Зверь

Часто ли вам снятся сны?       Уэнсдей Аддамс видит их нередко, может быть, раз в неделю или две — это всегда замечательная отдушина, в которой можно отвлечься от приторного мира и общества и ещё раз взглянуть на что-нибудь завораживающее и умиротворённое — будь то шокирующие катастрофы прошлого, неразгаданные преступления или, по меньшей мере, от первого лица понаблюдать за жертвой ужасающих и совершенно антинаучных опытов.       Конечно, с её мёртво-трепещущим талантом к писательству, ей было не занимать богатого воображения в тех исключительных жанрах, которые ей по вкусу. Сны никогда не были похожи на видения и, к сожалению, были совершенно безболезненными, представляя из себя только небольшое развлечение, лёгкое вдохновение, которое помогло бы ей настроиться на бодрствование в течение дня.       Именно поэтому три недели назад, когда ей начал сниться один и тот же сон в течении нескольких ночей, она не придала этому совершенно никакого значения.       Ей снился лес. И с каждым днём лес немного менялся, провожая один и тот же маршрут. Под босыми ногами трещали сухие ветки, ломаясь, крошась и впиваясь под кожу. Она не придаёт значения лёгкому неудобству, недостаточному, чтобы её порадовать, и вслушивается, поднимая глаза. Полускрытый туманом лес, а вернее — неплотная берёзовая роща, над сухими, безжизненными ветками нависает поздняя осень, вся крона давно опала уже не пёстрым, пожухлым ковром на холодную, практически неразличимую в грязи гнилых багровых листьев, землю. Аддамс получила бы большое удовольствие от такой безжизненной, пропащей и гнетущей атмосферы, если бы не нарастающий мерзкий гул, мешавший сосредоточиться в уединении, заставляющий плотный туман вибрировать, врезаясь в виски ужасной, режущей болью. Сны не приносят боли, но эти… Другие.       Она непроизвольно хмурится под натиском недомогания, ощущаемого как натянутая в голове металлическая струна, но с усилием поднимает глаза на чащу, на тусклое и бесконечное бело-серое полотно, объединяющее небо и рощу в единый непрозрачный оттенок. Сегодня роща ощущается иначе. Уплотняющийся туман, спирающий дыхание, незатихающий гул, холодный, колючий ветер, скользкие, гниющие листья, окрашенные в пряный, багровый цвет, словно бы налитые кровью, причудливые, кривые, старые, как сама смерть, берёзы… Берёзы. Их стало больше. И чем их больше, тем тяжелее дышать. Уэнсдей, даже закрывая уши от гула, слышит вдалеке шарканье, слышит тяжёлый топот, слышит, как нечто ворочает листья и кружит — кружит вокруг поляны, неизвестно как лавируя между тесно поставленными стволами деревьев, дьявольски торопится, нарочно задевая те последние отдалённые берёзы, доступные взгляду девушки, прежде чем сгущающийся туман поглотит их, и рычит, дополняя вибрацию леса ужасным, гортанным, рваным криком, переходящим в неразборчивое шипение, в хрип, в скрежет, смешиваясь с нарастающей симфонией, заставляя лопаться капилляры в глазах, заставляя непроизвольно жмуриться от ноющей, режущей, гадкой боли, искать опору в деревьях поблизости, но едва она касается коры — берёза исчезает, и девушка, споткнувшись, падает на спину, на грязную землю, больно ударяясь затылком. И в момент, когда она почти заслышала треск собственной черепушки, весь гул одномоментно и совершенно полностью стихает, как будто давая ей насладиться остатками тягучей, вязкой, как патока, сладкой боли. Но в тот самый момент, когда она хочет открыть глаза, разделив удовольствие от такого чудного сна с серым и обесцвеченным небом, всё, что она успевает увидеть перед собой — это блеск кроваво-красных клыков, которые в тот же момент вонзаются в её бледное лицо. Она успевает только шумно вдохнуть, прежде чем слышит грубый, давящий хруст. — Уэнсдей! — она слышит шумное шуршание в дальнем углу комнаты, когда уже спустя пару мгновений соседка подбегает к ней, встревоженно склоняясь над кроватью, только чудом удержавшись от того, чтобы коснуться подруги, холодно смотрящей на неё исподлобья. — Ты в порядке? Что тебе снилось? — Энид говорит слишком быстро, слишком громко, слишком нарочито обеспокоенно, вглядываясь в вечно бледное лицо. — Перестань корчиться, — Аддамс, по обыкновению своему, отвечает мрачно, уже несколько раздражённая гротескной гримасой сопереживания, заботы и уродливой жалости на лице соседки. — Мне снился прекрасный сон. Кровавая смерть от клыков ужасного монстра. Что может быть лучше?       «Да всё что угодно будет лучше…» — мелькнуло в голове у волчицы, прежде чем она опустила плечи, осторожно присев на корточки рядом с кроватью. Так, словно не понимала, что совершенно там не нужна. — Да… Всё в твоём духе. — Она стала заметно тише, отвела взгляд и выдохнула, хотя и, казалось, совершенно не расслабилась, с тревогой смотря куда-то в другой угол кровати. Она знала, что сны — это просто сны. От них не бывает больно, они не прошибают Уэнсдей током, как видения, и, может быть, ей и не следует так сильно переживать, пока подруга сама не поделится ими или, что совершено точно более вероятно, пока не станет пытаться самостоятельно во всём разобраться. И всё же, она здесь. Вскочила сразу же, как почувствовала, что нужна. — Почему ты не спала? — в голосе мрачной соседки скорее звучало безразличие, спрашивала точно не из побуждений позаботиться. Может быть, подозревала, может, спросила просто так, а может, опять без причины наводит сводки.       Энид немного встрепенулась от вопроса, вскинула брови, глядя на подругу, но потом как будто виновато нахмурилась, ненадолго отводя взгляд. — Ну… Последние пару недель я ложусь немного позже, потому что беспокоюсь за тебя. Я как-то зашла поздно в комнату, гуляла тогда в полнолуние с ребятами, а ты уже спала. И как будто дрожала. То есть… — на глазах Энид читался страх и, почему-то, неловкость, — знаешь, ты ведь обычно спишь как мёртвая. — Она немного хохотнула. — А тогда спала, ну… Как живая. Глубоко дышала, даже руки выпрямила. Обычно у тебя во сне даже грудная клетка не шевелится… — волчица то ли от нервов, то ли от неуюта под пристальным взглядом соседки начала перебирать пальцами, царапая собственный маникюр. — Ну я и решила приглядеть за тобой, вдруг это снова твои способности. Или тебе просто снятся кошмары… Правда, я ожидала каких-нибудь розовых пони, — она уже задорно хихикает, игнорируя ровный и тяжёлый взгляд Уэнсдей, — но никак не монстров… Ты уверена, что именно монстры вызвали такую реакцию? Ты даже одеяло сжала… — она всё время смотрит исподлобья, как побитый щенок, и тихонько кивает в сторону чужих рук, которые до сих пор сжимали край одеяла и простыни.       Аддамс ненадолго посмотрела вниз и тут же одёрнула руку, уставившись в потолок. Попытка уложить ладонь обратно пальцами к плечу обернулась совершенно неясным неудобством, и ей пришлось оставить руки вытянутыми вдоль тела.       С каждой ночью сон становился более густым, мрачным, осязаемым… Более живым. Берёзовая роща покрывалась туманом всё сильнее, чаща сгущалась, с каждым разом будто приближаясь к ней, а лиственное покрывало всё больше напоминало кровавую гущу, где ветки — уже походили на кости, и рык, смешанный с гулом, звучал не где-то поодаль, как в первый раз, а прямо здесь. Прямо за спиной. И почему ей от этого должно быть некомфортно? — Я в порядке, Энид. Ложись спать. — Холодно отрезала она.       Дальнейшие обсуждения бессмысленны. И Синклер поняла это довольно быстро.

***

      Не смотря на то, что во всей этой истории со странными повторяющимися кошмарами Энид была совершенно точно лишней, наблюдения она так и не оставила. Каждую ночь задерживалась ещё хоть на пару часов, наблюдала, как у подруги учащается дыхание, как она, явно погружённая в глубокий сон, тем не менее распахивала глаза, не фокусируя взгляд, бродила ими по комнате, сжимала пальцы на собственных плечах или одеяле, но всё равно не издавая, в сущности, ни звука. Ни разу ни закричала, ни пискнула, только рваное дыхание помогало понять, что она там. Она снова там. В багровой берёзовой роще.       И в ней было темнее, чем обычно. Густой тёмно-серый туман, как будто дым от огня, манил её, побуждал идти, перекрывая пути назад непроглядным полотном. Она касалась коры, которая не исчезала, которая смотрела на неё тысячей глаз, которая расплывалась и резала глаз, когда она пыталась посмотреть в ответ. Гула больше не было, только отдалённый шум, оставшийся на той злосчастной поляне. А она — впервые решила идти. Туда, откуда всегда слышался рык. Туда, где она слышала топот и грохот, туда, где её, несомненно, ждали, но чудовище снова ускользало от взгляда, кружило где-то поблизости, бежало, мчалось, ломая сухие, призрачные берёзы — мчалось за нею вслед, когда она шла прямо ему на встречу. Когда рык обратился гортанным воем, частотами, которые не знакомы человеческому уху, она замерла и расслабилась, предвкушая. Разумеется, она не увидит монстра. Но совершенно точно услышит хруст, почует кровь, столкнётся с неизвестным — безусловно, интригует и будоражит, что за концовку выдумает её собственный разум. Пара широких прыжков, гулкий треск старого, трухлявого дерева, тонкий лязг когтей, всего секунда…       »…зачем мы пришли?..»       »…Уэнс?»       Она открывает глаза, пытаясь проморгаться. Перед глазами ещё плывёт, образы, очертания предметов, помещения, людей — всё покрыто вязкой дымкой, а голоса слышатся нечётко, сквозь шум в ушах, как после сильного удара. Она видит перед собой знакомые черты, но совершенно не распознаёт лица, как если бы вместо него была намешана куча красок. Гадких ярких красок.       «…Эй? Ты здесь?..» — до неё долетают лишь мутные обрывки фраз, но она готова поспорить, что собеседница, как обычно, отвратительно улыбается.       Уэнсдей не понимает, как, но, видимо, кивает.       »…раз так, то слушай…»       »…были в городе, и…»       »…ты слушаешь?..»       Звонкий голос заполнял собой всё пространство, вытесняя даже шум в ушах, как будто кроме него ничего больше не существовало. Звук становился всё более чётким, но речь доходила всё так же обрывками, а картинка перед глазами оставалась мутной, хотя глаза уже не болели от яркого света, и оттенки вокруг убавили в пёстрости.       »…А… Аякс?..» — почему-то голос напротив изменился, а упоминание знакомого пробежалось искрой по вискам, заставив поморщиться.       »…получилось…»       »…Да, извини…»       Аддамс так врезалось в голову это «извини», хотя она совершенно не понимала, за что, в контексте, собеседница может перед ней извиняться. Может быть, это связано с её отношениями, может, это часть совершенно другой тирады, может, уже и случайные мысли вслух — разрозненные монологи так свойственны несмышлёной яркой натуре, что уже стало рутиной для её мрачной и молчаливой соседки. Но почему она вообще там? Почему сидит и будто добровольно слушает?       В первый раз за, кажется, бесчисленное количество времени, проведённое за бессмысленными монологами раздражающей одноклассницы, Уэнсдей решила вглядеться в собственное окружение, уже не режущее контрастами: за окнами плавно вечерело — спускался сумрак, вокруг — только тихие, подобные шёпоту разговоры местных нормалов, шипение капучинатора и жужжание кофемашины невдалеке от них. И нарастающий, необъяснимо громкий, настойчивый капающий звук. Она прислушалась, кратко обернулась, полностью отвлекаясь от всё ещё текущей болтовни собеседницы, и перевела взгляд на небольшую чашку с блюдцем, стоящие перед ней. Двойной шот эспрессо, идеально чёрная жидкость в белоснежной керамике, сходилась кругами, как если бы кто-то настойчиво и сильно стучал по деревянному столику. Под ногами зашевелилось, вибрации чувствовались всем телом — на кончиках ледяных пальцев противно и остро закололо, и Аддамс задумчиво оглянулась, пока не уловила, резкий, пронзающий звук падающих капель прямо рядом, где-то невыносимо близко, невыносимо громко. Рядом со стулом — лужица. Багрово-красная лужица. Она распадалась на ручейки, повторяя рисунок напольного покрытия, совершенно не впитываясь, ускользая от взора и растекаясь куда-то вдаль. С подола чёрно-белого кардигана падали крупные капли, всплеск от которых давал волну до того сильную, что сотрясал стол, а лёгкие тут же попали как будто бы в железные тиски, заставляя подавиться, хватит ртом воздух, резко задрать до ребёр пропитанный кровью кардиган и замереть, наблюдая. Слева, на нижних рёбрах, из каждой впадины меж ними сочилась тёмно-алая жидкость, неспешно и совершенно без ранений. Просто так. Просто так пробиралась из-под кожи, собиралась в тонкие, абсолютно нелогичные, чёткие ручейки, как будто так и должно было быть. Как будто искусственные. Только в нос ударил ни с чем не сравнимый запах — тяжёлый, железистый, влажный и ржавый. Такой, какой она ни с чем не спутает. Внутри от такой картины приятно затрепетало, но трепет слишком быстро угас, перерастая в целый ряд вопросов, остающихся без ответа, и она с холодным равнодушием поднимает взгляд на свою собеседницу, которая так и не переставала болтать. И не перестаёт. Уэнсдей это даже озадачило — хоть она и не видела лица за месивом красок, она ожидала крик, ужас, сладкую панику и всё подобное, ожидала увидеть забавную сцену, визги, суматоху, выжать побольше из этого сна, но было пусто. Совершенно ничего — Энид не дёрнулась, не вскочила, даже не ахнула. Она продолжала сидеть напротив, увлечённая собственной болтовнёй, по-девичьи жестикулируя, вертит в руках чашку какого-то переслащенного напитка, который она прикончила, вопреки этике, в первые пару минут встречи, и смотрит прямо на неё, лишь периодически бросая взгляд м мимо или мечтательно в потолок. Но что-то всё же заставляет её остановиться. Она задумчиво молчит всего пару секунд, и этого оказывается достаточно, чтобы грудная клетка Аддамс резко потяжелела, вновь перекрывая дыхание, заставляя согнуться и впиться ногтями в столик, чувствуя, как по углам начинает стремительно стягиваться тьма.       «А чего кофе своё не пьёшь? То есть… Свой»       Волчица тонко захихикала со своей ошибки. Уэнсдей потеряла контроль, перевалилась набок и с грохотом упала, позволяя тьме полностью одержать верх. Сопротивляться бесполезно. Да и когда ей этого хотелось? — Что на этот раз? — тихо и как будто отстранённо спрашивает Синклер. Она бурчит, как будто до сих пор обижена, что однажды ей сказали «не лезь». — Опять «смерть и убийства»? — в её голосе читались странные, редкие для яркой девушки ноты сарказма. — Флюгель. — Подруга снова холодно чеканила, не давая и шанса на вопрос. — Придёшь завтра в семь.       Ей нужно было получить ответы. Нужно было разобраться, что за сны преследуют её так долго, в чём их смысл и почему они привели именно к ней. Ещё несколько секунд немного ошарашенная соседка думала над её словами, то ли пытаясь понять, не спит ли подруга, то ли вспоминая, есть ли у них на завтра план по спасению мира или что-нибудь такое бесконечно важное, для чего ей обязательно явиться. — Во Флюгель? — отвечает после долгой паузы, — типа… Ты приглашаешь меня погулять? — девушка слишком быстро возвращает себе тот самый яркий энтузиазм, слишком неуместный и громкий для пятого часа от полуночи. — Обсудить твои сны? Или просто посидеть? Это отличная идея! Я как раз собиралась с девчонками завтра во флюгель, и… — Никаких «девчонок». — Она обрывает одноклассницу на полуслове. — Ты должна быть одна. И я тоже. — Оу… — волчица немного смутилась, но быстро пришла в себя, говоря потише, но всё ещё с радостью и нежностью, — конечно! Да… Можем посидеть и вдвоём, если тебе будет так комфортнее. Мы же… Лучшие подруги, верно? — она не получила ответа. И на секунду приподняла голову с постели, чтобы быть чуть более уверенной, что её соседка точно не спит, но тут же об этом пожалела: хотя лунный свет лишь едва подсвечивал комнату, этого было достаточно, чтобы дать тонкий блик по обсидиановым глазам, направленным чётко на Энид. Прямо в душу.       Синклер спешно вжала голову в плечи и шумно сглотнула, спрятавшись обратно за свою кучу набросанной пёстрой одежды. Может, и хорошо, что она всё же не ответила.

***

      Пара завсегдатаев кофейни сонно оборачивается на резкий звон колокольчика у входной двери, когда за тем следует приторное женское хихиканье, а в глазах, привыкших к вечерней палитре за окнами, немного пестрит от ярко-розовой шубки и прочих блестящих аксессуаров. Девушки, уже некоторое время как признанные здесь постоянными гостьями, хоть и приходящими, преимущественно, раздельно, впрочем, быстро теряют интерес в глазах других гостей заведения, и быстро занимают место недалеко от стойки, где свет из окна лишь едва касается кромки небольшого кофейного столика.       Не смотря на шум, исходящий преимущественно от спутницы, Уэнсдей внимательно наблюдает за окружающей атмосферой, пытаясь связать в голове все детали пазла, осматривая как посетителей заведения, во сне представляющих собой скорее едва различимые мутные пятна, так и собственную одежду — всё казалось складным и похожим вплоть до малейших деталей, по крайней мере тех, что она могла распознать и вспомнить. Шумела кофемашина, сумка немного сползала с плеча, гости, местные жители, все сидели на тех же самых местах, те же силуэты, только, несомненно, более чёткие. Всё вторило картине из сна, не хватало только лужи крови, но Аддамс утешалась тем, что вечер только начинается. Немного потерпеть надоедливую болтовню — и начнётся главное действие. — Так и… — отвлекаясь от до того бессмысленного, что не стоит даже упоминания, повседневного монолога, протягивает Энид, обыденно широко улыбается и немного ёрзает на стуле от съедающего её любопытства, — зачем мы пришли? А, Уэнс? — она сильно опирается о стол, пытливо заглядывая в глаза. — Никогда не поверю, что ты бы пригласила меня просто посидеть и кофе попить. — Волчица делает небольшую паузу, отводя глаза, и слегка с опаской возвращая взгляд, немного тревожно хмурясь. — Мы же не собираемся спасать мир прямо здесь, да?.. Напротив повисает молчание, а собеседница надолго останавливает взгляд на погоде за окнами и вечернем полумраке, изучая и составляя картинку в голове до того кропотливо и тщательно, что улыбка довольно быстро сползает с лица яркой девушки, и та опускает взгляд, почти исподлобья встревоженно наблюдая за подругой. Лицо той, впрочем, не меняется совершенно никак, кажется, не шевелятся даже глаза, изучающие закатное солнце. Синклер становится неуютно, она немного съёживается, подбирая к себе руки и более не опираясь на столик, только немного неуверенно машет другой стороне стола, пытаясь привлечь внимание и снизить нарастающую тревогу от жуткого и какого-то недоброго, загадочного молчания. И хоть оно свойственно спутнице, в этот раз ощущалось, что игнорирует она её словно даже и ненамеренно, а от последней собственной же шутливой фразы Энид становится как-то не по себе. — Эй? — она продолжает немного тише, как будто боясь спугнуть мысль подруги. — Ты здесь?.. — Не собираемся. — Холодно и совершенно непримечательно отмечает Аддамс, переводя взгляд и внимательно изучая поведение соседки. — Просто продолжай разговаривать.       Взгляд волчицы немного забегал, на лице мелькнула нервная гримаса, как будто она пару секунд пыталась вспомнить целый параграф, который должна была пересказать слово-в-слово. — О чём-то… Конкретном? — она чувствует небольшое напряжение от недосказанности, но понемногу расслабляется под твёрдым взглядом собеседницы, к собственному же удивлению. — Ну, то есть… Что именно ты хочешь узнать? — Никакой конкретики. Говори всё, что взбредёт в голову. — Ну-у, — девушка вытягивается, снова взгромождая локти на стол и возвращая себе привычный оптимистичный тон, хоть и оставалась всё ещё немного настороженной. — Раз так, то слушай. — Она мечтательно заулыбалась, бросая взгляд куда-то под потолок, — правда, никогда не думала, что однажды доведётся случай с тобой посплетничать! Уэнс, я как будто сплю! — задорно хихикает, снова принимаясь ёрзать и складывает пальцы в замок в преддверии последующей жестикуляции. — Ну ладно, в общем, мы недавно выбирались со стаей погулять, ну, знаешь, проветриться перед экзаменами. Мы были в городе, и, ты знаешь, здесь оказалось так безлюдно по вечерам, просто жуть! — девушка, полная энтузиазма, жестикулировала, витала в облаках, по мере продолжения монолога говоря, кажется, всё быстрее, — и мы приметили, ну, то есть, конкретно я приметила, что здесь в кино крутят в основном всякое старьё. Но, ты знаешь, в этом что-то есть! Я имею ввиду, кажется, там была какая-то из первых частей или типа того…       Речь соседки постепенно сливалась в общее полотно, но, по непонятной причине, Уэнсдей внимательно наблюдала и даже, к собственному удивлению, слушала. Выискивала ключевые фразы, считала минуты и последние лучи солнца, почти запавшего за западный горизонт. Осталось ещё немного потерпеть. -… Вот, и, мне казалось, тебе может быть интересно сходить, — продолжала Энид, — пускай ты и не ходишь в места для молодёжи. Но там будут очень кровавые и всякие такие… Жу-уткие фильмы, знаешь. — Девушка скорчила рожицу и вытянула когти, чтобы добавить экспрессии, — поэтому мы можем туда сгонять. Хотя ты, наверное, всё это уже видела, да? Это ж довольно классические фильмы и, наверно, не твой уровень. Но там ретро-обложки! Ты видела ретро-обложки старых фильмов? Ну конечно ты видела, чего я спрашиваю. Там они потёртые все, как будто из семидесятых, и вообще… — она на секунду отвлеклась от собственных фантазий и посмотрела в глаза напротив, в те, что обычно смотрели куда угодно, но не на неё. Немного замешкалась, затихла, а затем пару раз немного наклонилась в стороны, проверяя, наблюдает ли подруга действительно за ней — или же просто уснула с открытыми глазами. Когда взгляд последовал за её движением, она, немного удивившись, вскинула одну бровь. Так неудобно, что кажется, как будто это всё волчице только снится. — Ты… Ты слушаешь?       От собеседницы последовал только короткий кивок. Этого оказалось достаточно, чтобы одновременно и сильно озадачить Энид, и в то же время вызвать какую-то совершенно беспечную радость. — Как удивительно! — она дёрнула плечами, реагируя на внимание как на лучший комплимент себе, и поскорее подпёрла голову ладонью, поудобнее устроившись почти наполовину на столике. — Ну, что бы ещё такого… А! Хотя… Ты всё ещё не хочешь поделиться, что было в тех снах, да? — Ничего особенного. — Холодно отвечает подруга, не сменяя выражения лица. — Знаю я твоё «ничего особенного»! — Энид обиженно хмурится, поджимает губы и фыркает, но скоро переводит взгляд и отвлекается на очередную бесполезную беседу. — Мне вот когда снятся сны, я всегда верю, что они что-то значат. У меня есть целый журнал, посвящённый этому! Супер интересная штука! — она возвращает себе улыбку, возбуждённо рассказывая по памяти об одном совершенно антинаучном журнале-соннике. — Вот, например, мне недавно снился океан. Просто огромный, я смотрела на него с совершенно пустынного берега. А над океаном — гроза, настоящий шторм, просто жуть! Так мне журнал сказал, что это к какой-то… «Большой любовной неожиданности»? — озадаченно вскидывает бровь она, морщась от недопонимания. — Прям так и написано! Не знаю, что имелось ввиду конкретно, но… Может, мне просто судьба улыбнётся? — Синклер тихо усмехается, отводит взгляд и всего на секунду выглядит какой-то удивительно уставшей с её опущенными плечами и опавшей, тусклой улыбкой. Она, впрочем, быстро старается всё это смахнуть, чуть мотая головой и старательно по-доброму улыбаясь, хотя бы и на порядок спокойнее. — Глупо, правда? А что было в твоих снах?       Уэнсдей ненадолго промедлила с ответом и отвела взгляд, пытаясь решить, чем поделиться, и стоит ли вообще. Она чувствовала, как будто вечер откланяется от сценария сна, но почему-то не осмеливалась останавливаться. Так, как будто её ничего не раздражает. Как будто слушать всю бессмысленную болтовню — не противно, смотреть на пёстрый силуэт напротив — не гадко, как будто рассказы о чёртовых детских ужастиках — стоят её времени и внимания. Было до того странно, что она впервые за достаточно долгое время окинула взглядом кафе, на треть заполненное людьми, и поймала себя на том, что кроме пустой речи напротив неё, почему-то, не замечала совершенно ничего — ни смены лиц вокруг, ни поданного им кофе, ни того, что слева в груди начало немного покалывать. Она на секунду замерла, но затем спешно опустила взгляд на пол, возле своего места, но там было совершенно пусто. Только немного пыли и грязи с осенних улиц. — Кровь. — Чётко и немногословно отвечает она. — Лужа крови.       Подруга немного напряглась, услышав такой ответ. — Ну… — Энид неловко посмеялась, — наверное, для тебя типично, да? Тогда… Тогда даже не знаю, можно ли верить стандартным трактовкам журнала. — Она насупилась, озадаченная такой загадкой. — Обычно он говорит, что лужа крови символизирует боязнь разобраться с важными вопросами, внутренние конфликты или переживания, но это вряд ли наш случай. Может быть, вместе почитаем вечером журнал, чтобы разобраться? Что скажешь? — Как угодно. — Равнодушно отвечает подруга. В ней всё ещё есть надежда, что вечер завершится шоу. — Продолжай говорить. — «Как угодно» — это уже не «нет»! — задорно смеётся волчица, наконец принимаясь за свой переслащенный напиток. — О чём ещё ты хочешь услышать? Я могу ещё рассказать о прошлых выходных, когда мы ходили к реке, и ты даже не представляешь, что там нашли! Или вот о последних экзаменах, а может, ты хочешь услышать пару интересных новостей о парочке вампиров из старших курсов, которые в библиотеке… — Как Аякс? — Уэнсдей коротко и резко прерывает болтовню девушки, утомлённая ожиданием и слишком заинтригованная ответом.       От неожиданного и личного вопроса сердце подруги падает к желудку, глаза округляются, она вскидывает брови, не решаясь посмотреть в глаза напротив. Синклер немного прокашлялась, явно сильно смущённая. — А… Аякс? — она немного заикается, неловко улыбаясь. — Нормально, наверное. Ну, мы недавно разошлись, поэтому мне немного неудобно о нём… — Почему? — снова перебивает Аддамс, явно переходя в наступление.       Энид на секунду морщится, словно даже раздражена, и шумно выдыхает, растерянная неожиданными расспросами. Скоро её выражение сменяется на сожалеющее и отстранённое, как если бы к такому разговору её принуждали или история была бы ужасно трагичной. — Так… Так получилось. Да, мы… Мы, наверное, просто слишком разные. Так бывает. — Она понуро дёрнула плечами, смотря куда-то в сторону. — Не оправдали ожидания друг друга, теперь вот даже не держим связь. Он не плохой, ты не подумай, как парень от отличный, но как парень для меня… — волчица изобразила пальцами кавычки и немного улыбнулась, стараясь не выглядеть мрачной, — в общем, не получился. Но это только моя вина, конечно. Я не жалею, но мне перед ним до сих пор жутко стыдно, пускай иначе бы и не вышло. — Девушка замолчала, делая долгую паузу и отпивая кофе, а затем сделала громкий «воодушевительный» вдох, прежде чем выпрямиться, кратко выдохнуть, натянуть улыбку и растормошиться, стараясь не выглядеть понуро и сбросить груз трудных тем. — Да, извини, что столько личных подробностей рассказала, конечно. А чего ты, кстати, вообще спрашивала? Когда тебе стали интересны сплетни обо мне, Уэнсдей? Если хочешь что-то вынюхать, то лучше просто так и спроси, мне от тебя скрывать нечего! — она ненадолго задумалась, прежде чем чуть тише добавить, — ну, почти нечего. Но если это так важно, спрашивай прямо, я на всё отвечу!       Обычно строгая, уверенная и прямолинейная, Аддамс никак не решалась сознаться, что никакого конкретного вопроса у неё и не было. Она медлит с ответом, заставляя подругу недоверчиво фыркнуть и с подозрением сощуриться. — Ничего такого. Просто было интересно. — «Интересно»… Как же… — волчица недовольно фыркает, приговаривая свой напиток. Дуется она, конечно, больше с долей шутки. — А чего кофе своё не пьёшь? — она сразу жмурится, качает головой, понимая, что оговорилась, — то есть, свой. — И совсем недолго, но лучезарно хихикает, зная, что подругу всегда раздражают такие оговорки.       Для Уэнсдей ключевая фраза становится последним триггером, она, едва её уловив, сжимает руку на лямке сумки, настойчиво смотрит на половицы кофейни вблизи своего стула, оглядывает свою одежду по левой стороне от груди, смотрит в злосчастную кружку эспрессо, и даже немного хмурится, когда всё, абсолютно всё оказывается прежним и на своих местах. Чёрный кофе — в белой керамической кружке, круглый столик кофейни уже погружён в тень, за окном почти уже смерклось, на фоне, недалеко от них, шумела кофемашина, а поодаль, где-то на соседних столиках, переговаривались завсегдатаи. В беседе наступила тишина, но всё вокруг всё так и оставалось настоящим. Не было крови, не было и тьмы, не было боли — но был лёгкий трепет, омерзительный и чужой. — Ты в порядке? — Энид говорит потише и взволнованно наклоняет голову, стараясь заглянуть в глаза собеседницы. — Выглядишь растерянной. Может, уже скажешь, что тебя беспокоит? — в голосе слышалось волнение и искреннее недовольство: Синклер упорно верила, что её соседка чем-то озадачена, чем-то действительно важным, но почему-то отказывается делиться. Во многом она могла хотя бы предостеречь, хотя бы честно и откровенно отмахнуться от помощи — это было для неё типично, но молчать и переглядываться — выглядело дико и банально непродуктивно для решительной и уверенной в себе Уэнсдей Аддамс. Для той, которая и этот вопрос оставила без ответа. — Мне нужно отойти. — Она резко поднимается с места, почти не смотря на спутницу, и ровным шагом отправляется в уборную в другой части кофейни, оставляя волчицу в взволнованном недоумении лишь смотреть ей в след, бубня под нос попытки получить объяснения.       Уэнсдей захлопывает за собой дверь, до этого приоткрытую, торопится к большому зеркалу вполовину стены и буквально впивается взглядом в собственное отражение. Осматривает кардиган, его подолы, смотрит на уголки рта, на подолы юбки, задирает верхнюю одежду, оголяя кожу рёбер и часть живота. Пусто. Всё было прежним, чёрно-белым, ни крови, ни краски — совершенно ничего, и только странный трепет никуда не уходил, так и не перерастая в боль. Она озадаченно смотрела в зеркало, спуская вниз задранные ткани. Если видения никогда не обманывали её, как могли обмануть сны? Пусть более размытые, более нечёткие, менее подробные — но это всё ещё были её способности, полностью повторяющие действительность, предостерегающие об опасностях будущих событий, теперь же предугадавшие беседу в полной мере и до самого конца. Но никакой опасности так и не появилось. Вечер был совершенно тихий, когда она вышла с уборной и оглядела кофейню ещё раз — ни паники, ни мрака, запах кофе и тихие шепотки среди сидящих, а ещё яркая девушка, уже поднявшаяся с места и стремительно приближающаяся к ней, стоящей неподвижно. — Уэнс! — соседка подбегает ближе и почти тянется, чтобы коснуться, но скоро одёргивает руки и подбирает их к себе, не решаясь нарушить личных границ без повода. — Тебе нехорошо? Ты выглядишь даже бледнее, чем обычно, — она говорит тихо, с тревогой, но аккуратно уточняя, чтобы не привлечь внимания со стороны.       Аддамс не принимает поражения. Она обдумывает их разговор, бросает взгляд на круглый кофейный столик, на жужжащую кофемашину, на ещё едва алый послезакатный горизонт и, в конце концов, заглядывает прямо в хрустально-голубые глаза напротив, прежде чем резким рывком схватить растерянную и обеспокоенную девушку за руку и замереть.       Впрочем, отпускает она её тоже довольно быстро. Быстрее, чем Синклер бы успела сжать её руку в ответ.       Совершенно никакого импульса. Никакого «разряда током», никакого резкого видения, никакого озарения, ничего — способности не сработали, даже не забарахлили и не отдали в виски ноющей болью. Она почувствовала лишь биение чужого сердца, чуть участившееся от прикосновения. Может ли такое случиться, чтобы вещий сон не предвещал беды? Чтобы не сработала способность, которая помогла бы понять и раскрыть всю сущность увиденного во сне? «Совершенно исключено,» — отметила про себя Уэнсдей, когда одёрнула руку. — Мне нужно больше деталей. — Негромко утвердила она вслух, чуть нахмурив брови. — Нужно дождаться ночи. Энид ещё недолго беспомощно смотрела в след спешно удаляющейся подруге, не проронив ни слова, прежде чем собраться с силами, очнуться от шока и недопонимания и устремиться за ней вслед. Совершенно молча.

***

      Вдалеке зашуршала листва, вслед за ней — захрустели сухие ветки. Что-то большое, громоздкое сминало их, топчась на месте, словно не решаясь подойти, но от грозного дыхания поднимался глухой гул, заставляющий густеть туман и стынуть кровь в жилах всех, кто мог бы здесь оказаться — тех, чьи останки чувствовались под пеленой опавших листьев, среди которых едва бликовали похороненные старые кости, рыхлые и полые, по хрусту не отличимые от ветвей. Багрового цвета берёзы располагались так плотно и тесно, что полностью вытянуть руки, не наткнувшись хоть на один трухлявый ствол и не оцарапав о старую кору руки, казалось, было невозможно. Громкое придыхание, рык, скрежет зубов становились громче, нетерпеливее, мешались с воем, и средь тумана что-то влекло к себе — яркое белое полотно света в глубине чащи манило спасением, но девушка смиренно ждала, не отрывая взгляда от бездны, где слышала животный крик. Там, где-то среди тумана, нарастал шум, и с шумом всё чаще мешались новые звуки — хруст, знакомый треск целых деревьев, топот, вой и звук быстрых, уверенных шагов, вскоре переходящих в бег. Нечто за туманной пеленой рвало под собой землю, срывая слой торфа и грязи под собственным весом и скоростью, мчалось даже через невероятно плотный лесной массив. И ноги сами повели прочь — как бы ни влекла истина, Уэнсдей не смогла справиться собой, впервые не смогла заставить себя остаться и ринулась к свету, как бы ни был он ей противен, побежала так быстро, как только могла, чувствуя, как зло практически дышит ей в спину. Едва успевая лавировать среди хаотично и плотно посаженных берёз, она чувствует, как рёбра словно сдавливают тиски, руки дрожат, ноги не разбирают дороги, но пара секунд — и рука касается света, а по спине едва касаясь проходят острейшие когти, пока она не спотыкается, падая на что-то мягкое и отвратительно живое. За спиной не грохочет шаг, не зияет пасть, не слышно шуршания листьев.       Под пальцами чувствуется влага и слышится тонкий скрип. Девушка пытается отдышаться, резко оборачиваясь назад, но никакого леса за спиной больше нет — её потерянный взгляд падает на бескрайнее поле, устланное тысячами, миллионами чёрных георгинов, распластавшихся до самого горизонта, а над головой развернулось совершенно безоблачное, яркое, голубое небо. Аддамс ещё недолго рвано дышит, поднимаясь и безвольно созерцая место, где ранее была туманная багровая роща, преследовавшая её 24 ночи и исчезнувшая так быстро, как будто её никогда и не было. — Я так рада, что ты пришла! — сердце падает в пятки, когда за спиной слышится знакомый звонкий голос. Энид говорит негромко, с тошнотворной искренней нежностью, добротой и откровенностью. От голоса веет чем-то отвратительно пленительно тёплым, бархатным, родным, и Уэнсдей непроизвольно хмурится, долго не решаясь повернуться. Цветы под ногами зашевелились от неощутимого ветра, наклоняясь к её ногам, ведя её взгляд за собой, и она всё же аккуратно оборачивается, заглядывая в знакомое лицо.       Подруга стоит поодаль от неё, метрах, наверное, в трёх, на границе. За её спиной до самого горизонта тоже тянется цветочное поле, но совсем не из георгинов — её половина пестрит миллионами аконитов, жёлтых, розовых, сине-фиолетовых и где-то даже ярко-алых. Каждый цветок уникальный, насыщенный, они беззаботно колышутся на ветру, собираясь в подвижный яркий ковёр, сочетающийся с той, что стоит на своей половине. Той, что с улыбкой наклонила голову вбок, смотря на свою гостью с таким трепетом и сдержанным счастьем, будто знает её всю свою жизнь, и сильно ею гордится. — Это значит, что ты уже готова. — Чуть погодя, продолжает яркая девушка. Она простодушно посмеивается, искренне счастливая, наблюдает, как будто очень долго её ждала.       Одна среди георгинов, бликующих на солнце пристыженно красным, Аддамс не отрывает взгляд от знакомых, чётких, совсем не смазанных краской черт, недоумённо морщится и долго медлит, сподабливаясь к и без слов понятному вопросу. — Готова к чему? — украдкой, что удивительно для себя, спрашивает та, что среди мрачного полотна. — Не притворяйся глупой, Уэнсдей, — Энид по-доброму смеётся, заправляет за ухо прядь волос, на которых взгромоздился один из бутонов с поляны вокруг, тот, что сине-розового цвета. Она задорно крутится на месте, беззаботно, но с интересом вглядываясь в глаза напротив, — ты никогда не будешь похожа на дурочку. Я знаю, что ты готова признаться. — Полная энтузиазма, девушка оглаживает изящные цветы вокруг себя, проводит по ним ладонью, всё же отводя взгляд от собеседницы, как будто решив, что это добавит той решимости. - И ты знаешь тоже.       Гостья только безмолвно открывает рот, будто желая что-то сказать, но совершенно не находит слов. Она старается быть собранной, но ни один вопрос так и не получил ответа. Жестокий, рвущий сердце на части трепет, тот самый, что прошлым вечером, разгорается под рёбрами. Ничего собой не объясняет, только мешается, поражая холодное тело. Аддамс хмурится, прикладывает руку к рёбрам слева, где усиливалась ноющая боль, и опустила голову, почувствовав тёплую влагу под пальцами. На мрачной пижаме разрасталось пятно свежей крови, уже ярко-алой, насыщенной, живой, и разрасталось пятно стремительно, хотя смотреть на него совсем не хотелось.       Она долго молчит, не отрывая оторопелого взгляда от собственной перепачканной в крови ладони, и только позднее украдкой осматривает разбитое на две половины бесконечное цветочное поле и особенные цветы, георгины, припавшие к её ногам. Ласкаемые утренним солнцем, многолистные цветы переливались, всё ярче переходя в яркий, насыщенный красный, а те, что были ближе всего, растеряли совершенно всю свою мрачность, касались колен алыми, подобно собственной крови, бутонами. — Всё ещё кровоточит? — мирно спрашивает яркая подруга, лишь ненадолго отрываясь от любования красотой цветов. Она едва слышно хмыкает, улыбаясь до того спокойно, что начинает казаться, что никакое кровавое пятно, в сути, не имеет значения. — Бедняжка, как же ты себя извела. — Её голос звучит так мягко, что даже как будто бы приравненная к слабой, Уэнсдей не решается противопоставить, не решается съязвить, нагрубить, пригрозить. Только смотрит в нежные глаза, с сожалением и сочувствием глядящие на неё, возвышающуюся над красными георгинами. — Самое время сознаться, Уэнс. Так будет легче, — волчица заботливо оглядывает кровавое пятно на чужом теле, так ласково, что даже, кажется, с особым бережливым трепетом, делая небольшую паузу. - И тебе больше не будет больно. — Мне не больно. — Она старается ответить твёрдо, но голос предательски сходит на болезненный шёпот. Энид тяжело вздыхает, словно почти разочарованная, но совсем скоро возвращает немного грустную, но ласковую улыбку, выпрямляя спину и полностью обращаясь к гостье. — Значит, не скажешь, да? — Синклер делает долгую паузу и в конце концов тихо фыркает, с сожалением опуская взгляд, безучастно пожимая плечами, — ну и ладно. — Она расплывается в доброй, смущённой улыбке с остро заметной хитринкой, и чем дольше она молчит, тем заметнее шёпот ветра, подгибающего стебли тысяч цветов вокруг.       Аддамс замечает погоду лишь чуть позднее, когда с аконитов срываются лепестки, уносимые бурными потоками ветра, предвещающего грозу. Она не чувствует потоков ветра, не чувствует бури, не видит ни облачка, но снова слышит навевающий паранойю гул, рябящий картину из полевых цветов, разрывающий бесконечное полотно, возвращая знакомый шум где-то разительно далеко. Среди тревожного гула и шелеста еле различимо улавливается глухой вздох, а за ним — тяжёлый, стремительный топот. Уэнсдей чувствует чей-то взгляд, слышит за спиной звериный рык, но не может сделать и шага. Парализовано, почти не дыша, она смотрит в знакомые кристально-голубые глаза напротив, в те, в которых видит отражение чудовища за собственной спиной. Чудовища, что обязательно её догонит. — Я всё равно узнаю. — Договаривает хозяйка цветочного поля, прежде чем закрыть глаза, мягко прищурившись, и помахать рукой на прощанье. Уэнсдей отмирает и успевает обернуться, когда пасть зверя настигает её, впиваясь острыми, словно бритвы, клыками в кожу, сбивая с ног.       Она не может перевести дух. Не может открыть глаза, чувствует тяжесть на своём теле, но совершенно не такую, как прежде. Чувствует горячее дыхание, но не слышит рык, чувствует когти, но боли нет. Только глубокий жар, дрожь в теле, как при болезни, сухость во рту и вязкость рассудка, словно плывущего от жары или температуры. — Обязательно скажи, если передумаешь, хорошо?.. — знакомый голос звучит так тихо, робко и почти воздушно, что Аддамс морщится, прежде чем медленно открыть глаза и оцепенеть. — Для меня это тоже в новинку… — перед ней — всё та же яркая девушка, что во сне, и лицо её, видное совершенно чётко вперекор размытому окружению, почему-то выражает странную гримасу, похожую и на ужас, и на восторг одновременно. Уэнсдей не знакомо это выражение, но ещё более диким кажется всё остальное.       Она чувствует, как дрожат знакомые руки, медленно исследующие её тело. И не может пошевелиться, словно запертая в собственном теле, поддающемся чужой воле, на собственной же кровати, омрачённой присутствием посторонней. Аддамс никогда не испытывала паники, никогда не боялась, не терялась, не хотела так скоро сбежать, но сейчас сердце готово было выпрыгнуть из груди, когда чужие губы мягко коснулись её шеи над ключицами. Губы, на которых за секунду до того она заметила след собственной чёрной помады. Она в ужасе изучала взглядом полуобнажённую девушку над собой, чувствуя, как трепет, который раньше сочился из ребёр под сердцем, разливается по телу и странно, диковинно греет, и от этого, почему-то… Комфортно.       Она тяжело сглатывает, жмурится, пытаясь очнуться от сна, но тут же непроизвольно запрокидывает голову, распахнув веки, и замирает, когда по телу словно проходит сильный электрический заряд, перехватывающий дыхание, рвущий с трудом пойманную, тонкую нить рассудка. Чужие касания не давали хоть на секунду сосредоточиться, переходя в слишком тесные, слишком настойчивые, слишком интимные, а ласковые руки словно заранее предугадывают каждое движение, не дают отпрянуть, отползти, не дают сомкнуть колени, совершенно осторожно впиваясь когтями одной из рук во внутреннюю часть бедра, другой уже почти изводя, почти…       Она с шумным вдохом резко садится на кровати, переводя сильно сбитое, влажное дыхание. Руки всё ещё скрещены на груди, как у покойника, она громко дышит, шокированная и растерянная — как будто впервые в жизни. Взгляд бегает по собственной кровати, по полосатой чёрно-белой пижаме, по натянутому до пояса чёрному пледу, который, — она почти уверена, — она раньше никогда не видела и точно им себя не укрывала, по пустой и мрачной половине комнаты, потолку и стенам из дряблых досок — всё такое же. Ничего не поменялось, ничего не произошло.       Вместе с её резким подъёмом, почти одномоментно, слышится непродолжительный женский взвизг на той, второй половине. — Уэнсдей, блин! — недовольная и встревоженная подруга вскакивает, тоже резко поднимаясь на постели, только на локтях. Хотя позже, впрочем, скидывает ноги с края кровати и садится, чтобы одарить соседку грозной и недовольной полусонной физиономией. — Я думала кошмар уже прошёл! Я же почти уснула! — её голос звучит обиженно, но всё ещё с большой долей заботы. С той же заботой, Аддамс в этом совершенно уверена, был связан и пресловутый чёрный плед, которым её ночью укрыли по пояс. И как она только не заметила?       Энид ещё недолго мотает головой, смахивая остатки сна, прежде чем менее возмущённо и более снисходительно тихо продолжить: — Ладно… Извини. Что тебе снилось на этот раз? Неужели два кошмара за ночь? — она говорила сонно, потирала глаза, но искренне волновалась за подругу. И Уэнсдей, сама не понимая, почему, обратила на это внимание. Она оглядела лёгкую майку, помятую оттого, что яркая девушка часто ворочалась, прежде чем уснуть, увидела очаровательно странно взъерошенные волосы, которые волчица даже не потрудилась заправить за ухо, как обычно делала сразу же, как поднимала голову с подушки, а сейчас же — просто тряхнула головой, чтобы те не мешали обзору, заметила и небольшие синяки под глазами, немного расширенные от беспокойного сна зрачки, подсвеченные лунным светом, видимые нечётко, и всё же, почему-то, притягивающие взгляд. Было видно, как же она устала. — Почему ты заботишься обо мне? — неожиданно для себя вслух сказала Аддамс, спуская ладони с плеч и ровно укладывая их одну на другую на одеяло, переводя взгляд на пустующую стену впереди себя.       Синклер немного теряется и медлит, как будто ожидала, что ответ слишком очевидный. Наверное, для всех, но только не для её «странной» соседки. Она ещё немного медлит перед ответом, словно к тому же пытаясь получше подобрать слова. — Мы же… подруги, — она пожимает плечами, отводя взгляд. — Это обычное дело. Я забочусь о тебе, ты заботишься обо мне… Наверное. В каком-то смысле, — Энид хоть и неловко, но совершенно беззлобно посмеивается, делая паузу. — Что было во сне, что тебя так… Ну, обеспокоило? — она побоялась сказать подруге «испугало», — снова кровь? Или на этот раз скажешь честно? — Цветочное поле. — Чётко, но негромко и удивительно искренне ответила Уэнсдей. — Что, правда? — соседка заулыбалась, скорее всего, мгновенно представив себе красивую и милую, яркую полянку, но потом опустила голову, пропуская пару застенчивых смешков. — Наверное, для тебя это и правда кошмар. — Она ещё помолчала, спокойно заглядывая в уже привычно холодные глаза напротив. — Больше ничего?       Аддамс долго молчит, не находя ни саркастичной фразы, ни сил для откровения, ни простого слова «ничего», чтобы закончить диалог и лечь спать обратно. Она собирается с мыслями и как будто не может, но почему-то хочет говорить.       На другом конце спальни слышится глубокий, усталый и немного расстроенный вздох, и волчица уже собирается ложиться обратно в постель, когда слышит вопрос, мгновенно лишивший её всей сонливости и равновесия. — Ты когда-нибудь влюблялась? — вонзается в слух, неожиданно и строго выпаленный из мрачной половины комнаты.       Синклер, кажется, прикусывает язык, недолго тараща глаза в темноту другого угла комнаты, ошарашенная вопросом. Она чувствует, как ритм сердца чуть сбивается, но старается не подать виду, хотя всё равно невольно мямлит перед ответом, впоследствии немного заикаясь в нём. — Я… Ну, конечно… Как… Как и все, — она старательно скрывает, что нервничает, хотя не уловить это практически невозможно. — А… Почему ты спрашиваешь?.. — Каково это? — ещё один холодный и беспристрастный вопрос проходится лезвием по чужому сердцу.       Энид издаёт тихий нервный смешок, заново собираясь с мыслями. — А, ну… — она тревожно и неровно выдыхает, затем делает глубокий вдох, набираясь сил и постепенно убеждая себя успокоиться, положив обе руки на собственные колени и чуть сжав их когтями, отводя своё внимание от беспокойства. — Это… По большей части, это здорово. То есть… У всех по-своему, на самом деле, — спотыкается в словах, не поднимая взгляда на подругу, — У кого-то это, знаешь, как яркий салют или целый праздник, у кого-то — обыденное дело, как какая-нибудь утренняя рутина… У кого-то, бывает, похоже на страшный сон. — Она немного успокаивается, но совершенно не выглядит привычно весёлой и беззаботной. Приобнимает себя за плечи, подбирая руки к себе, как будто от дискомфорта, и кажется, как будто весь её силуэт заметно теряет в красках. Тускнеет, как и знакомый задорный голос. — Я имею ввиду, действительно страшный. Знаешь, в понимании остальных. Люди чувствуют себя загнанными в ловушку, потерянными, одинокими… — волчица криво улыбается, стараясь не показывать подруге лицо. — В мире… Мало людей, которые бы это оценили, Уэнсдей. Остальные… Иногда хотели бы, чтобы рядом был кто-то конкретный. — Она делает паузу и медленно встаёт, даже не уверенная, что её слушают. Месяц за окном почти в зените, а на витраж окна падают капли слабого осеннего дождя, и она слегка прикрывает отодвинутую для проветривания подвижную часть окна, задерживаясь у него, чтобы отвести мысли в знакомой картине за витражом и тихо, немного печально продолжить. — Но так получается не всегда. Иногда, знаешь, и сам не осознаёшь, что влюблён. А может, и осознаёшь, но тот, кого любишь, как будто из другого мира или не с нашей планеты. И ты вроде бы хочешь признаться, — слушательница реагирует на слово как на триггер, незаметно дёргается, на секунду отводя взгляд, но старательно не подаёт виду. — Но как будто бы даже не знаешь, в чём. Ведь не мог же кто-то такой, как ты, полюбить кого-то такого, как он. Так бывает часто, и часто от этого совсем некуда деться. Всё, что остаётся, это только терпеть, и если ты особенно отчаянный — наверное, верить в лучшее. — Синклер сереет на глазах, словно лишившаяся голоса, запертая в клетку птица, и этот неожиданно болезненный, потрёпанный и печальный внешний вид почему-то заставляет ныть там, под сердцем, слева, отчего Уэнсдей инстинктивно прикладывает руку к рёбрам и уже было опускает голову, чтобы проверить кровотечение, но скоро останавливает себя, ненадолго замирая. Она довольно быстро поняла, что ничего под пальцами не обнаружит, и неизвестно, почему, но эта мысль отозвалась в груди ещё большей болью. — Но не у всех так, конечно! — сорвалась на притворный энтузиазм Энид, как будто стараясь вернуть репутацию законченной оптимистки, чем она хочет заразить, кажется, всех вокруг. Она улыбается, принимаясь за жестикуляцию. — Бывают и счастливые лав-стори! И люди влюбляются взаимно, вступают в длительные доверительные отношения, ходят на романтические свидания, строят семьи, заводят вместе большую и золотистую собаку, и всё в таком духе, — волчица тихо по-доброму смеётся, хотя и всё ещё с ноткой грусти, зарытой слишком глубоко внутри неё. — И когда это заканчивается? — мрачно и холодно, как будто в пустоту спрашивает Аддамс, словно и не хочет услышать ответа.       Улыбка на мгновение падает с чужих губ, соседка открывает рот, будто желая что-то сказать, но долго не находится в ответе. Она отстранённо вздыхает, кладя руку на оконную раму. — В одном журнале я читала, что настоящая любовь живёт три года. Не знаю, правда это или нет. — «И хорошо это или плохо — не знаю тоже», подумала про себя. «Хотя бы один уже позади».       Уэнсдей не верила во всё, что написано в девчачьих журналах. Теперь она не хотела верить и в собственные сны, если вдруг есть хоть малейший шанс, что любовь может жить, как паразит, три долгих года.       Ещё немного постояв, уставшая девушка поплелась обратно в кровать, заставляя себя не углубляться в этот диалог, не думать о нём слишком много, но очень скоро замерла и выпрямилась, как будто пригвождённая к полу следующим вопросом соседки. — Ты сейчас влюблёна? — звучало для Синклер точно подобно выстрелу в голову.       Сердце упало в пятки, и казалось, что она не может и шевельнуться, чтобы не раскрыть себя с потрохами. — Я… Мне к-кажется, это слишком личный вопрос, — тщетно и жалко она пытается отгородиться, стоя спиной и словно боясь получить в неё крепкий удар ножом. — Тебе в новинку делиться с другими чем-то личным? — Уэнсдей не оставляет подруге и шанса. Может, нравится чувствовать её страх, а может — не нравится чувствовать свой.       Волчица собирается, будто перед неизбежным прыжком в пропасть. Неизвестно, насколько она глубока, неизвестно, насколько будет смертоносна, но совершенно точно травмирует — от этого никуда не деться. Особенно если по соседству такая чудная девушка. — Да. — Совершенно пустое. Брошенное Энид вникуда, — да, влюблена.       Она готовилась к неотвратимому концу. Готовилась к последнему вопросу, последнему гвоздю в собственный гроб, и она знала, что слишком очевидна.       Но вопроса не было. Только тишина, мрачная, сухая, но почему-то совершенно не напряжённая, как если бы все вопросы отпали, а разговора и не было вовсе. Подруга лежала неподвижно, как будто и не дышала, к чему яркая девушка уже успела привыкнуть за время непосредственного соседства. Ей даже подумалось, что та просто уснула, но белый блик от белка глаз, никогда не моргающих, устремлённых взглядом ровно в потолок, давал знать об обратном.       Тревога постепенно отступила, давая волчице возможность осторожно выдохнуть и с опаской тихо устроиться на кровати, спешно забираясь обратно под тяжёлое одеяло. Она едва успевает лечь и укрыться им, старательно провожая подступающие мысли об этом странном разговоре, как с той, тёмной стороны, снова звучит ровный негромкий голос. — Твои любимые цветы означают смерть.       Синклер лишь на мгновение перестаёт дышать, поджимая губы. И всё же, быстро, слабовольно спрашивает, стараясь не показывать отчаянного равнодушия. — Что ты имеешь в виду? — Aconítum napéllus. Он же — волчий аконит. Во многих культурах этот цветок символизирует смерть. И он крайне ядовит. — Аддамс, хоть и сама себя не узнаёт в том, но отводит взгляд и тише добавляет, — почему он тебе нравится? — Я знаю, Уэнсдей. — Голос с чужой кровати звучит снова по-родному ласково, немного мечтательно и спокойно. — Знаю и что он ядовит, и что он для многих означает смерть, и что все вокруг обязательно скажут держаться от него подальше… Но он мне нравится, знаешь? Он красивый и изящный, аккуратный, он восхитительно пахнет… Он не похож ни на один цветок в оранжерее. — Девушка завороженно глядит в потолок, с искренней любовью и лёгкой тоской разговаривая про какое-то несуразное, дикое, а к тому же и смертоносное растение. — И мне всё равно, что оно страшно ядовито. Если я… Могу любоваться им хотя бы издалека, пусть будет так. — Она отрешённо закрывает глаза, руша собственные облачные замки. — Хоть мне и хотелось бы хоть раз его коснуться. — Что, если он тебя убьёт? — Значит, так должно быть. По крайней мере, я умру от того, что при жизни очень сильно любила. — Энид чуть ухмыляется и отпускает смешок в темноту, наконец позволяя себе расслабиться в кровати. Хотя бы и только на пару злосчастных минут. — Взаимно. — Сказанное совершенно случайно, поздним осознанием ударяет в голову Уэнсдей, и следующий вдох встаёт ей поперёк горла. Впрочем, так же, как и девушке на другой стороне.       Она ничего не отвечает. Молчит, не ощущая в теле собственного пульса, и только несколько, кажется, вечностей спустя бесшумно поднимается на кровати, опираясь о неё похолодевшими руками, и смотрит. Немного дрожит в руках и даже во взгляде, но смотрит, пусть и невозможно растерянно, прямо в знакомые обсидиановые глаза, которые в ответ глядят совсем ровно, совсем не саркастично. Зато, кажется, бесконечно долго. И никогда не моргают.       Энид сходится в дрожащей, полной трепета улыбке и кажется, будто скоро заплачет. Уэнсдей едва заметно не по своей воле дёргает уголком рта. И кажется, что этого достаточно.

***

      Она распахивает веки и почти сразу же хмурится, когда в глаза ударяет белый солнечный свет. Вокруг слышится тошнотворный птичий щебет, как в какой-то слащавой сказке. На берёзах виднеются маленькие почки, на тонких, но светлых, живых, крепких ветках — небольшие лесные птицы. Роща немного раздвинулась в стороны, образовывая заметную, ухоженную и приторно-спокойную полянку. Узоры на берёзах, те, что всегда похожи на дьявольское око, завились вокруг стволов, напоминая классические картины, безмятежные пейзажи, не вызывающие паранойи, не похожие на врагов, не трухлявые, крепкие и слишком гадко-белоснежные. Перед ней громко, рвано и часто дышит зверь, взгромоздившись перед поваленным и заросшим мхом старым деревом. Он свесил с жуткой, клыкастой пасти длинный розовый язык, хрипит на каждом массивном вздохе. Она подходит к нему ближе и останавливается всего в паре шагов, совершенно не чувствуя страха. И он почувствовал это тоже.       Она немного выставляет руку, и кошмарное, дикое, большое и точно золотистое чудовище, поразительно похожее по своим чертам на самого обычного ретривера, приближается, утыкаясь в ладонь мокрым собачьим носом.       Собака часто дышит, смешно свесив язык, и глядит из-под ладони на девушку, как будто бы улыбаясь.       Уэнсдей думает, что однажды, может быть, она улыбнётся в ответ.