем, сойдя живым с виселицы. Это было новое, неизведанное, яркое чувство — огонь ощущения, что они не просто собутыльники, не просто приятели, а друзья, верные друг другу навеки. Как в сказках, которые паныч так любил, которыми упивался — и в рассказах менестрелей, и в книгах.       И он думал об Индро. Постоянно. Они могли бы проводить больше времени вместе, веселиться, пить, гулять — но не смели. У пана свои дела, у его оруженосца — свои. А когда получалось побыть вдвоем, то зачастую они исполняли свой долг — иногда оказывавшийся на границе со смертью. И если все же удавалось остаться наедине, в непринуждённой обстановке… Ян слово сиял изнутри. Вот он, человек, с которым ему вольно, рядом с кем можно расслабиться, приоткрыть душу…       Пока они были порознь, Птачек все думал — где пропадает Индржих, в порядке ли он? Совершает подвиги или творит беззаконие? Может, развлекается с девицами?              А потом его начали навещать сны. Они делили на двоих девушку. Это было… необычно. Просто дружба: достаточно близкая, чтобы разделить между собой нечто более интимное. Но сны повторялись. И с каждым разом Ян в них видел все больше Индро, и все меньше — девушку. Он смотрел на его сильные руки, на влагу, что стекала по его груди, пока он брал девчонку. А потом Ян бросал взгляд в его глаза, и Индро смотрел в ответ… и тело жгло искрами.       Между ночных фантазий, в купальне, пан смотрел уже вживую. И не мог оторвать взгляда. Точнее, отрывал, конечно: было бы странно пялиться на своего оруженосца так пристально — но это требовало усилий. Хотелось всего его рассмотреть. Хотелось даже увидеть, каков он… в боевой готовности.       От таких мыслей щеки заливало краской. Это ведь просто, чтобы во снах все было более… реалистично. И неважно, что иногда снилось и так, что у девушки вместо головы — вторая задница. Исключительно, чтобы двум мужчинам было удобнее к ней подступиться, конечно.              А потом, в одном из снов, Индро снова брал девку, но Ян был уже ближе: и вместо того, чтобы ласкать рукой ее задницу, друг проводил Яну по руке, по груди… Пан проснулся, влажный от пота, с семенем, размазанным по внутренней стороне брэ. И начал понимать, насколько все плохо на самом деле.              Он посматривал раньше на мужчин, ещё будучи совсем отроком. Как юноши тренируются на мечах, обнаженные по пояс в летней жаре. Как играют их мускулы, как кровь струится по влажной коже, когда их ранили. Как они борются в сухой пыли ристалища. Ян всегда думал, что просто хочет быть, как они — сильным, несокрушимым воином. Но теперь, конечно, знал правду — эти мужчины привлекали его иным образом, но осознать это тогда было почти невозможно. Люди, Бог, да и все мироздание разом осуждало такое влечение. И Ян, не смея удовлетворить самые потайные свои фантазии, увлекался женщинами — даже влюбился однажды. И обжёгся на своей любви так сильно, что женщины навсегда остались лишь игрой, забавой. Подойти, соблазнить, заманить в постель, развлечься разок — и выбросить, как испорченную игрушку.       А теперь — Индро. Не просто друг, не просто брат, а нечто большее, вызывающее жгучее желание в тишине ночи. И во влажных снах больше не было девиц, только Индро. И с каждой ночью он был все ближе, касался все откровеннее.              Так пустые ночные сны перешли в вечерние фантазии. Ян касался себя, ласкал, и представлял, как это делает его Индржих. И каждый раз, закончив, пан себя ненавидел — за разврат, за безответные чувства, которым никогда не стать прозой жизни. Неудачник. Извращенец. Содомит.       Он вообще много за что себя корил, винил, и вообще едва терпел. Ужасный характер, но самое ненавистное — огромная неуверенность. И новые чувства, ещё и к мужчине — только взращивали сомнения в каждом своем действии.              А затем они с Индржихом застряли в Сухдоле. И были рядом так часто, так долго, что Ян сходил с ума. Каждый раз, когда они оставались вдвоем, он пытался неумело флиртовать — разумеется, сразу сводя все в шутку. Что пугало, Индро ему отвечал — такими же неловкими шутками. Ян касался его, словно бы невзначай, и Индро не отнимал руки, будто и не замечал ничего.       И позднее — ночами, когда не нужно было выходить дежурить на стены, Ян сжимал свой член ладонью, вспоминая обжигающие ощущения на коже от его прикосновений.              Так хотелось признаться. Попросить ответа. Но это было невозможно — он бы рассмеялся пану в лицо, решив, что это шутка. Или того хуже — вместо веселой искорки в его глазах была бы ненависть, такая же или даже более жгучая, чем то, что Ян испытывал сам к себе. Оставалось довольствоваться дружбой — тесной, интимной, терзающей каждый миг.              Влюбиться в единственного друга. Вот пан учудил, не так ли? Он даже не знал, как именно хочет Индржиха. Знал только, что все тело кричало желанием, когда он был рядом. И душа выла каждый раз, когда он подвергался опасности, даже мелкой. Можно ведь и на лестнице по пьяни поскользнуться, да помереть.       Но реальная опасность была куда хуже. Индро был воином. Умелым, но не слишком опытным. Талантливым, но не бессмертным. И каждый раз, когда он поднимал меч, мог оказаться последним.       И этот идиот — глупец! — вызвался на суицидальную миссию. Ползти ночью мимо вражеского лагеря, бежать за помощью. Яну даже не разрешили сопровождать его. Они могли хотя бы погибнуть вместе, а в итоге… Пану остались долгие дни ожидания в неизвестности, преуспел любимый или погиб.       Была лишь одна ночь. Лишь один шанс добиться взаимности. Если Ян не сделал бы отчаянный шаг в тот момент, второго могло не представиться уже никогда. На самом деле, они оба верно шли к своей гибели. Индро от клинка неприятеля или от шальной стрелы, а Птачек — от голода. А, быть может, пражане пошли бы на штурм — и так он встретил бы свой конец. Что оставалось терять? Последние дни собственной гордости?       Впрочем, страх все равно бился дикой птицей в груди. Ведь все могло обернуться удачно: Индро привел бы помощь, оба выжили бы — и осталась бы та самая ненависть.              Тем не менее, Ян решился. И на секунду казалось, что все кончено. В глазах Индро плескались ужас и отвращение. Но потом он вернулся и затащил в постель, исполняя самые потайные желания. Ян даже не смел надеяться, что они станут настолько близки в эту ночь. Но, кажется, не он один был в отчаяньи. Если не в тот момент, то, быть может, уже никогда.       А потом Индржих ушел. И Ян остался один — с безумным счастьем и не менее безумной скорбью. Он исполнил свою мечту последних месяцев, и теперь, после такого, любимый мог и не вернуться. И каждый новый день был пыткой. Птачек надеялся, но надежда его таяла с каждым днем. Пражане напали. Внизу уже открывались врата Ада. Стрела поразила плечо.              И он вернулся, подарив мимолетную эйфорию. И охладел, словно позабыв ту роковую ночь, что они провели вместе.       Ян не мог найти себе места. Перебирал в голове все варианты, почему так произошло. И, что самое мерзкое — чертова неуверенность! — все никак не мог решиться подойти к нему ещё раз, поговорить — с открытой душой. Спросить хотя бы, хочет ли тот продолжать. Даже ледяной отказ был предпочтительней мук неопределенности.       Впрочем, сквозь боль, тревогу и ссору — любимый вернулся. Сам попросил о примирении. Сам поцеловал, вновь подарив блаженство. И теперь они успели и поговорить по душам, и ещё несколько раз переспать — каждый раз слаще предыдущего.              Ян Птачек закрыл дверь на щеколду, лег в постель. Мысли об Индро снова захватывали его, как часто случалось прежде. Он прокручивал в голове всю историю их отношений — изо дня в день, маниакально, иногда совсем теряя связь с реальностью на несколько часов.       Впереди ждала политическая грызня, свадьба, необходимость оставаться в постели с какой-то девкой — наверняка старой и страшной, подсунутой ему по расчету. Ян не смел даже отбрыкиваться от свадьбы — ради собственного достоинства и наследства. Во всем этом безумии Индржих был его спасительной лодкой: не позволял утонуть, дарил ласку и нежность.              Впрочем, он был менее ласков, чем того бы хотел его пан. Чуть более отстранён. Он не предлагал любви; касался, только когда было абсолютно необходимо. Яна это немного ранило, особенно когда он вспоминал про эту прошмандовку Терезу. Он ревновал. Жутко. Безумно. Адски. Не к тому, что Индро посмел касаться женщины — это делали они оба, и так часто, что какая уж разница? Да и свадьба на носу… Но Индро — Индро ее любил. И Ян все ещё порой думал, что ее он любит больше, чем его самого. Да и любит ли он вообще Яна, или ему просто удобно с ним спать? Может, для него они и впрямь лишь друзья, что удовлетворяют друг друга по ночам — лишь как десерт после ужина?       Но, если вспомнить, как он пришел в пьяном угаре в его комнату, как прикоснулся, не позволил оттолкнуть, как приласкал… приласкал так, как Яна ещё никто и никогда не ласкал. Его влажные губы, мягкий язык, семя Яна, текущее ему прямо в рот… Это было ярко, невозможно было удерживаться на грани. Такая ласка была, по мнению Яна, знаком полного доверия, причем, для обоих. Пану рот шлюхи казался чем-то грязным, чем-то, куда не следует окунать свой уд. То же самое касалось и задницы. А вот Индро… он был желанен в любом проявлении.              Вспоминая, как горел его член вожделением, пан перевернулся на бок и затем на спину. Вновь фантазии, вновь игра мыслей в голове, и тело реагировало, как и всякий раз до этого. Он коснулся себя рукой, медленно поглаживая, прокручивая в голове сцены из прошлой реальности и сладких снов. Больше всего цепляла одна фантазия, которая появилась не так давно, но уже утягивала Яна в пучину сумасшествия.              Однажды ему приснилось, как Индро подходит сзади, прижимается всем телом, и пахом — сильнее всего. Тогда, во сне, пан лишь издал стон, и тут же проснулся. Нет, такого не могло быть. Он не мог желать подобного. Но сны все равно приходили, из ночи в ночь. В них Индржих нависал сверху, вдавливал в постель, прижимал к стене… И каждый раз Ян не мог, не смел ему сопротивляться в полную силу.       Конечно, Ян знал, каким было его потайное желание. Просто не верил, что возможно желать этого в принципе. Он знал, как это бывает между двумя мужчинами: из насмешек людей и церкви. Из насмешек над такими, как он сам. Такой контакт унизителен для мужчины — это бесспорно. Быть может, господин, обладающий рабом… такое ещё могло быть приемлемо. Но никак не пан, скулящий в подушку под своим оруженосцем. Все это ещё хуже, чем то, что они уже творили. Тем не менее, даже в обычной жизни, когда Индро брал верх, это заводило — заводило так сильно, что сзади начинало ныть, словно требуя внимания, и даже в мыслях проговорить такое было невероятно стыдно. Но он не мог перестать чувствовать, не мог перестать желать, как ни старался.              И Ян терпел каждый раз, не позволял себе скатиться настолько низко. Каждый раз, когда шальная мысль проносились в сознании, он уговаривал себя, что удержит собственное достоинство, что не позволит Индржиху взять его. А потом тот чуть применял силу, пока они были в постели, и все мышцы пана расслаблялись, словно по команде, и он не мог сопротивляться ни секунды. Если бы только Индро раздвинул ему ноги…              Краска залила Яну щеки в очередной раз. Он представлял, как это могло бы быть, и, следуя собственным мечтам, сам чуть развел колени, плотнее сжал в руке член. Смог бы он смотреть любимому в глаза, принимая его внутрь? Или это было бы невыносимо стыдно?       Смог бы вообще Индро сотворить с ним подобное? Он ведь грёбаный рыцарь, как может он совершать насилие над невинными? Только вот Ян был очень даже виновен — в грешных фантазиях, в извращённых желаниях, что шли против природы мужчины, против природы человека.              И как решиться попросить его об этом? Ведь хотелось, чтобы он забрал на себя тяготы решений, хотелось, чтобы он сделал первый шаг. Чтобы Ян мог расслабиться в его руках, и даже не обязательно наслаждаться — вряд ли сам процесс будет так уж приятен: слишком неестественным он был. Но доставить любимому удовольствие — почувствовать, как он тяжело дышит, наслаждаясь, устроить соитие максимально нормальным для него… От мысли об этом сводило все тело. Хоть где-то Ян может быть полезен, нужен, желанен…       Сзади снова все ныло, требовало внимания. А что, если это окажется… приятным? Если Индро коснется, войдёт, и Яну… понравится? Что, если он будет наслаждаться каждым движением, и стонать не ради удовольствия Индро, а искренне, получая удовольствие сам?              Ян уже тяжело дышал. Член в руке чуть пульсировал, с конца потекла капля. Он терял контроль над своими желаниями и перевернулся на живот, чуть приподнимая задницу, чтобы член не упирался в постель. Унизительная, подчинённая позиция… и это заводило ещё больше. Как бы ощущалось его дыхание у затылка? Вес его тела, чуть прижимающий сверху? Его уд — толще и короче, чем у самого Яна, чуть изогнутый вниз, так удобно ложащийся в руку? Он бы упирался — вот сюда… Ян завел ладонь сзади, пальцем касаясь себя. Кожа была очень тонкой и мягкой, с углублением по центру, которое так и просило, чтобы что-то проскользнуло внутрь. Но он только гладил снаружи, боясь, не смея ласкать себя внутри. И чем больше гладил, тем большим удовольствием отзывалось тело: сладкое, тянущее чувство — прямо оттуда, сзади, и по всему животу.       Может, и впрямь будет приятно? Он уже не касался члена, только гладил сзади, и мечтал, как влажная головка прикасается, скользит внутрь, как Индро срывается, заламывает Яну руки, держит за волосы, шлёпает по заду… а потом он не в силах больше сдерживаться, и горячее, густое семя льется внутрь…              Ян тоже не мог больше сопротивляться желанию и вновь коснулся себя спереди, быстро двигая кистью. Все жгло огнем — и здесь, и там, сзади… Он не удержался, чуть давил пальцем по центру, и от того, чтобы проскользнуть внутрь, его удерживала лишь тончайшая нить осознания. И было так приятно и жарко, что он даже не заметил, как подступила разрядка. Все пульсировало удовольствием, и там, где касался пальцем — тоже. Волна за волной, наслаждение захватывало его разум, и постепенно начало угасать.              Что же он наделал?              Ян улёгся на спину, в приятной усталости, что обычно бывает после окончания. Ну вот, он в очередной раз позволил себе согрешить, да ещё как. Впервые позволил себе прикоснуться сзади. Дальше что? И впрямь раздвинет перед Индро ноги? Сам пригласит его внутрь, унижаясь?       Ну уж нет, он не должен знать, что у его дурака-пана в голове. Ян не сможет, не посмеет признаться ему, насколько далеко все зашло. Если уж такому суждено случиться, лучше они будут молчать, и никогда-никогда об этом не заговорят. Всем будет проще, если это станет обыденным, молчаливым ритуалом, будто так все и задумано. И вне постели оба притворятся, что все… нормально.       А ведь этого и правда хотелось. Были, конечно, и опасения. Вдруг не получится? Но, рассуждал Ян, должно. Если оттуда может выйти что-то похожего диаметра, значит, и войти сможет. Хватит ли у Индро смазки, чтобы все прошло, как надо? Если нет, то, быть может, сначала облизать его?              Что, ещё одна унизительная фантазия?              И Ян вообразил себе, как Индржих ставит его на колени, берет за волосы, заставляет брать в рот… и член снова начал вставать.       Черт.       Каков он на вкус? Было ли Индро противно делать то же самое? Ян вдруг осознал, что его пальцы покрыты собственным семенем, и, не задумываясь, попробовал. Солоноватый, своеобразный привкус — и от осознания, что он творит, он возбуждался только сильнее. Он облизывал свои пальцы, медленно, и, не удержавшись, взял их в рот и начал обсасывать, представляя, что это и не пальцы вовсе…       Непривычно было ласкать себя левой рукой, но невозможно остановиться. Разве что… Ян выпустил пальцы изо рта. На ладони оставалось ещё немного семени, и он завел руку себе между ног, смазывая зад, вновь поглаживая. Пальцы скользили лучше, ощущение вязкого семени там кружило голову… И вновь Ян едва удержался от того, чтобы проникнуть внутрь себя. И все равно, кончая, почувствовал, как самый кончик пальца чуть раздвигает вход.              Он сошел с ума, очевидно. Ещё пару месяцев назад он и помыслить не смел, что будет мечтать о таком. Тем не менее, это случилось, и противиться желаниям становилось все сложнее.       Ян собирался отдаться делам, ответственности. Но желал совершенно иного, и понимал, что не остановит, не сможет остановить себя от попыток устроить для них с Индро более… интимную обстановку.       Предстояло о многом позаботиться заранее. Подготовиться. Убедиться, что не будет грязи.              Черт, он и правда начинал это планировать? Сделать все в реальности, не только во снах?       Чертов извращенец. Содомит.              «Лучше бы Индро не снимал тебя тогда с эшафота, Ян Птачек», — думал он про себя, приводя в порядок постель.