Ядовитый плющ

Фëдор напоминал ядовитый вьющийся плющ: ты, вроде как, ненавидишь его, но привыкаешь со временем, избавиться не можешь, а в какой-то момент растение, разрушающее фундамент и стены твоего дома, уже является неотъемлемой частью эстетики и очарования. Нечто подобное чувствовал Осаму, когда Достоевский стал определяющей частью его жизни. Поначалу Осаму доставался от Достоевского воздух, наполненный озоном, холодный взгляд гения, оценивающего очередную книгу. И бесконечное спокойствие. Что же до самого Осаму? Нетерпение. Раздражение. Апатия. Ему хотелось подкрасться как можно ближе к Фëдору. Он смотрел на него плотоядно, даже не скрывая этого. И ревновал к книге. Книга, ха! Ведь он — Осаму Дадзай — ходячая энциклопедия. К тому же у него было преимущество. Он был живой, умел чувствовать и говорить. Фëдор изредка улыбался краюшками губ. Но эта улыбка предназначалась жëлтым и старым страницам книги. Это было невыносимо терпеть. А Осаму остаëтся только тихонечко поглаживать свои плечи, демонстрируя, будто невзначай свой послушный и ласковый настрой. Медленно раскачивать ножкой, демонстрируя еë наготу и делать глубокие вдохи и выдохи с еле слышным " Ахххх" … В груди чуть тянет и болит, как будто кожу содрали, и Осаму не смотрит , отводит взгляд от безмятежной и спокойной фигуры — мало ли, может, правда разодрал, пытаясь добраться до куска льда, застрявшего где-то в ребрах. Нет, не сердце, просто… действительно давит, болит и очень-очень холодно... Обидно. И Осаму клянëтся больше не смотреть в Его сторону. Русский дьявол тихонечко откладывает книгу в сторону. Надо же, даже не дочитав? Это, несомненно, привлекает внимание Дадзая и он разрывает свой собственный уговор — больше не смотреть. И зря он нарушил собственную клятву. Он увидел в аметистовых глазах Фëдора искорки дьявольского пламени. А ещё, эта улыбка. Ласковый яд. Достоевский встаëт и, медленно передвигая босыми ногами — движется. Ближе, ближе, ещë ближе. Осаму всё понял. Тоже встал и пошëл на встречу. Ожидание немного раздражает, плечи слегка сводит, а маленькие пальчики ног зарываются в ворс пушистого ковра. Он ждет, отсчитывая секунды, и почему-то думает о том, что, в общем-то, рад, что Фëдор всë же клюнул. Ну, нельзя же ТАК долго отрицать и не замечать очевидное. Фëдор останавливается в, пожалуй в 4-5 -ти метрах . Их разделяет воздушная прослойка и стены чуднóй камеры. Но Дадзаю показалось, что Фëдор продолжил спокойно шагать дальше, в его личное пространство. Тела их были достаточно далеко друг от друга, но ощущение близости зашкаливало. Осаму ощутил чужой взгляд на себе остро, и почувствовал, словно чужая рука мягко и слегка приподнимает его лицо за подбородок. Это у него бессловесное приветствие такое? Эти двое могли понимать друг друга без слов, на каком-то интимно-зверином уровне. Смотреть в его глаза все равно, что на звёздную пыль космоса. Тепла в целом, в них столько же. Взгляд пронизывающий и тяжелый. Осаму всматривался в лицо напротив. Вокруг глаз, на лбу и вокруг рта уже отчëтливо просматривались мимические морщины. Пред ним стоял не тощий юноша. Пред ним был зрелый мужчина. Достоевский был старше его. Осаму безумно понравилось это и он открыл для себя нечто новое. Оказывается, ему нравятся люди в возрасте, старше него. И, пожалуй, намного старше. Сколько ему? 30? 38? Да какая разница! Фëдор очень сексуален: мужественный разворот плеч, ключицы и лопатки, линия пресса, узкие бедра, в конце концов, он не дряхлый старик. Осаму хочется поторопить его, потому что стоять вот так без дела , в то время как он просто стоит напротив, довольно холодно, и, малость, раздражает, но он молчит. А после, Фëдор быстро облизывает свои губы и начинает говорить, говорить, говорить, выговаривать. И весь мир словно растворяется. Между ними нет преград. Они способны прочесть друг друга как открытую книгу. Они общаются на своëм, на понятном лишь им, языке. Меняются слова, меняется тембр голоса и всё это сливается в необыкновенную мелодию. Осаму тоже начинает говорить и вот они уже вместе создают новые формы. Осаму явственно чувствует, словно его подхватывают на руки и несут куда-то. А потом бесцеремонно кладут на ледяные простыни. В глубине лавандовых глаз плещутся жар и жажда. На миг музыка слов прекращается. Но лишь на время поцелуя. Глубокого и томного. Немного тянет внизу живота. Руки Осаму легли на чужие плечи. Так приятно сжимать и чувствовать их упругость. Чувствовать твëрдость скелета и тяжесть чужого тела. Его теплоту . А ещë запах. Приятный аромат чужих волос. Они снимают с себя тюремную одежду и скидывают еë в общую кучу. Фëдор вновь целует Дадзая. Жар его ладони ложится на живот и скользит ниже, и Осаму медленно размыкает бедра, потому что… ну, нет смысла задерживать это, верно? Ладонь скользит ниже — это не так уж и плохо. По крайней мере, его руки теплые… ...Затем, довольно внезапно и бесцеремонно, в Осаму проникают сразу два пальца. Он еще сухой, поэтому от быстрого вторжения стало немного больно, словно тонкой наждачкой царапнули. Фëдор притянул его ближе, и как-то лениво выдохнул что-то в длинные каштановые волосы, и вывернул руку так, что кончики фаланг весьма настойчиво надавили на точку G, и, сжавшись на его пальцах, влажно дыша ему в грудь, Осаму намок меньше чем за минуту. Одобрительное бормотание стало громче, но не стало разборчиве. Это заставляет выгнуться, оставив на кровати лишь плечи, тощую задницу, пятки, и протяжно застонать. Стоны, стоны, стоны. Всë смешалось в эту причудливую форму звуков. В бедро упирается Его эрекция, горячая, бархатно-твердая, пачкающая предэякулянтом светлую кожу, и ноги автоматически расходятся шире, в очевидном приглашении. Фëдор, в общем-то, не медлит, отзываясь на простую провокацию — он вытаскивает пальцы, наваливается если не всем, то хорошей долей своего не маленького веса, и немного грубо скользит внутрь. Но это не совсем грубость. Это апатичное нетерпение, странная торопливость. В целом, не так уж и страшно. Это даже удовлетворительно: цепляться за его плечи, оставляя борозды, пока он глубокими, сильными толчками позволяет ощутить в себе его жар, давление головки на стенки, как он проезжается внутри в очень правильном ритме… или же его тело избрало этот ритм, как единственный верный. Дадзай только скользит одной рукой ему за шею, цепляется за волосы на затылке, вдыхает их аромат, а другой ныряет вниз, чтобы поиграть пальцами со своим членом. Чужие губы терзают нежную кожу на шее. Стоны переплетаются и порой перескакивают на звериный рык. Дадзай высоко взвизгивает, бедра начинают дрожать. Он сжимается и теряет способность дышать и издавать звуки. Ему страстно захотелось столкнуть своего любовника , чтобы он выскользнул, оставил его в покое, и он закончил бы быстрыми, жесткими движениями по кругу, потирая головку члена в нужном ему ритме... …конечно, он этого не делает, а дьявол с фиалковыми глазами не оставляет своих движений, лишь его рука с груди скользит на бедро, давит на тазовую кость , чтобы вжать крепче, чтобы следующий толчок вышел еще глубже. В конце концов, мир исчезает, смыкается до точки, когда нет ничего, кроме дрожи и пульсации в головке члена, и он растянут и чувствителен до предела, но Фëдор трахает его через оргазм, как будто это не слишком большое дело. И по щекам начинают бежать слезы: слишком много, слишком интенсивно, слишком!... Он замирает, несколько движений бедер неловко смазывается в одно, когда и сам Фëдор кончает. _____________________ Сознание возвращается медленно. Они всё так же стоят друг перед другом. Одетые всë в ту же тюремную робу. Вот только... Взгляд, дыхание обоих выдаëт в них невероятный физический труд. Они тяжело дышат, их лица искажены в томном экстазе. Осаму утирает слюнку с подбородка, что сползала с его губ и сипло проговаривает. — Однако... Словесный петтинг. Это нечто. — Я рад, что тебе понравилось. Фëдор напоминал ядовитый вьющийся плющ: ты, вроде как, ненавидишь его, но привыкаешь со временем, избавиться не можешь, а в какой-то момент растение, разрушающее фундамент и стены твоего дома, уже является неотъемлемой частью эстетики и очарования. Нечто подобное чувствовал Осаму, когда Достоевский стал определяющей частью его жизни. Поначалу Осаму доставался от Достоевского воздух, наполненный озоном, холодный взгляд гения, оценивающего очередную книгу. И бесконечное спокойствие. Что же до самого Осаму? Нетерпение. Раздражение. Апатия. Ему хотелось подкрасться как можно ближе к Фëдору. Он смотрел на него плотоядно, даже не скрывая этого. И ревновал к книге. Книга, ха! Ведь он — Осаму Дадзай — ходячая энциклопедия. К тому же у него было преимущество. Он был живой, умел чувствовать и говорить. Фëдор изредка улыбался краюшками губ. Но эта улыбка предназначалась жëлтым и старым страницам книги. Это было невыносимо терпеть. А Осаму остаëтся только тихонечко поглаживать свои плечи, демонстрируя, будто невзначай свой послушный и ласковый настрой. Медленно раскачивать ножкой, демонстрируя еë наготу и делать глубокие вдохи и выдохи с еле слышным " Ахххх" … В груди чуть тянет и болит, как будто кожу содрали, и Осаму не смотрит , отводит взгляд от безмятежной и спокойной фигуры — мало ли, может, правда разодрал, пытаясь добраться до куска льда, застрявшего где-то в ребрах. Нет, не сердце, просто… действительно давит, болит и очень-очень холодно... Обидно. И Осаму клянëтся больше не смотреть в Его сторону. Русский дьявол тихонечко откладывает книгу в сторону. Надо же, даже не дочитав? Это, несомненно, привлекает внимание Дадзая и он разрывает свой собственный уговор — больше не смотреть. И зря он нарушил собственную клятву. Он увидел в аметистовых глазах Фëдора искорки дьявольского пламени. А ещё, эта улыбка. Ласковый яд. Достоевский встаëт и, медленно передвигая босыми ногами — движется. Ближе, ближе, ещë ближе. Осаму всё понял. Тоже встал и пошëл на встречу. Ожидание немного раздражает, плечи слегка сводит, а маленькие пальчики ног зарываются в ворс пушистого ковра. Он ждет, отсчитывая секунды, и почему-то думает о том, что, в общем-то, рад, что Фëдор всë же клюнул. Ну, нельзя же ТАК долго отрицать и не замечать очевидное. Фëдор останавливается в, пожалуй в 4-5 -ти метрах . Их разделяет воздушная прослойка и стены чуднóй камеры. Но Дадзаю показалось, что Фëдор продолжил спокойно шагать дальше, в его личное пространство. Тела их были достаточно далеко друг от друга, но ощущение близости зашкаливало. Осаму ощутил чужой взгляд на себе остро, и почувствовал, словно чужая рука мягко и слегка приподнимает его лицо за подбородок. Это у него бессловесное приветствие такое? Эти двое могли понимать друг друга без слов, на каком-то интимно-зверином уровне. Смотреть в его глаза все равно, что на звёздную пыль космоса. Тепла в целом, в них столько же. Взгляд пронизывающий и тяжелый. Осаму всматривался в лицо напротив. Вокруг глаз, на лбу и вокруг рта уже отчëтливо просматривались мимические морщины. Пред ним стоял не тощий юноша. Пред ним был зрелый мужчина. Достоевский был старше его. Осаму безумно понравилось это и он открыл для себя нечто новое. Оказывается, ему нравятся люди в возрасте, старше него. И, пожалуй, намного старше. Сколько ему? 30? 38? Да какая разница! Фëдор очень сексуален: мужественный разворот плеч, ключицы и лопатки, линия пресса, узкие бедра, в конце концов, он не дряхлый старик. Осаму хочется поторопить его, потому что стоять вот так без дела , в то время как он просто стоит напротив, довольно холодно, и, малость, раздражает, но он молчит. А после, Фëдор быстро облизывает свои губы и начинает говорить, говорить, говорить, выговаривать. И весь мир словно растворяется. Между ними нет преград. Они способны прочесть друг друга как открытую книгу. Они общаются на своëм, на понятном лишь им, языке. Меняются слова, меняется тембр голоса и всё это сливается в необыкновенную мелодию. Осаму тоже начинает говорить и вот они уже вместе создают новые формы. Осаму явственно чувствует, словно его подхватывают на руки и несут куда-то. А потом бесцеремонно кладут на ледяные простыни. В глубине лавандовых глаз плещутся жар и жажда. На миг музыка слов прекращается. Но лишь на время поцелуя. Глубокого и томного. Немного тянет внизу живота. Руки Осаму легли на чужие плечи. Так приятно сжимать и чувствовать их упругость. Чувствовать твëрдость скелета и тяжесть чужого тела. Его теплоту . А ещë запах. Приятный аромат чужих волос. Они снимают с себя тюремную одежду и скидывают еë в общую кучу. Фëдор вновь целует Дадзая. Жар его ладони ложится на живот и скользит ниже, и Осаму медленно размыкает бедра, потому что… ну, нет смысла задерживать это, верно? Ладонь скользит ниже — это не так уж и плохо. По крайней мере, его руки теплые… ...Затем, довольно внезапно и бесцеремонно, в Осаму проникают сразу два пальца. Он еще сухой, поэтому от быстрого вторжения стало немного больно, словно тонкой наждачкой царапнули. Фëдор притянул его ближе, и как-то лениво выдохнул что-то в длинные каштановые волосы, и вывернул руку так, что кончики фаланг весьма настойчиво надавили на точку G, и, сжавшись на его пальцах, влажно дыша ему в грудь, Осаму намок меньше чем за минуту. Одобрительное бормотание стало громче, но не стало разборчиве. Это заставляет выгнуться, оставив на кровати лишь плечи, тощую задницу, пятки, и протяжно застонать. Стоны, стоны, стоны. Всë смешалось в эту причудливую форму звуков. В бедро упирается Его эрекция, горячая, бархатно-твердая, пачкающая предэякулянтом светлую кожу, и ноги автоматически расходятся шире, в очевидном приглашении. Фëдор, в общем-то, не медлит, отзываясь на простую провокацию — он вытаскивает пальцы, наваливается если не всем, то хорошей долей своего не маленького веса, и немного грубо скользит внутрь. Но это не совсем грубость. Это апатичное нетерпение, странная торопливость. В целом, не так уж и страшно. Это даже удовлетворительно: цепляться за его плечи, оставляя борозды, пока он глубокими, сильными толчками позволяет ощутить в себе его жар, давление головки на стенки, как он проезжается внутри в очень правильном ритме… или же его тело избрало этот ритм, как единственный верный. Дадзай только скользит одной рукой ему за шею, цепляется за волосы на затылке, вдыхает их аромат, а другой ныряет вниз, чтобы поиграть пальцами со своим членом. Чужие губы терзают нежную кожу на шее. Стоны переплетаются и порой перескакивают на звериный рык. Дадзай высоко взвизгивает, бедра начинают дрожать. Он сжимается и теряет способность дышать и издавать звуки. Ему страстно захотелось столкнуть своего любовника , чтобы он выскользнул, оставил его в покое, и он закончил бы быстрыми, жесткими движениями по кругу, потирая головку члена в нужном ему ритме... …конечно, он этого не делает, а дьявол с фиалковыми глазами не оставляет своих движений, лишь его рука с груди скользит на бедро, давит на тазовую кость , чтобы вжать крепче, чтобы следующий толчок вышел еще глубже. В конце концов, мир исчезает, смыкается до точки, когда нет ничего, кроме дрожи и пульсации в головке члена, и он растянут и чувствителен до предела, но Фëдор трахает его через оргазм, как будто это не слишком большое дело. И по щекам начинают бежать слезы: слишком много, слишком интенсивно, слишком!... Он замирает, несколько движений бедер неловко смазывается в одно, когда и сам Фëдор кончает. Сознание возвращается медленно. Они всё так же стоят друг перед другом. Одетые всë в ту же тюремную робу. Вот только... Взгляд, дыхание обоих выдаëт в них невероятный физический труд. Они тяжело дышат, их лица искажены в томном экстазе. Осаму утирает слюнку с подбородка, что сползала с его губ и сипло проговаривает. — Однако... Словесный петтинг. Это нечто. — Я рад, что тебе понравилось. Фëдор мягко и любовно улыбается. Он прикрывает глаза, давая понять что — всë — спектакль окончен. Актëрам нужен отдых.