В молчании мой ответ

      Тишину покоев нарушило гулкое эхо шагов, проскрёбшееся по тёмным стенам и проникнувшее в молчаливую обитель, в которой Мерцелла и Айен могли скрыться от тягот реального мира. На самом деле, она была не такой уж тихой — да, в ней не было привычного шума, разговоров, однако если тщательнее прислушаться, то можно было уловить тонкие звуки жадных поцелуев, скольжение двух тел друг о друга, тяжёлое прерывистое дыхание и едва слышимые стоны двух людей, что укрылись от всего жестокого мира в нежной гавани их любви.       Война с Автархом стала одной из самых ожесточённых и кровопролитных, какую только могла лицезреть история всей Вселенной. В гуще всех этих событий были две противоборствующие стороны — Автарх и его шестёрки и семья Атрау, на стороне которых выступали преступные группировки, с которыми Айен смог заключить договор, и несколько значимых гроссмейстерских семей, в том числе Мерцелла как представительница семьи Истри и даже Мейо Ланмей, бросивший вызов своему отцу. Борьба между ними длилась уже продолжительное время, практически не прерываясь на безмятежные минуты, которые могло бы подарить затишье перед бурей.       Мерцелла никогда бы и не подумала, что по своей собственной воле окажется в эпицентре этой кровавой бойни, где каждый пытался добиться своего: кто-то — справедливости, а кто-то — абсолютной власти. Поначалу девушка собиралась лишь спасти свою семью, заслужить прощение Автарха и вернуться к привычной жизни, но затем её цель приобрела новые краски. Её семьёй теперь были не только Истри, но и Атрау, хотя ещё и не официально. Она окончательно и бесповоротно влюбилась в Айена, которому пришлось стать главой дома после казни отца и смерти старшего брата, оттого решение всё же стать его женой и частью семьи не было для неё чем-то удивительным или несуразным. Оно выросло прямо из её сердце, расцвело из тоненького хрупкого ростка в красивый и крепкий цветок, что озарял своим ярким светом каждый уголок её сердца. Там же расцвела и её решимость побороться за семью Атрау, вернуть им дом, их место в этом мире, показать всему миру, что с ними стоит считаться и что они более чем заслуживают уважения общества, несмотря на все их прошлые дела.       И хотя поступки Атрау тоже носили насильственный и богопротивный характер, Мерцелла не осуждала их — даже это не заставило девушку допустить мысль о том, чтобы оставить эту семью, бросить их на произвол судьбы прямо в лапы свихнувшегося Автарха. Она осталась с Айеном, и более того — она стала его главной поддержкой и опорой, в которой он нуждался больше всего, хотя и никогда не признается в этом даже самому себе. Она была рядом на любых переговорах, на передовой, не позволяла ему в одиночестве нести это бремя, взвалив на свои плечи часть его забот и тревог.       И однажды Мерцелла осознала, что ничуть не ошиблась, сделав ставки на семью Атрау. Айен с поддержкой Лайса и Мерцеллы сумев вернуть в свои руки планету Цереру, отбив её у войск Автарха, а также занять главный аванпост в этой борьбе. Отныне вся семья Атрау и даже члены семьи Истри расположились в тайной резиденции Атрау, о которой до этого было неведомо никому, кроме самых доверенных людей. В доме, в котором Мерцелле пришлось провести некоторое время перед побегом, ничего не изменилось: всё так и осталось стоять на своих местах, словно тягости планеты обошли стороной это здание. Мерцелла была рада этому, поскольку одна лишь мысль о том, что дом, так сильно любимый самим Айеном, который хранил столько его воспоминаний, как счастливых, так и не особо, превратится в прах и в итоге исчезнет в небытие вековой пыли и туманных пейзажей планеты, ужасала девушку, дышала своим мёртвым дыханием прямо в её шею, оседая горьким осадком под кожей.       Лунный свет из панорамного окна скользил по тёмной комнате, обнажая два соединённых воедино тела, заставляя капельки пота на них мерцать, подобно звёздам, что украшали собой мрачный небосвод. Мерцелла восседала на бёдрах Айена, плавно двигаясь на нём, волной изгибаясь в его руках, что прижимали её вплотную к нему. Мужчина сидел, прижимая к себе женщину, что любил больше всего на свете. Его взгляд, полный неподражаемого восхищения, безраздельной любви и неутолимого желания, впился в лицо девушки, ловя каждый оттенок удовольствия, что пробуждался на её лице. То, как она кусала губу, пытаясь заглушить стоны, как впивалась ногтями в его плечи, время от времени впутывала изящные пальцы в его чёрные волосы, как её тело изгибалось, дрожало в его руках, как она льнула к нему, не желая отрываться, жаждая касаться, чувствовать его — всё это было для Айена величайшим искусством, которого весь белый свет не мог лицезреть. Он любовался ею, лицезрел её распахнутую душу, погружался в глубины её мыслей, её сердца, жаждая затеряться в блеске её глаз, когда она вглядывалась в мрачные ночные пейзажи за окном.       Пустынные и дикие просторы Цереры перестали казаться ей такими ужасными и уродливыми, как это было раньше. Готовясь стать женой Айена, она приняла не только его самого таким, какой он есть, но и место, которым он дорожит больше всего на свете, — Цереру.       Находясь здесь последние несколько месяцев, девушка не могла не обратить чуткое внимание, что вся планета словно преобразилась, стала враждебнее к чужакам, к тем, кто имел дерзость обратить её в прах, ощерилась на нарушителей её прежнего покоя, в котором она пребывала до всех этих жутких событий. Теперь планета словно была отражением самого Айена, который подвергся изменения вместе с ней. Он, прежде спокойный, тихий и скрывающийся в тени, теперь излучал холодную жестокость, стал более уверенным, решительным. В нём пробудился настоящий правитель, который мог по щелчку пальцев разделаться с теми, кто посмеет посягнуть на его семью или на его дом.       Крови на его руках уже было достаточно много, но Мерцелла не считала его чудовищем, не видела в нём злодея, которого можно было углядеть в Автархе, вкусившего запретный плод власти и не сумевшего от него отказаться. Она видела лишь дорогого сердцу человека, который лишь желал добиться справедливости, хотел вернуть честь и уважение к своей семье, стремился защитить тех, кого любил на самом деле. И если это значило, что ему придётся уничтожить полмира, он сделает это.       Мало кто мог поверить в то, что Айен был способен на такое, однако это и было его преимуществом. Он был непредсказуем, действовал так, как никто от него не ожидал, кроме самых близких людей, знающих его лучше всего на свете.       Мерцелла вновь вернула взгляд на Айена, отстранившись от дикого очарования пейзажей за окном. Она смотрела на него сквозь полуприкрытые глаза, как и он смотрел на неё, не в силах оторваться и даже попытка моргнуть казалась чем-то противоестественным, недопустимым. Её собственное тело, обычно скованное железной волей и необходимостью быть идеальной, сейчас было податливым и плавным, как расплавленный металл. Каждое движение, каждый изгиб позвоночника, откинутая назад голова с влажными прядями, прилипшими к шее, — всё это было немой мольбой и даром для любимого мужчины, полным и безоговорочным. В этом соединении не было места жестокому миру за стенами покоев, не было памяти о взрывах, искажающих небо Цереры, и не слышалось эхо чужих предсмертных криков. Был только тяжкий, влажный стук их тел, глухой, как биение сердца, и прерывистый, захлёбывающийся воздух в лёгких.       Айен погружался в неё, как в забытье, единственное, что могло на миг затмить всепоглощающий холод ярости в его груди. В её объятиях он не был главой дома Атрау, не был ключевой фигурой этой войне, не был беспощадным монстром, что отбирал жизни других, не был орудием возмездия. Он был просто мужчиной, чьё существование на миг обретало невыносимую, огненную ясность. Его губы обжигали её кожу — на плече, в изгибе шеи, на вздымающейся груди, — и каждое прикосновение было клятвой, обетом, немым криком о том, что среди всеобщего распада это — единственная незыблемая истина.       Для Мерцеллы его страсть была и разрушением, и созиданием. Он стирал в порошок ту девушку, что когда-то боялась собственной тени, что искала одобрения или пыталась угодить, и из этого песка лепил новую — сильную, неистовую, принадлежащую только ему женщину, что стала властительницей его израненного сердца. В его объятиях она ощущала не боль унижения, а мощь выбора. Каждый толчок, заставлявший её вздрагивать, каждый стон, вырывавшийся из его губ, был подтверждением: её ставка сделана верно, её место здесь, в эпицентре бури, в самом сердце человека, ставшего для неё и адом, и раем.       Плавные движения Мерцеллы на его бёдрах сменились настойчивым, властным ритмом, в котором было не только желание, но и утверждение своей власти над ним, дарованной им же самим. Её тело, изгибаясь в луном свете, было воплощением самой страсти — дикой, неукротимой, позабывшей обо всём, кроме жажды соединения.       Его руки, сильные и твёрдые, скользили по её талии, ощущая каждый напряжённый мускул, каждый вздох, воплощённый в движении. Пальцы впивались в её плоть, не оставляя места для нежности, лишь подтверждая реальность происходящего. Затем его ладони опустились ниже, охватив её ягодицы, сжимая их с почти болезненной интенсивностью, направляя её движения, пытаясь прижать её к себе ещё ближе, ещё глубже, словно желая стереть саму физическую грань между ними.       Его губы впились в её кожу, с толикой нежности и жадной страстью целовали каждый участок её тела. Проходясь по выступающим венкам на шее, они опускались к тонким и аккуратным ключицам, что словно сами умоляли Айена подарить им ласку. И Айен дарил — с большим наслаждением, с бушующей внутри него страстью, что, словно буря, накрывала собой всю поверхность некогда спокойного океана. Теперь же океан разбушевался, влекомый той самой бурей, изрезался беспожадными волнами, что сносили всё на своём пути и будоража то, что долго было скрыто в самых недрах тёмной пучины. Айен раскрывался, подобно книге, пролистывал каждую промокшую под бурей страницу, позволял Мерцелле вчитываться в каждую строку, что ещё была читабельной после натиска непогоды.       Спускаясь губами с ключиц к её груди, он каждым поцелуем демонстрировал ей кусочек своей души, преподносил на ладони своё сердце, отдавал ей всего себя без остатка. Отныне он весь принадлежал ей одной, несмотря на то, что они ещё не поженились официально. Айен давно решил всё для себя.       Для Айена прикосновения были немой молитвой, единственным языком, на котором он мог говорить о собственном безумии и преданности. Его пальцы писали на её коже историю его одержимости — каждый жест был словно клятва, обет, выжженный на плоти. Он касался её, как слепой, жаждущий запомнить каждую линию, каждый изгиб, каждый вздох, вызванный его прикосновением.       Мерцелла, чувствуя его потребность, сама стала отвечать на этот безмолвный зов. Её руки скользнули по его груди, ощущая бешеный стук сердца под холодной кожей, и поднялись к его лицу. Пальцы вплелись в его чёрные волосы, влажные от пота, и она потянулась к нему, поймав его губы в жаркий, неудержимый поцелуй. В нём было не только вожделение, но и обещание, принятие всей его тьмы и всей его боли. Это был поцелуй, стиравший память о всех войнах, о всей пролитой крови, оставляя лишь вкус друг друга — солёный, настоящий, единственно верный.       Её сладострастный танец на нём стал исступлённым, почти яростным. Каждое погружение было глубоким и властным, каждый подъём бёдер — томным и неохотным, будто её тело не желало терять ни миллиметра связи с ним. Внутри неё он ощущался живым пульсирующим продолжением его воли, его сущности. Гладкая, обжигающе влажная плоть сжимала его с каждым её движением, то нежно и ласково, то почти болезненно, в такт нарастающему внутри них обоих шторму.       Его руки, кочуя по её телу, не знали покоя. Они скользили с её талии на бёдра, чтобы направлять её ритм, впивались пальцами в упругие мышцы её ягодиц, заставляя её опускаться на него с новой силой, снова и снова. Пальцы вжимались в кожу, стараясь не надавливать слишком сильно, чтобы не оставить на прекрасном теле гнусные, мутные следы. Он не хотел клеймить тело девушки синяками или засосами, не сейчас. Сейчас он хотел лишь подарить ей удовольствие, погрузить её в пучину собственных грёз, в которых он утопал, стоило уловить взгляд её прелестных глаз.       Их поцелуй не прерывался, это был не обмен нежностями, а сражение, битва языков и дыхания. Она пила из его губ жар, он — её сладость, смешанную с солёным привкусом пота на её верхней губе. Звуки, которые они издавали, — приглушённые стоны, прерывистые выдохи, влажный шёпот — сливались в нежную симфонию, в сладостную песнь их израненных душ, что так долго томились в ожидании.       Одна его рука, отпустив её бедро, рванулась вверх, чтобы сжать её грудь, пальцы сжались вокруг упругой плоти, лаская. Другая рука осталась на её бедре, продолжая задавать неистовый, сбивающий дыхание темп. Мерцелла в ответ вцепилась одной рукой ему в волосы, откинув его голову назад, обнажая горло, которое она покрывала жгучими поцелуями, а другой рукой упёрлась в его плечо, чувствуя под ладонью стальную игру мышц.       Они двигались в идеальном, диком диссонансе, который был гармонией только для них двоих. Каждое движение, каждый вздох, каждый взгляд, полный мрачного обожания и обезоруживающей страсти, вели их к единственно возможному финалу — взаимному уничтожению и возрождению в очищающем огне этой страсти.       Она чувствовала, как внутри него что-то рвётся — та последняя, тонкая перегородка, что отделяла холодного стратега от пылкого, почти яростного в своей страсти мужчины. Он вздрогнул, обхватил её талию руками, попытался приподнять её, чтобы член успел выскользнуть из неё, но Мерцелла не позволила. Остановив его и вновь опустившись на его член, она мелодично застонала, касаясь его носа своим.       — Уверена? — хрипло прошептал он, обжигая своим дыханием её щёку. Он смотрел на неё затуманенным, лихорадочным взглядом, с трудом сдерживая удовольствие, что уже начинало растекаться сладкой патокой по его телу.       — Уверена… — прошептала она в ответ, оставляя на его губах невесомый поцелуй.       И когда волна нарастающего наслаждения наконец накрыла их, смывая всё на своём пути, это было не тихим угасанием, а взрывом. Беззвучным криком, вспышкой сверхновой в кромешной тьме их мира. Айен, застыв, вжал её в себя с такой силой, словно пытался вобрать в свою душу, а её собственное тело содрогнулось в немом экстазе, каждый мускул напоминал тетиву лука после выстрела.       Тишина, последовавшая за этим, была густой и звенящей, нарушаемой лишь судорожными попытками вдохнуть воздух, ставший вдруг обжигающе холодным. Они не двигались, застывшие в подвешенном равновесии, боясь, что любое движение разрушит этот хрупкий кокон, сплетённый из пота, тепла и лунного света. В этой тишине, в этом единении, не нуждавшемся в словах, они на миг обрели то, за что сражались, — не просто победу, а право быть просто людьми, нашедшими друг в друге спасение и погибель.       Медленно, неохотно, словно расставаясь с частью собственной плоти, их тела разъединились. Тихий, влажный звук разлуки прозвучал неприлично громко в наступившей тишине. Айен не отпустил её, а притянул к себе, чувствуя, как её истощённое наслаждением тело обмякло у него на груди. Его дыхание, всё ещё прерывистое и хриплое, горячими волнами касалось её виска.       Он не говорил ни слова. Его руки, ещё несколько мгновений назад сжимавшие её с мягкой силой, теперь двигались с почтительной нежностью. Одной рукой он поддерживал её спину, другой провёл по её взмокшей шее, отводя влажные пряди волос, затем ладонь скользнула вниз, по её плечу, руке, будто проверяя, в порядке ли она, не исчезла ли в том огненном вихре. Каждое прикосновение было безмолвным вопросом и таким же безмолвным ответом.       Осторожно, не отпуская её, он приподнялся с кровати, легко поднял её на руки — её тело доверчиво и бессильно обвилось вокруг него. Обошёл кровать и опустил её на тёмные простыни с той же бережностью, с какой кладут самое ценное сокровище.       Он лег рядом, и сразу же её тело потянулось к его теплу, вжимаясь в его бок. Айен натянул на них скомканное у изголовья тяжёлое покрывало, оградив их кокон от ночного холода. Его рука легла ей на талию, прижимая её к своей груди, а губы прикоснулись к её плечу — не страстно, а тихо, почти благодарно.       В тишине, нарушаемой лишь выравнивающимся дыханием, её голос прозвучал шёпотом, но с железной уверенностью, не терпящей возражений.       — Обвенчаемся завтра.       Он не ответил сразу, лишь его губы изогнулись в усмешке. Его пальцы слегка сжали её бедро.       — Уверена? — его голос был низким, хриплым от страсти и усталости, но в нём слышалась та же старая, изъеденная сомнениями тень. — Я думал, мы подождём, когда всё это закончится.       Она всмотрелась в его лице в гулком полумраке. Лунный свет выхватывал из тьмы её глаза — сияющие, абсолютно ясные, без намёка на какие-либо сомнения. Она не стала ничего говорить. Вместо этого она потянулась к нему и прижалась губами к его губам в долгом, мягком, исчерпывающем поцелуе. В нём не было прежней яростной страсти, лишь бездна нежности и окончательного решения.       Отстранившись, она посмотрела прямо в его тёмные, ничего не выражающие глаза, в которых лишь она одна могла разглядеть бушующую непривычным спокойствием бурю.       — Мне больше ничего не нужно, — выдохнула она, и каждое слово было обетом, крепче любой клятвы, произнесённой при свете дня. — Только ты. Только это.       Он смотрел на неё ещё мгновение, и на его строгом, израненном холодом войны лице что-то дрогнуло и смягчилось. Он не сказал «да». Он не сказал ничего. Он просто притянул её голову к своей груди, чтобы она слышала ровный, уже успокаивающийся стук его сердца — самого надёжного и самого опасного места во всей Вселенной, которое отныне прина длежало ей. И в этом молчании был ответ.