"Звон исполнения желаний"

Воздух висел густой сладковатой дымкой – смесь жареных каштанов из волшебной жаровни у входа в «Качающийся горшок», и вездесущего аромата свежего снега, который тут же таял под ногами, оставляя темный блеск брусчатки. Фонарики в виде фламинго плыли по самому верху аллеи, отбрасывая холодные синие и серебристые блики на лица спешащих прохожих. Гермиона сдула непослушную прядь каштановых волос со лба, покрасневшего не только от холода, но и от усилий протолкнуться сквозь толпу к знакомой вывеске «Блестящие Безделушки Берты». Ее руки в вязаных перчатках с оленятами мерзли даже через теплый шерстяной слой. Сорвав перчатки, девушка сунула их в глубокий карман плаща и, сложив ладони лодочкой, поднесла к лицу, дунула на покрасневшие кончики пальцев. Пар от дыхания смешался с морозной дымкой. Гермиона повернулась к витрине магазина, которая сияла, как замерзшее озеро под луной. На бархатной подушке цвета ночи расположились изящные украшения: брошь в виде крошечной совы из лунного камня, чьи глаза-сапфиры следили за прохожими; замысловатая подвеска – миниатюрная книга, страницы которой, казалось, вот-вот перелистнутся; элегантная заколка в виде веточки омелы с ягодками-рубинами. Гермиона присматривала что-то для родителей – неброское, но волшебное, что напоминало бы о мире, в который они так гордо впустили свою дочь. Взгляд скользнул к паре сережек в виде крошечных, мерцающих ледяных кристаллов. "Для мамы…" – подумала девушка. – Боже правый, неужели кто-то действительно носит это? – раздался голос слева, тихий, но настолько четкий и язвительный, что перебил даже праздничный гул. – Похоже на попытку феи-домоседки украсить свой погребок. Совершенно лишено вкуса и драматизма. Гермиона невольно повернула голову. Рядом стоял высокий молодой человек, укутанный в дорогое пальто глубокого изумрудного оттенка, отороченное не то соболем, не то темным шелком. Его лицо было бледным и утонченным, с резкими скулами и высоким лбом, обрамленным темными, чуть вьющимися волосами, выбивавшимися из-под шляпы. Парень смотрел не на изящные броши, а на более крупный экспонат – настольное украшение: хрустальную сферу, внутри которой бушевала миниатюрная метель, а крошечные серебряные олени пытались устоять на ножках. Тонкие губы были слегка искривлены в выражении холодного презрения. Однако в глубоко посаженных глазах цвета старого золота мерцал не просто снобизм, а живой, насмешливый ум. Гермиона почувствовала знакомый укол раздражения. – Возможно, кому-то нравится ощущение зимней сказки на своем столе, а не… мрачного величия, – парировала девушка, не глядя на него, все еще изучая серьги. Голос ее звучал ровно, но в нем явственно читался вызов. Молодой человек медленно перевел взгляд с метели в сфере. Золотистые глаза скользнули по ее взъерошенным волосам, простому, но теплому плащу. Бровь, темная и идеально очерченная, чуть приподнялась. – Сказка? Милая иллюзия для тех, кто боится настоящего холода за окном. Эта безделушка – дешевая попытка приручить стихию, сделать ее безопасной. Как по мне, так метель должна бушевать по-настоящему, а не тихонько кружиться в стеклянной тюрьме. – Нотт махнул длинным пальцем в перчатке из тончайшей кожи в сторону сферы, внутри которой один из оленей грохнулся на бок. Гермиона не удержалась от улыбки, этот сарказм был точен и… забавен. – А вы предпочитаете, чтобы метель бушевала у вас в гостиной? Разбивала фарфор, задувала свечи? Вряд ли это добавит уюта празднику. – Уют, – он произнес это слово так, будто пробовал на язык что-то незнакомое и слегка противное. – Переоцененная концепция. Я предпочитаю… интенсивность ощущений. Холод, который щиплет кожу, огонь, который может обжечь. Истинная жизнь редко бывает уютной, мисс…? – Грейнджер, – автоматически представилась Гермиона снимая капюшон, все еще глядя на витрину, но уже чувствуя странное напряжение от этого разговора. Его слова были как ледяные иглы, колющие, но освежающие. – А вы? Предпочитающий настоящие метели и рискованные ощущения? – Нотт, – ответил он так же коротко. Пауза повисла между ними, наполненная шумом аллеи, но внезапно ставшая очень личной. – Теодор Нотт. И я предпочитаю подлинность. даже если она неудобна. – Молодой человек наконец оторвал взгляд от витрины и посмотрел прямо на Гермиону, невероятно выразительный – холодный, оценивающий, но в их глубине, казалось, плясали искорки того самого живого ума. – А вы, мисс Грейнджер? Ищете уютную иллюзию в виде… что это там у вас? Ледяных слезинок для ушей? – кивнул в сторону сережек. Гермиона покраснела сильнее, но уже не от холода. – Это для мамы. Она ценит изящное и ненавязчивое волшебство. В отличие от некоторых, – добавила девушка с вызовом, поворачиваясь к нему лицом, их взгляды встретились по-настоящему. Всего лишь мгновение, пока сознание Гермионы пронзило осознание: Нотт. Слизерин. Сын Пожирателя Смерти. В его глазах мелькнуло то же самое узнавание – стремительное, как удар тока: Грейнджер. Гриффиндор. Подруга Поттера. Насмешливая искра в его глазах не погасла, но стала острее, опаснее. Легкая, почти невидимая улыбка тронула его губы – не теплая, а скорее… заинтересованная. Как у кота, увидевшего необычную мышку. – О, – протянул Теодор, сделав голос чуть тише, еще более вязким, насыщенным невысказанным смыслом. – Та самая Грейнджер. Знаменитая своими… интеллектуальными подвигами и верностью делу светлой стороны. – сделал крошечную паузу, подчеркивая последние слова. – Какая неожиданная… и интенсивная встреча среди рождественских безделушек. Гермиона вдохнула, ощущая, как холодный воздух обжигает легкие, смешиваясь с внезапным жаром на щеках. Взгляд Нотта был не враждебным. Скорее… оценивающим. Как будто он только что нашел куда более интересный объект для исследования, – Грейнджер, – автоматически представилась Гермиона снимая капюшон, все еще глядя на витрину, но уже чувствуя странное напряжение от этого разговора. Его слова были как ледяные иглы, колющие, но освежающие. – А вы? Предпочитающий настоящие метели и рискованные ощущения? – Нотт, – ответил он так же коротко. Пауза повисла между ними, наполненная шумом аллеи, но внезапно ставшая очень личной. – Теодор Нотт. И я предпочитаю подлинность. даже если она неудобна. – Молодой человек наконец оторвал взгляд от витрины и посмотрел прямо на Гермиону, невероятно выразительный – холодный, оценивающий, но в их глубине, казалось, плясали искорки того самого живого ума. – А вы, мисс Грейнджер? Ищете уютную иллюзию в виде… что это там у вас? Ледяных слезинок для ушей? – кивнул в сторону сережек. Гермиона покраснела сильнее, но уже не от холода. – Это для мамы. Она ценит изящное и ненавязчивое волшебство. В отличие от некоторых, – добавила девушка с вызовом, поворачиваясь к нему лицом, их взгляды встретились по-настоящему. Всего лишь мгновение, пока сознание Гермионы пронзило осознание: Нотт. Слизерин. Сын Пожирателя Смерти. В его глазах мелькнуло то же самое узнавание – стремительное, как удар тока: Грейнджер. Гриффиндор. Подруга Поттера. Насмешливая искра в его глазах не погасла, но стала острее, опаснее. Легкая, почти невидимая улыбка тронула его губы – не теплая, а скорее… заинтересованная. Как у кота, увидевшего необычную мышку. – О, – протянул Теодор, сделав голос чуть тише, еще более вязким, насыщенным невысказанным смыслом. – Та самая Грейнджер. Знаменитая своими… интеллектуальными подвигами и верностью делу светлой стороны. – сделал крошечную паузу, подчеркивая последние слова. – Какая неожиданная… и интенсивная встреча среди рождественских безделушек. Гермиона вдохнула, ощущая, как холодный воздух обжигает легкие, смешиваясь с внезапным жаром на щеках. Взгляд Нотта был не враждебным. Скорее… оценивающим. Как будто он только что нашел куда более интересный объект для исследования, чем кристальная метель. Девушка подняла подбородок. – Мистер Теодор Нотт, – повторила она, вкладывая в имя всю осведомленность о его прошлом. – Ищущий подлинность в метелях и… в спорах с незнакомками у витрин. Не менее неожиданно. Морозный воздух Диагон-аллеи, казалось, застыл на мгновение после их взаимного узнавания. Глаза Тео сузились; в них вспыхнул азарт охотника, увидевшего необычную дичь. Она почувствовала, как мурашки пробежали по спине – не от страха, а от резкого прилива адреналина. Этот взгляд обещал игру, опасную и увлекательную. Тишина повисла между ними, напряженная, звонкая, как хрусталь. Шум толпы, крики торговцев, смех – все отступило в туманную дымку. Сияние витрины освещало бледное, резкое лицо Нотта и румяные от мороза щеки Гермионы. Он смотрел на нее так, будто разглядывал сложный артефакт, пытаясь найти скрытый механизм. Повисло напряжение – острое, как морозный воздух, и неожиданно живое, словно первый искрящийся глоток шампанского под Рождество. Разговор только начался, но иллюзия незнакомцев испарилась, как снежинка на теплой ладони. Остались только они: умная, пылающая гриффиндорка и холодный, язвительный слизеринец, среди бесконечных возможностей, мерцающих, как огоньки в рождественской ночи. Именно Гермиона, к собственному удивлению, сломала этот ледяной мостик неловкости. Желание проверить, что скрывается за циничной маской. Она махнула рукой в сторону «Кофейня семи гномов», откуда валил особенно соблазнительный пар, пахнущий корицей и жареным миндалем. – Холодно стоять и измерять взглядами, – сказала она, голос прозвучал неожиданно естественно, без прежней оборонительной резкости. – Предлагаю перемирие за чашкой чего-нибудь горячего. Вон там, говорят, делают капучино, от которого оживают даже ледяные статуи. Хотя, – бросила на него быстрый, почти озорной взгляд, – с вами, возможно, это не сработает. Глаза Тео блеснули – то ли от возмущения, то ли от искреннего удивления. Уголок рта дрогнул, почти тронутый подобием улыбки. – Капучино? – повторил он с легким оттенком снобизма, но без прежней язвительности. – Горячее молоко с пеной для… гриффиндорского оптимизма? Интересное предложение, мисс Грейнджер. Любопытно, что вы считаете перемирием. Но… почему бы и нет? Наблюдать, как вы пытаетесь растопить лед цинизма горячим молоком, – обещает быть не менее захватывающим, чем метель в хрустальном шаре. – слегка кивнул, изящным движением поправил шарф. – Ведите, о великий поборник тепла и уюта. Они двинулись сквозь праздничную толчею. Снег мягко хрустел под ногами; фонарики приятно светили, отбрасывая причудливые тени. Изо рта вырывались клубы пара, смешиваясь в морозном воздухе. Странно, но напряжение начало таять, как снежинки на теплой ладони. Разговор, прерванный у витрины, неловко возобновился, но уже на других нотах. – Так вы… ищете подарки для семьи? – спросила Гермиона, осторожно ступая по скользкому камню, все еще чувствуя его присутствие рядом – высокое, сдержанное, излучающее холодную уверенность. – Скорее, исполняю формальность, – ответил Тео – Моя семья… ценит скорее демонстрацию статуса, чем искренность порыва. Что-то дорогое, бессмысленное и блестящее обычно сходит за проявление сыновней любви. – в тоне не было горечи, лишь усталая констатация факта. – А вы? Для родителей-маглов… выбор должен быть особенно деликатным. Чтобы не напугать их летающим тостером? – Мама была бы в восторге от летающего тостера. – фыркнула Гермиона. – Но папа предпочел бы что-то менее…эксцентричное. Серьги наприер. Изысканные, но без лишней магии. – вдруг заговорила о сложностях совмещения миров – о том, как объяснить родителям шрам от случайного проклятья, не вызвав паники, о глупых магловских суевериях относительно сов. Теодор слушал, лишь изредка вставляя короткие, точные замечания, которые заставляли ее смеяться неожиданно легко. Разговор потек сам собой. О последнем матче по квиддичу: Гриффиндор выиграл исключительно благодаря тому, что слизеринский ловец был слишком занят поправлением прически перед зеркалом – язвил Тео. Вспомнили абсурдность Турнира Трех Волшебников: Борьба с драконом – это, конечно, героично, но наблюдать, как Дамблдор пытается урезонить разбушевавшегося подвыпившего Крампа, который требовал вернуть ему ботинок… это был истинный спектакль – усмехнулась Гермиона. Теодор рассказал анекдотичный случай о том, как профессор Снейп уронил флакон с фурункульным зельем прямо перед инспекцией Министерства, и весь слизеринский класс полчаса сдерживал рвотные позывы, чтобы скрыть запах. История была рассказана с убийственно сухим юмором, и она смеялась до слез, к собственному изумлению. Девушка ловила его взгляд – острый, насмешливый, но без прежней колючей враждебности. Без Малфоя, без Крэбба и Гойла, без привычной слизеринской стаи, Теодор оказался… блестящим собеседником. Остроумным, начитанным, с неожиданно тонким пониманием магической теории. Который цитировал спорные трактаты по зельеварению, его критика была точной и аргументированной. Говорил о музыке, которую слышал в старых чистокровных поместьях – не о пышных балладах, а о странных, меланхоличных мелодиях, доносящихся из запертых комнат. В его словах сквозила глубокая, скептическая усталость от мира, но и живой, цепкий ум, который не мог не интересоваться его устройством. Гермиона чувствовала, как тепло разливается не только от горячего напитка, которого они еще не получили, но и от этого неожиданного, легкого общения. Вдруг, слушая его рассуждение о противоречиях в теории трансфигурации, она осознала нечто смущающее: ей нравилось... его общество. Нравился острый, циничный ум, как он смотрит сейчас – не как на «грязнокровку» или «выскочку», а как на достойного оппонента в интеллектуальном поединке. Волна тепла хлынула к ее лицу, окрашивая щеки в яркий румянец, который уже нельзя было списать на мороз. Она быстро опустила глаза, будто изучая узор снежинок на рукаве его пальто. – Вот мы и пришли, – произнес Тео, вырвав ее из смущенного оцепенения. Постояли у дверей маленькой, уютной «Кофейня семи гномов». Окна были запотевшими, внутри светились теплые огоньки, а в воздухе витал насыщенный, пьянящий аромат свежемолотых зерен, ванили и сдобы. – Готовы к вашему эксперименту по оттаиванию, мисс Грейнджер? Придержал для нее тяжелую дубовую дверь, украшенную резным изображением кофейного дерева. Теплый, пряный воздух обволок их, как одеяло. Гермиона шагнула внутрь, чувствуя, как мороз сдает свои позиции, а на смену приходит иное тепло – сбивающее с толку, тревожное и невероятно притягательное. Помещение было небольшое, залито мягким светом фонариков в виде светлячков, запертых в стеклянные шары. Столики из темного дерева, стулья с мягкими сиденьями в клетку, стены, уставленные полками с книгами, обычными и волшебными, чьи страницы тихо перелистывались сами. За стойкой, украшенной гирляндой из сушеных апельсинов и палочек корицы, гоблин-бариста с засученными рукавами виртуозно управлял волшебной кофемашиной, извергавшей облака пара. Они выбрали столик у самого окна, запотевшего от контраста температур. Снаружи мелькали силуэты спешащих людей. Гермиона сбросила плащ, чувствуя, как теплый воздух ласкает кожу. Теодор сделал то же самое; его изумрудное пальто аккуратно легло на спинку стула. Под ним оказался простой, но безупречно связанный темно-серый свитер. Парень казался менее неприступным, почти… обычным. К ним подошла официантка в нарядном фартучке с вышитыми снежинками. – Приветствую! Что изволите? – Капучино, пожалуйста, – сказала Гермиона. – С… сливочной шапочкой. – чувствовала себя немного глупо, заказывая что-то такое сладкое и несерьезное перед Ноттом. – Эспрессо двойной, – произнес тихо, но чётко. – И… щепотку корицы сверху. – взгляд скользил по кофейне, впитывая детали: книгу на соседнем столике, сахарницу в виде танцующего снеговика. Официантка записала заказ и юркнула прочь. Она смотрела на его резкий профиль на фоне запотевшего стекла, бледный, невероятно аристократичный. Молодой человек поймал ее взгляд и медленно повернул голову. В глазах не было прежней насмешки или холодной оценки. Было… любопытство. – Вы оказались правы, мисс Грейнджер, – произнес он тихо. Пар от его дыхания уже не вырывался на морозе, но казалось, что слова все равно оставляют легкий след в теплом воздухе между ними. – Это место… обладает определенным… эффектом. – слегка наклонил голову. – Как и ваше общество. Оно оказалось… неожиданно терпимым. Даже… приятным. Гермиона почувствовала, как румянец снова заливает ее лицо, открыла рот, чтобы ответить что-то умное или отшутиться, но слова застряли. Вместо них пришло осознание, простое и оглушительное: сидящий напротив циничный, опасный, невероятно умный слизеринец с глазами цвета золота… был ей, весьма симпатичен. На столик с легким стуком поставили две чашки: Гермионы – с пышной белой шапкой сливок, Теодора – темную, с призрачным шлейфом пара и золотистой пыльцой корицы сверху. Ароматы смешались – сладкий, молочный и горько-пряный. Как и они сами в этот странный, теплый миг посреди волшебной зимы. Тепло кофейни, сладковатый пар от капучино и низкий, мерцающий свет шаров-светлячков создавали кокон уюта вокруг столика. Она рассказывала о сложностях трансфигурации органических соединений; Теодор слушал, подпирая подбородок длинными пальцами, изредка вставляя замечание – острое, как лезвие бритвы, но без колючести. Казалось, он впитывал не только слова, но и сам свет кофейни, отражая его мягким, почти теплым сиянием в своих глазах. В груди у Гермионы что-то странно и приятно щемило от этого его внимания. Бам! За стеклом, в кружеве инея, мелькнуло смеющееся лицо ребенка. Снежок! Просто снежок, брошенный в азарте игры на небольшом катке, стихийно устроенном прямо на площади перед кофейней. Дети и взрослые резвились на льду под гирляндами огромной живой ели, чьи ветви искрились инеем и светом фонариков. Гермиона выдохнула, разжала пальцы. По телу пробежала мелкая дрожь, стыдливая и знакомая. Быстро отвела взгляд, нервно поправив сбившиеся на лоб непослушные каштановые кудри и заправив их под вязаную шапку. – Прости, – пробормотала девушка. – Старая привычка… Теодор медленно убрал руку из-под стола. Лицо было непроницаемым, но в уголках губ играла тень усталости. Проследил за фигурками на льду. – Не извиняйтесь, – голос был тише обычного, лишенный привычной язвительности. – Инстинкты – последнее, что нас покидает. – отхлебнул эспрессо, корица осела темным узором на дне маленькой чашки. Она посмотрела в окно, на катке пара – мужчина и женщина – неуклюже пыталась кататься вместе, смеясь и цепляясь друг за друга. У елки, как и в ее детском воспоминании, сидел «Санта Клаус» – волшебник в нелепо пышной бороде и чуть помятом красном халате, раздававший детям леденцы в виде дракончиков. Волна нежной, ноющей тоски накатила на нее. – Знаешь, – тихо, почти не думая, глядя на ту елку, но видя другую, давнюю, магловскую, – когда я была совсем маленькой, лет пяти, родители взяли меня на такой же каток в Лондоне. Я… отвлеклась на блестящие огоньки, потеряла их из виду в толпе. Испугалась ужасно. Плакала. Потом увидела Санту… такого же, как вон тот. Подошла к нему, всхлипывая, и попросила…– усмехнулась, смущенно. – Попросила дать мне волшебную силу, чтобы найти маму и папу. И знаете что? Они нашлись почти сразу же! Как будто он и правда…– замолчала, поймав его взгляд, не с насмешкой, а с каким-то странным, пристальным вниманием. – Глупо, да? Но для меня это… чистое волшебство. Оно было до Хогвартса. Оно было в том, что они нашли меня. В том чувстве дома… детства… – махнула рукой, отводя глаза. – Прости, не знаю, зачем вам это рассказываю. Молчание. Аромат кофе казался вдруг приторным на фоне чистого морозного воздуха, доносившегося от двери. Теодор не отвечал, смотрел на румянец смущения, на нежные тени ресниц, прикрывших карие глаза, на упрямую прядь волос, снова выбившуюся из-под шапки. В его собственной груди, под слоями цинизма и ледяного контроля, что-то вдруг сдвинулось. Тепло. Неожиданное, почти физическое тепло, как от глотка хорошего виски в мороз, разлилось откуда-то из глубины. Оно было незнакомым и… пугающе приятным. Он видел не просто Знаменитую Подругу Поттера. А увидел девочку, которая верила в волшебство Санты и плакала, потеряв родителей на льду. Видел девушку, для которой это воспоминание было островком чистого света в море взрослых сложностей. Внезапно встал. Движение было резким, но не грубым. Дубовый стул слегка скрипнул по полу. – Пойдем, – сказал чуть хрипловато, лишенный обычной отточенной гладкости. Гермиона взглянула на него, удивленная. – Куда? Мы же… кофе не допили. Он наклонился, взял ее плащ со спинки стула и протянул. В его золотистых глазах горел незнакомый огонек – не насмешка или расчет, а что-то живое, почти… решительное. Уголки губ дрогнули, намекая на тень улыбки – не саркастической, а настоящей, чуть смущенной и настойчивой. – Туда, где блестят огоньки, где пахнет снегом и леденцами, – кивнул в сторону катка за окном. – И где «Санта», возможно, все еще раздает волшебство нерешительным маленьким волшебницам. Не бойтесь, мисс Грейнджер, – в его тоне снова мелькнул знакомый оттенок иронии, но теперь он был теплым, как глинтвейн. – Я не укушу. По крайней мере, не сильно. Сердце Гермионы екнуло. Это было безумие. Идти на каток? С Теодором Ноттом? Но его взгляд, этот странный огонек решимости и почти… нежности лишил ее воли сопротивляться. Молча надела плащ, чувствуя, как пальцы слегка дрожат, застегивая пуговицы. Он подождал у двери. Вышли на морозный воздух. Резкий холод после кофейной духоты ударил в лицо, заставил вздрогнуть. Теодор уверенно повел ее сквозь смеющихся, катающихся людей к будке с прокатом коньков. – Ваш размер, мисс Грейнджер? – спросил он рядом со стойкой, на которой громоздились груды старых, но начищенных коньков. – Тридцать шесть с половиной…– выдавила, все еще не веря происходящему. Теодор что-то сказал прокатчику, и через мгновение в его руках оказались две пары: изящные белые ботинки с серебристыми лезвиями для нее и простые черные – для него. Подвел ее к скамейке у края льда. – Садитесь, – тон не оставлял места для возражений. Она послушно опустилась на холодное дерево скамьи. Тео опустился на одно колено, снег хрустнул под его тяжестью. Снял ее теплые ботинки, пальцы в тонких кожаных перчатках были удивительно ловкими. Потом он взял конек. Ледяное лезвие блеснуло в свете гирлянд. Гермиона замерла. Вид его согнутой спины, темных волос, почти касающихся ее колена, сосредоточенное лицо, когда ловко застегивал крепления на щиколотке… Это было невероятно... Тепло от его близости смешивалось с колючим холодом воздуха. Чувствовала легкое дрожание своих ног – и не от холода. – Не страшно, правда? – пробормотал он, затягивая последний ремешок поднимая голову. Их взгляды встретились. Он был так близко. Тепло в отражении праздничных огней. В его взгляде читалось что-то новое – сосредоточенность, ответственность и та самая нежность, которая заставила ее сердце бешено колотиться. На его щеке, совсем рядом, лежала крошечная снежинка, не успевшая растаять. Встал, отряхнул колено, затем протянул ей руку – не в перчатке, он снял их и сунул в карман. Ладонь была сильной, теплой, несмотря на холод. – Пойдемте на лед. Проверим, осталось ли там хоть немного вашего детского волшебства. Она вложила свою руку в его. Доверие, острое и сладкое, ударило в кровь. Он помог ей подняться., первые шаги по твердому снегу к блестящей, зыбкой глади льда были шагами в незнакомое, тревожное, но невероятно манящее будущее. Лед встретил Теодора неожиданной враждебностью. Он шагнул на зеркальную гладь с видом человека, привыкшего владеть любым пространством – хоть бальным залом, хоть полем темных ритуалов. Но лед оказался коварнее заклятий. Лезвие конька предательски съехало в сторону. Он пошатнулся, инстинктивно вцепившись в руку Гермионы, но было поздно. Мир опрокинулся в вихре огней гирлянд, смеющихся лиц и холодного воздуха. Рухнул вперед, прямо в ее подставленные руки, сбивая с ног мягким, но неудержимым грузом. Они грохнулись на лед вместе, запутавшись в конечностях, коньках и взрыве неожиданного смеха Гермионы, которая не злилась, её смех был чистым, звонким, как удар хрустального колокольчика, и теплым, как только что испеченное имбирное печенье. Теодор лежал на льду, лицо было в нескольких дюймах от ее, дыхание спуталось. Он чувствовал холод льда через ткань плаща под своей щекой, а сквозь него – тепло ее тела, учащенное биение сердца под ребрами. И ее глаза… Блики от фонарей на огромной елке плясали в ее карих глазах, как настоящие бенгальские огни. Видел в них отсветы фейерверков, слышал эхо звона бокалов, ощущал тепло и потрескивание каминных поленьев где-то глубоко внутри. Этот смех, эта близость – это было как внезапный звон того самого колокольчика, возвещающего прилет Санты, прямо посреди его ледяного цинизма. – Ох! – выдохнула Гермиона, все еще смеясь; ее дыхание облачком пара коснулось его губ. – Не ожидала от вас такой… экспрессивной поддержки, Нотт! Мурашки пробежали у Тео по позвоночнику, острое, почти болезненное ощущение чего-то запретно-приятного. Откашлялся, отползая на локтях, стараясь сохранить остатки достоинства. Пальцы скользили по льду, цепляясь за шероховатости. – Коньки, – пробормотал он, избегая ее взгляда, отряхивая невидимую пыль с безупречного свитера. Голос звучал неестественно громко. – Определенно, с ними что-то не так. Неправильно заточены. Или… или лед неровный. Да, именно. Поднялся, чувствуя себя нелепо высоким и неуклюжим. Но Гермиона уже вскочила на ноги. Девушка просто улыбнулась – лучезарно, понимающе – и легко оттолкнулась коньком. – Смотри же! – крикнула она через плечо. – Вот так надо! Выплыла на середину катка. Не как профессиональная фигуристка, а с естественной, уверенной грацией. Плащ развевался за ней темным крылом, шапка съехала чуть набок, освобождая каскад каштановых кудрей. Скользила, обходя резвящихся детей и неуклюжих взрослых, плавно перенося вес с ноги на ногу. Словно мираж – теплый, живой, полный неожиданной легкости посреди зимней стужи. Теодор замер наблюдая. Циничные замечания застряли в горле. Вместо них в груди забилось что-то озорное, почти мальчишеское. Закусил нижнюю губу, сконцентрировавшись. Физику никто не отменял. Толчок внутренним ребром лезвия. Перенос веса. Равновесие. Оттолкнулся. Резко, не так плавно, как она, но уже не падая. Лед заскрипел под коньками, высекая искры в свете фонарей. Еще толчок. Сильнее. Набрал скорость. – Эй, Грейнджер! – крикнул он, срываясь от непривычного возбуждения. – Не так быстро! Обернулась, увидев его, и смех снова рассыпался по катку – беззаботный, зовущий. Девушка сделала широкий вираж вокруг группы детей, толкающих ледяного пони на полозьях. – Не отставать! – донесся ее ответ, смешанный с ветром. Он гнался за ней. Неловко поначалу, отталкиваясь слишком резко, балансируя руками, но с каждой секундой увереннее. Холодный воздух обжигал легкие, смешиваясь со странным, пьянящим ощущением свободы. Видел лишь ее спину, развевающиеся волосы, слышал обрывки смеха, доносившиеся сквозь шум толпы и музыку, где-то заиграли волшебные скрипки. Они ныряли между катающимися, огибали Санту, раздающего леденцы; их коньки вычерчивали на льду сложные, неведомые узоры погони. – Попалась! – выдохнул он, наконец поравнявшись с ней и схватив за руку выше локтя. Не чтобы остановить, а чтобы… просто быть рядом. Она не отдернула руку. Щеки горели румянцем, дыхание сбилось от смеха и скорости. – Неплохо, Нотт! – крикнула прямо в лицо, дыхание снова было теплым облачком. – Для новичка! Особенно после того эпичного приземления! Они скользили теперь бок о бок. Лед звенел под их коньками. Мир сузился до этого скользящего движения, до тепла рядом и того невероятного, вихря, что бушевал у него в груди, сметая стены. Никаких войн или факультетов. Только лед, огни, ее смех и этот странный, дикий, рождественский полет. Ледяной вихрь их погони унес их прямиком к подножию исполинской ели. Шарики, увивавшие ее, мерцали тысячами холодных искр, словно дремавшие светлячки, разбуженные их смехом. Они остановились, чуть запыхавшись. Руки, сцепленные во время скольжения, не разжались. Теодор неловко потер большим пальцем ее перчатку над костяшками пальцев – жест был неосознанный. Тишина накрыла их, плотная и звонкая, несмотря на гомон катка. Шум толпы, музыка, крики детей – все отступило, как волна от берега. Стояли лицом к лицу под сенью колючих, сияющих ветвей. Морозный воздух звенел между ними. Он смотрел на нее так, будто пытался прочесть что-то новое в знакомых чертах – в веснушках, рассыпанных по переносице, в упрямой линии бровей, в мягкой влажности карих глаз, широко распахнутых и… ожидающих. Гермиона чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Близость, его рука в ее, этот незнакомый, лишенный иронии взгляд – все создавало невероятное напряжение, сладкое и пугающее. Заметила, как его взгляд опустился к ее губам, задержался там на долю секунды. Ее собственные губы приоткрылись на легком, прерывистом вдохе. Невольно наклонилась вперед, едва заметно. Он ответил на это движение – голова склонилась, темные пряди волос упали на лоб, тень коснулась высоких скул. Расстояние между ними таяло. Воздух трепетал от невысказанного вопроса, от магнитного притяжения, которое было сильнее всех доводов разума. Дзинь-дзинь! Дзинь-дзинь-дзинь! Пронзительный, настойчивый звон колокольчика разрезал завороженную тишину, как лезвие конька по льду. Они вздрогнули, словно очнувшись от сна. Расстояние между ними снова стало ощутимым, физическим. Теодор резко выпрямился. Гермиона отвела взгляд, чувствуя, как жар заливает лицо. Звон доносился откуда-то сверху. Они одновременно подняли глаза. Прямо на нижней, самой пушистой ветке ели, среди сияющих шаров и хрустальных сосулек, висели два небольших свертка. Не просто свертки – изящные коробочки из плотной, мерцающей пергаментной бумаги цвета ночи, перевязанные серебристым шнуром. И на каждой коробочке – фамилия. Выведенное не чернилами, а тонкими, мерцающими, как иней, линиями света: Грейнджер Нотт Они замерли. Никто не смотрел на них. Санта раздавал леденцы в другом конце катка. Дети визжали, гоняясь друг за другом. Но для них двоих мир снова сузился до этих двух коробочек с их именами. – Это… – начала она; голос сорвался, посмотрела на Тео, в его глазах мелькнуло то же самое детское, чистое недоумение и внезапное, жадное ожидание чуда. Циник, наследник Пожирателя Смерти, смотрел на сверток со своим именем, как на запертую дверь в волшебную страну. Не тёмную и пугающую, а о то волшебство, что описывают в сказках. Он первым шагнул к ветке, протянул руку, взял коробку с её именем, затем свою. Их пальцы снова коснулись, пробежала искра – уже не от неожиданности, а от этого разделенного, трепетного ожидания. – Кто бы это ни был… – пробормотал Тео, звуча глубовато, избегая смотреть ей в глаза, сосредоточившись на свертке в руках. – …У него странное чувство юмора. Но в его тоне не было ни капли привычной язвительности, лишь напряжение и любопытство. То же самое читалось в глазах Гермионы. Они стояли под елкой, как двое детей, получивших первый рождественский подарок. Снежок тихо падал вокруг. Они закусили губы – почти синхронно. Ни слова больше. Только быстрый взгляд друг на друга, полный немого вопроса и сдерживаемого восторга. Пальцы Гермионы дрожали, развязывая серебристый шнур на своей коробке. Теодор действовал быстрее; его ловкие пальцы легко справились с узлом. Он приподнял крышку своей коробки. Гермиона сделала то же самое. Они заглянули внутрь одновременно. И… Мгновение полной тишины. Лишь далекий звон колокольчика и шум катка. Потом… улыбки. Медленные, невероятные, расцветающие на их лицах, как первые подснежники сквозь лед. Не громкий смех, а тихое сияние, идущее из глубины. Улыбки исполнения какой-то давней мечты. Гермиона прижала руку ко рту; глаза заблестели влажным, теплым блеском. Смотрела не на свой подарок, а на его лицо, на эту редкую, настоящую улыбку, которая преобразила строгие черты, сгладила холодную остроту взгляда. Теодор тоже смотрел теперь не в коробку, а на ее сияющие глаза, на улыбку, которая была для него откровением – чистой, незамутненной радостью. Он не видел, что у нее в коробке. Она не видела, что у него. Это было неважно. Важно было то, что отражалось в их глазах в этот миг: чистое, детское волшебство Рождества, настигшее их врасплох. Искрящаяся радость от неожиданного чуда. И глубокая, теплая тишина понимания, которая опустилась между ними, куда более красноречивая, чем любые слова. Они стояли под сияющей елкой, держа в руках свои тайны, и смотрели друг на друга, как на самое главное, самое невероятное рождественское чудо этой долгой, холодной, внезапно ставшей теплой зимы.