Новый протокол

Сколько бы времени не прошло, сколько бы поцелуев не пробежалось по коже, они возвращаются всегда к одному – споры. Бесконечные споры, выяснения кто прав, кто виноват. Все бы ничего если бы не работа и постоянное противостояние интуиции и холодного расчета. Как две противоположные стихии, что всегда сливаются воедино в самом конце. Но не в этот раз. Сейчас каждый стоял на своем: Авантюрин пытался донести до партнера, что логикой невозможно обойтись в этой ситуации, просчитать каждую погрешность невозможно. Рацио слишком спокоен, даже больше, чем обычно, его даже не раздражают саркастичные пошлые шутки, что пролетают в течение спора. Спокойствие напускное, поэтому и слишком ощутимое. - С таким энтузиазмом тебе только в казино и делать ставки. В расчетах нет места твоим опасным играм, если хочешь представления, то можешь идти в театральный кружок. Вероятность обнаружения снижается на 0,4% в данном промежутке времени. Это самый оптимальный путь, учтены любые искажения, каждая переменная, включая кашель, подверную ногу и даже засматривание на «прекрасные стены корабля». Что тебя не устраивает в моих подсчетах? Рацио сидит в кресле неподвижно, нога на ногу, только сползающие очки портят безупречный вид ученого, что так усердно старается не переходить на эмоциональную составляющую спора. Он уверен в своей правоте, а значит это и есть истина. Две ночи и три дня он просидел над изучением статистик, данных о корабле, составлением диаграмм и схем для наглядности, чтобы поразить весь отдел стратегических инвестиций. Он поразил, но этот картежник, ради которого и была проделана эта работа… Рацио просто выдыхает, долго, но тихо, снимает напряжение, чтобы все-таки не начать перекрикиваться. Спокойствие и тогда он поймет. Авантюрин стоит, то и дело наклоняясь то к монитору с «диссертацией по захвату», то над ученым, чтобы заглянуть в эти глаза, пытаясь убедиться, что тот не превратился в вычислительную машину, пока писал все 492 страницы. Он усмехается, не читая, а просто пролистывая страницы, исписанные машинным шрифтом, ровным до тошноты, со всеми отступами. Слишком идеально, поэтому и не выполнимо. - Оптимальный... Ты с такими же расчетами и в штаны мне лез? Ах, да, полез первый я к тебе, забыл. У тебя в плане охранники не люди, а роботы. Прописаны ошибки только солдат КММ. Или думаешь, что те не решат выпить кофе, не изображают вид продуктивной деятельности и случайно не решат заглянуть именно в ту шахту, чтобы скоротать время? – Рацио только пытается вставить слово, но его сразу отрезает продолжающаяся тирада. Авантюрин отходит от стола, потому что не может смотреть в это лицо, напоминающее кирпич. Он подходит к голограмме и тычет в нее пальцем, искажая схемы с подсчетами, брови сведены, а рука сжата в кулак. Он понимает, что тот прав, но это не отменяет его правоту – Милый мой, Рацио. «Вероятность только 2,1%»? Вероятностей гораздо больше. Их может быть миллион, а значит 2,1% это уже достаточно много, ты же сам это понимаешь. Все эти проценты успеха, ошибок, небольших оплошностей могут быть только представлением из головы. Ты предлагаешь идти под пули с точным расчетом их скорости, пока я предпочитаю если не обходить их, то идти с щитом. - Импровизацией пользуются только ленивые и неготовые. Она несет за собой хаос. – голос становится твердым, механическим, будто все человеческое вмиг откинуто, осталась пустая оболочка. Потому что оба на пределе и никто не хочет отступать. - Твоя интуиция всего лишь один из ненадежных методов, обработка ситуаций посредством мозга, что в критический момент выпускает адреналин. Это ведет к необдуманным и фатальным решениям, при этом сбой такой информации в данном случае равен 43,7%, пока мой метод дает только 1,3%. Он надежнее. Картежник поворачивается. Слишком резко, что чуть не падает, но ему все равно. Глаза горят, отблескивают яростью лилового свечения, но что-то более глубинное, похожее на разочарование все же проскальзывает во взгляде, как свет фар несущейся мимо машины. - Мой метод это именно то, что сохранило мне жизнь, пока она больше напоминала ад, где никакие расчеты не работают. Там, где «постоянная» это отвращение и боль, а «переменная» – жестокость тех, кто может себе это позволить. Ты и вправду настолько уверен в своих подсчетах? Они лишь вспомогательные данные. Первая ошибка. Авантюрин уходит в порыве отчаяния и злости, что ученый не может… нет, не хочет даже на миг усомниться в идеальности своих расчетов, не хочет понять его. Несколько стремительных и резких шагов к двери. Каждое движение кричит «Сделаю по-своему», потому что он пытался донести свою точку зрения, но видимо не смог. Ему не выиграть гипсовую голову с записанным кодом вместо мыслей и бесящим голосом робота, поэтому докажет на практике. Так проще. Ошибка номер два. Рацио понимает, что дебаты пытаются закончить самым неэтичным способом – бегством, а логические аргументы не действуют и в целом не дают никакой положительной реакции, только усугубляя вероятность совершения необдуманного поступка. Действует рационально, но с каплей слабости, которую позволил себе все же выплеснуть, чтобы удержать, чтобы это не был их последний разговор. Это был последний метод вычислений, единственный, как ему показалось. Он подает первый признак жизни за последние полчаса: встает с проклятого креста так, что то отъезжает к стене, делает стремительный шаг вперед, хватает чужую руку, крепко, контроль обязан быть восстановлен. Это должно остановить этого парня хоть на время, чтобы еще раз все обсудить. Он не даст ему пойти как пушечное мясо, чтобы не вернуться. Голос резкий, но не аффект, ни капли эмоций, только командный тон. - Авантюрин, стой. Это приказ. Это было рациональное решение, что должно было закончить их спор. Физическое вмешательство в иррациональное поведение. Последнее, что выдали расчеты. Но даже они выдают ошибки. Сбой системного обеспечения. Для Авантюрина за секунду мир сужается до одной точки, до той самой логической точки в цепочке расчетов – железной хватки на его запястье, командного голоса, знакомого отчаянья. Что-то трескается и ощущение этого надлома физическое, слишком реальное, казалось, будто это глубинное чувство издало вполне ясный звук, отдаваясь эхом от стен полупустого кабинета. Голые инстинкты, что сигналят:

«ОПАСНОСТЬ. ЗАХВАЧЕН. ЗАЩИТА ПРОРВАНА».

Мир замирает ровно в тот момент, как колющее ощущение сильных пальцев, той самой безумной хватки кожа на коже, лишающей возможности вырваться, найти пути отступления не является реальным, это уже была рука не Рацио. Это наручники, это холодные дряблые пальцы. Цепь, что являлось железным, обжигающим захватом надзирателя, что обозначала одно – наказание, потеря мнимой свободы за секунды. Тело не слушается, оно в миг обмякает, мурашки, будто электрический разряд табуном пробегают по спине, заставляя дрожать позвоночник, а челюсть сжаться до боли в деснах. Холод. Он ощущает его слишком сильно, пронизывает до костей. Это виновато проклятое железо на руках и шее. Дышать, надо дышать… но как? Он забыл. Ком в горле слишком быстро образовался, перекрывая путь воздуху. Темнота обволакивает, все окружение будто отдаляется. Не догнать остатки нереального настоящего, оно ускользает, движется от него. Там нет места рабу, нет места Авантюрину. Все что было – сон, проклятый, слишком реалистичный сон. Нет никакого КММ, он не вырвался из ада, Рацио не существует. Все это он придумал, больная детская голова выдала прекрасное далеко, пытаясь избежать сурового наказания. Его выдернули из мира фантазий, потому что пришло время страдать за то, что не хотел смотреть правде в лицо. Глаза теряют фокус, прозрачная хрупкая пленка обволакивает глаза. Если моргнет, то эта дамба обрушится соленым потоком. Нужно дышать.

Вспоминай. Вспоминай. Вспоминай.

Смотрит по сторонам, ищет помощи. Рацио был не реален, сейчас перед ним только надзиратель с противной жирной мордой. Вокруг стены, камень через который проступает вода – они тоже плачут, потому что жалеют мальчишку. Лязг. Его тянут куда-то. Цепи на руках давят на кости, сужаются, ломают, дробят.

Больно.

Голос, что до тошнотворного близок, шепчет на ухо, но не угрозы, а комплименты, тянется к белой коже, трогает, залезает под рвану, грязную одежду. Это самое противное. Лучше унижения, пусть ломают кости, пусть ставят опыты и вкалывают непонятную дрянь, искажая ощущения и мысли. Слишком острое восприятие грубой кожи. Она царапает, срезает до боли и синяков, требует подчинения.

Тошнит.

Руки жадно хватают за бедра, жмут, притягивают. Надо сделать вдох. Просто дышать. Или бороться за ту иллюзию, ту маленькую надежду, что выдал детский уставший разум. Он видел будущее или желание? Тело слабое, обмякшее, не слушается, страх полностью подчинил его себе, обволакивая, проникая в каждую частичку, сжирая его полностью. Вдох не поможет. Никто не поможет. Тут только он, толстосум с довольным выражением лица и плачущие стены. Все бесполезно… но та иллюзия так и манит. Авантюрин пытается вырвать руку, сломать ее, раздробить кости, но освободиться от железа. Детская рука трескается, но все еще в оковах. Это не поможет. Он видел свет, он ощущал свободу, в мечтах, но видел.

Истерика.

Начинает вырывать руку опять. Он видел. Отбивается, пытается убрать руки, что уже насекомыми расползались по телу, пытаясь убедить, что оно не принадлежит ему. Он чувствовал. Рука хватает чужую, слишком крепко, ногти вонзаются в смуглую кожу, пытаясь содрать с нее скальп.

Он хочет обратно.

И тут наконец-то следует вдох. Мальчишка жадно хватает ртом воздух. Он вспомнил, как вдыхать. Маленькая победа… но на этом все. Он вдохнул запах крови, сырости и отчаяния. Хочется его выдохнуть, но никак, он въелся в легкие, расползается по сосудам, что несут этот тошнотворный вкус к сердцу. Еще один вдох, резкий, шумный, грудная клетка надувается, места нет, но еще один вдох, всего один. Потом еще,

ЕЩЕ.

Он не дышит, он ломает ребра, взрывает легкие, он хочет почувствовать тот свежий воздух, теплый аромат. Только не кровь, только не плесневелый запах. Тут нет кислорода, ему не насытиться, хочется еще. Легкие содрогаются, бешено, пытаются сжаться, но никак. Тело задыхается, он задыхается. Опять холод. Пальцы немеют, во рту пересохло, губы синие. Ледяная волна тянется медленно, нарастает, распространяется от кончиков, хочет завладеть им полностью, обездвижить.

Шум.

Противный звон и треск. Авантюрин больше не слышит голос, зато теперь писк взрывает барабанные перепонки. Сердце в висках еле как можно услышать, оно только потрескивает.

ТУК ТУК ТУК.

Голова кружится, даже эта реальность начинает ускользать сквозь пальцы. От холода он не может их сжать, остановить, схватить остатки разумного. Все плывет, стены не плачут больше, они пропускают красную жидкость сквозь себя. Пахнет железом. Он на пределе. Сейчас умрет. Ему кричит об этом та самая интуиция, что спасла в воображаемом мире. Охватывает первобытный, животный ужас. Что делать. Что делать.

СПАСАЙСЯ.

Как?.. Легкие взрываются, сердце вот-вот остановится, он теряется в ощущениях, не знает за что схватиться, все причиняет боль, все внушает ужас. Голос. У него должен был остаться хоть он. - У-умоляю… хват-тит, пож-жалуйста, пр-рошу. Звучит убого, сдавленно, слишком тихо, заикается. Слова не дойдут до получателя, а значит это не закончится. Глотку рвет от сухости и сдавленности. Ком почти разрывает гортань. Его теперь не выплюнуть и не сглотнуть. Он застрял в этих ощущениях. Только он хотел закрыть глаза, принимая последнюю участь, устав сопротивляться, лишь бы все закончилось, как железо исчезает, человек вместе с ним растворяется в темноте, он остался один. Стены, кровь и сырость съел мрак. Вечный и бесконечный.

Выдох.

Теплая волна смывает собой холодную, ударяя в голову. Опять кружится, но не так. Ощущение будто пьян.

***

Рацио стоит. Просто стоит в своем вечном безмолвии, но теперь оно другое, более острое, впивается в сознание копьями, разрывая годовые установки холодных расчетов и вечной истины. Ничего не вечно, даже точные науки. Это был крах, крах его расчетов и понимания мира. Это был логический поступок, единственный, как ему казалось, и именно этот поступок рушит все. В лице любимого человека спадает вечный уверенный и самодовольный образ, хитрый взгляд и язвительный изгиб губ. Сейчас перед ним затравленное животное, сломленное, с пустым взглядом.

Досье.

Проклятое досье с сухими фактами, что он достал из базы данных КММ. Оно правдиво, но бесполезно. Сейчас оно только усугубляет все.

«Рабство»

Не просто слово печатным шрифтом по ровной линейке листа, а именно тот красный след на шее, выжженное поле, что оставляет за собой только смог и затхлый запах. Оно стерло базовые реакции на прикосновения, слова. Оно паразитировало все это время, пока в двоичной системе оставалось только данным. Это было шоком. Ученый замер, уставляясь на расширенные зрачки, глаза, что не естественно были раскрыты. Красные, но пустые. Там не было ничего – ни осознанности, ни эмоций, просто бесконечная пустота, куда даже пробраться нельзя было, слишком глубоко ушло все человеческое, оставляя только оболочку. Мышцы до единой напряжены, дрожь по всему телу, пальцы руки, что он сжимал, дергались в судороге. Губы то открываются, то сжимаются в тонкую полоску. И голос. Сдавленный. Это был не плачь, не крик, просто хриплые вдохи. А после мольба. Рацио тут же пришел в себя и отпустил чужую руку, как обожжённый, но большего он сделать не мог. Уже поздно. Ущерб причинён. Его тело застыло. Логика, рациональность. Все ушло. Остался страх, шок и пустота глаз напротив, что смотрели, но не видели. Дрожь передалась теперь ему, она расползалась как чума, проникая глубже, сдавливая, обнажая эмоции. Авантюрин моргает. Сознание возвращается, взгляд становится более читаемым, а глаза подают первый еле уловимый блеск, как сигнал к возвращению. Но Рацио не двигается. Страшно. Теперь страшно, когда ничего не поддается логике, когда остались только чувства, воспоминание и искаженное восприятие. Картежник делает шаг назад, утыкаясь спиной в холодное железо ручки двери. В глазах читается ужас. Он только что вскрыл то, что прятал под сотней замков, от всех, даже от себя. Отвратительно. Проснувшийся и четкий взгляд скользит по лицу напротив, читает его.

Бегство.

Он бежал в детстве, бежал от спора, бежит и сейчас. Дверь резко открывается, впуская воздух в душный кабинет, где витала атмосфера двух разрушенных сознаний, черствых, но все еще гниющих воспоминаний и падения логики. Авантюрин просто идет, стремительно, четко, будто знает куда, но пункта назначения нет, только цель - скрыться. Стук раздается эхом по коридору. Но это не его туфли, он более глухой.

НЕ ОБОРАЧИВАЙСЯ. СДЕЛАЮТ БОЛЬНО.

БРОСЯТ.

БРОСЯТ.

Шаг парня ускоряется, он заворачивает в каюту. Дверь. Не впускать. Руки дрожат, попытки сделать быстрее только замедляют процесс. Ученый же слишком целеустремлен и вынослив. Он хватает закрывающуюся дверь и открывает, но не с силой, мягко, как бы спрашивая разрешения, но уверенно, потому что правильный ответ в данный момент только один. Погоня оказалась короткой: один ослабевший и слишком уязвимый, другой наконец выяснил что-то важное. Рацио не хватает его. Уже нет, больше никогда. Он идет навстречу, пока Авантюрин пятиться назад ровно до того момента, пока лопатки не врезаются в стену. Идет равномерно, но мягко, уже не отсчитывает шаги по секундам, нет времени думать, план полетел ко всем чертям еще в самом начале, после того как открыл досье и понадеялся на него. Блокирует путь отступления собой, закрывая от мира, возвышаясь, но лишь для защиты. Еще шаг и зажимает парня между собой и стеной, но не давит, никакой боли, никаких захватов. Его тело – барьер, который Авантюрин вправе использовать как захочет. Картежник бьется затылком о стену, скулит, бьет этот живой барьер кулаками, но слабо, потому что сил нет, нет и желания причинять боль. Пытается вырваться, но неуверенно, потому что на самом деле не хочет. Дыхание снова сбивается, становится хриплым. Толкается, пинается, захлебывается в «уйди, отпусти», но ровно до того момента, пока собственные пальцы не впиваются в руку этого барьера. Ощущение тепла, резкое, но приятное, обволакивающее, как пуховое одеяло, заставляет расслабиться, хотеть больше. Авантюрин окончательно обмякает, мышцы расслабились от ощущений, а голова без сил падает на плечо мужчины. Выдох. Долгий, протяжный, уставший. Слишком долго бегал от этого, поэтому и захлестнуло огромной волной, заставляя захлебываться не только себя, но и любимого человека. - Моя ошибка. Выявление переменной «физическое ограничение» - коэффициент негативного воздействия, стремится к бесконечности. Этого не было учтено в протоколе. Итог: я причинил тебе боль. Голос не звучал больше механически, он был спокойным ровно на столько, чтобы внушать доверие, тихим, чтобы данные доходили лишь до одного человека, но монотонным от шока. Авантюрин издал что-то на подобие смешка, хотя было больше похоже на еще один глубокий, но короткий выдох, уже более безмятежный, но все еще с осадком. - Ты гад, знаешь об этом? Добился своего. И как ощущения? Потому что мне паршиво. - Это была критическая ошибка в моих вычислениях. Это не сломанный механизм. Ты совершенный. Ты работаешь в экстренном режиме, навязанным внешней средой, без продыху. Этот режим неэффективен, слишком много ущерба причиняешь самому себе, результат будет всегда стремиться к отрицательной погрешности. – просто сухие факты. Последние остатки рациональности, что мешают выходу чему-то более важному. Глубокий вдох. Это было последнее. Теперь эмоциональная часть тоже может иметь место – Поэтому в следующий раз ты, идиот, будешь говорить мне все сразу, чтобы потом паршиво не было обоим. Ты меня услышал? Он не предлагает объятий, не проявляет жалости, просто позволяет себе чуть больше, тоже приспускает грань, обнажаясь внутренне, показывая дрожь в голосе, что до этого прятал, позволяя ей немного сорвать голос на «идиот». Рацио предлагает новый протокол. Более четкий, ясный, теперь с запретом на определенные действия, но при этом с опущенной защитой и более честными разговорами. Авантюрин слышит и ощущает сквозь анализ стабильность, надежность и якорь, в котором нуждался в той непроглядной темноте среди плачущих стен. Его боль не обесценили, его не жалели, не было даже гипсовой головы, только барьер, его барьер. Теплый, со своими слабостями, но надежный. Все это признано как факт, который теперь будет интегрировать в их общей системе. Это не исцеление, но освобождение, маленькое, не навсегда. Но теперь они могут воспользоваться этой базой данных, новым протоколом, чтобы просто отдохнуть, побыв чуть настоящими.