how could you think, darling, i’d scare so easily?

Шел снег.   Нет, не могло такого быть. Сейчас весна. Снег идти не может.   Наверное, это был пепел. Или споры. Или любая другая мерзость Изнанки, просочившаяся в Хокинс. Она плыла вниз ленивыми спиралями, оседая на всем, как гниль.    Майк стоял в одиночестве на открытом поле, всего в нескольких ярдах от хижины Хоппера. На том самом поле с цветами… с увядающими цветами. Он не смог бы ответить, как попал сюда. Или по какой причине. Всё вокруг казалось ему размытым и далеким — как воспоминание, которое он уже начал забывать.   Он бродил по холму, приближаясь к клочку земли, где цветы были еще живы. Еще.    В основном желтые. Немного синих. Россыпь красных, наполовину разложившихся. Никакого ветра или пения птиц. Никаких звуков. Воздух ощущался тяжелым, будто весь мир задержал дыхание.    Он сел.   И следом он услышал это. Его имя.   Тихое и знакомое.   Он обернулся, и…   Уилл был здесь.    Конечно. Он и должен был быть здесь. Как Майк мог забыть?   Их глаза были прикованы друг к другу, пока Уилл приближался. Неожиданный ветерок коснулся волос Майка, и улыбка без причины расцвела на его лице. Уилл улыбнулся в ответ. Он сел рядом с ним, слева от Майка. И на мгновение — только на мгновение — всё ощущалось правильным. Будто мир не был разрушен. Будто Майк не потерялся в своих собственных мыслях. Будто худшее еще не случилось.    Ничего больше не существовало. Никакого шума. Никаких разрушений. Только они двое, дышащие одним воздухом.   Только он и Уилл.   Они сидели в тишине, едва соприкасаясь плечами. Цветы покачивались, хоть ветер и остановился. Или его никогда и не было.   Майк повернулся к Уиллу, но его лицо было опущено, не читаемо.   И все равно, Майк произнес вполголоса:   — Я скучал по тебе.   Уилл не ответил.   И это нормально. Ему и не нужно было. Майку просто… хотелось быть рядом с ним. Он потянулся ближе, проводя мизинцем по ладони Уилла, опирающейся на траву между ними. Его кожа была холодной. Не такой, какой должна быть в весенний вечер, а неправильно холодной. Как что-то, вытянутое глубоко из сырой земли.    У Майка перехватило дыхание.    А потом Уилл поднял голову.    И глаза его были полны нежности. Родные. Его. Ветер вернулся, теплый в этот раз, опускаясь на холм как вздох. Солнце пробилось сквозь дымку. Цветы казались выше, ярче.   Уилл улыбнулся, и улыбка коснулась его глаз.    Майк почувствовал щемящую боль в груди.   Он наклонился, ласково коснувшись лица Уилла. Ощутил кожу под ладонью — больше не ледяную. Теплую. Плотную. Настоящую.   Уилл прильнул к его руке.    И когда их губы встретились, он ощутил мягкость. Бережность. Будто у них есть всё время во вселенной. Майк целовал его так, как хотел всегда — медленно, вкладывая в поцелуй тяжесть лет, полных «почти» и «если». И Уилл целовал его в ответ.    Казалось, что разрушенный мир вокруг них может начать всё с начала.    Рука Майка перебралась на затылок Уилла, прижимая его ближе — нуждаясь в нем ближе — а пальцы Уилла нашли его запястье, держа так, словно он никогда не хотел отпускать его.   Но вдруг…   Уилл замер. Воздух изменился снова, холодный и неправильный.    Он отстранился, но не отпустил запястье Майка.   — Всё не взаправду, — сказал он тихо.   Майк моргнул.   — Что?   Уилл посмотрел на него, заглянул в глаза. Он не выглядел жестоким. Отстраненным. Он выглядел… уставшим.    — Это не взаправду, Майк, — повторил он. — Но ты и сам это знаешь, не так ли?   Горло Майка пересохло:   — Нет, я…   — Знаешь, — мягко обрывает его Уилл. — Просто не хочешь признавать.    В его глазах было что-то древнее, мрачное. Грустное. Знающее. Далекое.   — Мне жаль, — добавил он.   Майк качает головой, сердце бешено бьется.   — Что… Почему тебе жаль, Уилл?   Вопрос был слишком велик. Слишком поздно задан.   Уилл улыбнулся снова, едва заметно и печально.    — Потому что этого никогда не произойдет. Потому что ты уже потерял меня.     — Нет, — голос Майка дрогнул. — Нет… Я вернул тебя. Ты здесь, ты не потерян. Уилл, я… мы нашли тебя.   Уилл не шевелится. Он просто смотрит.   — Правда? — спрашивает он, голова наклоняется. — Правда ли я вернулся?   Майк не смог ответить.   — И даже если так… Что произошло с тех пор? Ты правда думаешь, что это — что бы это ни было — сможет продлиться долго?   Майк открыл рот, но ничего не произнес.    Уилл выдохнул, будто это ранило его.   И потом, очень тихо:   — Я тоже хотел этого. Ты это знаешь. Но этого не было достаточно, да? Меня не было достаточно.    Майк отвел взгляд. Лишь на секунду.   И когда посмотрел снова, Уилла уже не было. Поле было пустым. Цветы были мертвы.    — Уилл?! — спотыкаясь и хватая воздух, Майк поднялся на ноги, сердце колотится. — Уилл…   Он кружится на месте, глаза дикие. Ни одного голоса, который ответил бы ему. Ни одного звука. Только тишина. Нескончаемая, омерзительная тишина.   Майк в ужасе вскочил на кровати, ловя ртом воздух.    Его грудь вздымалась. Футболка прилипла к вспотевшей коже. В комнате царил полумрак, воздух был густым и неподвижным. Его рука инстинктивно потянулась к левой половине кровати…   Но, конечно, она была пуста.   Уилл был внизу, в его подвале. Скорее всего, спал. В безопасности.   Скорее всего.    Около минуты Майк сидел неподвижно, стук сердца до сих пор отдавался в ушах. Непреодолимая потребность пойти проверить… увидеть его, убедиться… Но нет. С ним всё было в порядке. Должно быть в порядке.    — Ничего не случилось, — пробормотал он вслух, будто после озвучивания это станет правдой. — С ним всё хорошо.    Но его дыхание не могло успокоиться. Неглубокие и быстрые вздохи, будто его легкие остались застрявшими в глубине его сна.    Он провел руками по лицу, дрожащие пальцы скользят вниз, ко рту. Часы на тумбочке показывают 2:48 утра.    Ему нужно поспать. Ему нужно поспать.    Утром он уже не вспомнит деталей.    Поле, цветы, то, как Уилл смотрел на него.    Ощущение его губ, или то, что Майк никогда на самом деле не ощущал их.    Но боль? Она останется.   

***

  Всё пошло по пизде.   Нет никакого поэтичного способа подать это. Никакой обнадеживающей метафоры, за которую можно было бы уцепиться. Хокинс превратился в руины, и то немногое, что осталось от внешнего мира, борется за то, чтобы не скатиться вслед за ним.    Хокинс разразился пропастью, как сломанные ребра, торчащие наружу из грудной клетки. Дороги разрушены. Дома обрушились друг на друга. Целые кварталы поглотила земля, а те, что остались, гнили под небом, которое неделями не было голубым.   А врата… Боже, врата теперь были повсюду. Не просто один разлом. Не просто одна рана, которую зашьешь и забудешь. Они размножались. Гноились. Как инфекция. Как рак.   Майк перестал считать, сколько людей уже покинуло Хокинс. Первая волна ушла после «землетрясения». Многие ушли следом спустя месяцы, как только стало ясно, что это не то, что со временем уляжется. Семьи собирали всё, что могли унести, и убирались отсюда к чертовой матери. Те, кто остались, либо не могли позволить себе уйти — финансово или физически — либо были слишком упрямы, слишком глупы, или слишком полны надежд, чтобы сдаться.   Или они были единственными, кто могли помочь. Единственными, кто постарался бы.   К несчастью, Майк попадал в эту категорию.   И, что еще хуже, Уилл тоже.    Его… связь с Изнанкой никуда не делась. Нить, которую не пошатнуть. И это приводило Майка в абсолютный ужас.   Не потому, что он боялся Уилла. Нет. Никогда.    Он боялся за него. Тупое ебаное правительство, при всей своей мудрости, решило «следить» за Уиллом из «соображений безопасности».   Майк не доверял им. Ни на секунду. Что они вообще сделали, что нельзя было бы назвать деструктивным? Половина этого кошмара изначально была их виной.   И что делало всё еще хуже — что не имело никакого смысла  — Уилл согласился на это. Он, конечно, сомневался, но он не стал спорить. Не так, как думал Майк. Не так, как он говорил об Оуэнсе, пока они были в Калифорнии и пообещали стать командой снова.    И теперь взгляните на них.    Многие вещи, касающиеся Уилла, больше не имеют смысла.    Например, то, как он начал отдаляться. Не только от Майка — ото всех.   А Майк… Майк не мог избавиться от страха, который поселился у него в груди. Он гнил там, тяжелый и знакомый. Такое же чувство было у него, когда они вернули Уилла в первый раз — только чтобы он опять начал ускользать сквозь пальцы. Когда Уилл терял сознание, кричал, пока правительство поджигало лозы. Когда его воспоминания начали пропадать, частичка за частичкой, когда он с трудом смог вспомнить, кто он такой. Узнать свою семью.    Пока он едва ли смог узнать Майка.    Всё было не совсем так, как прежде. Не как в 1984, когда Уилл извивался и кричал, и не мог расслышать собственное имя сквозь шум своего разума. Нет, в этот раз всё было тише. Медленнее. Уилл теперь мог бороться с этим, каким-то образом, и это почти сделало всё хуже.    Потому что теперь он знал, что происходит. Он мог ощутить, как оно подкрадывается.    Это не был Истязатель Разума, нет. Больше не было той прямой связи, былого контроля. Но дело было в том, к кому всё это привело. К Одному. К Генри. К Векне. Какое бы имя он себе ни выбрал, он все еще был связан с Уиллом.    И не мог, блять, отпустить.   Это приводило Майка в ярость. Бешенство.   Уилл всё делал правильно. Он выжил. Он продолжал сражаться. Он пытался излечиться. Он пытался жить. Он не просил ничего из этого, и сейчас — опять — он был тем, кого за это наказывают. Обращаются как с вещью. С угрозой. Чем-то, за чем нужно следить. Бояться.    Он даже не причинил никому боли. Пока что.   Но люди были напуганы тем, что он мог сделать.    И, разумеется, этого оказалось достаточно.    Майк мог ощутить это. Напряжение накаливается. Дистанция растет. Уилл отталкивал всех не потому, что хотел — он делал это, потому что боялся. Себя. Того, что мог сделать. Или того, что они могут сделать, если увидят слишком много.   Майку хотелось кричать. Встряхнуть его за плечи. Сказать, что ему плевать. Что он возьмет всё на себя, только бы Уилл остался. Что он может красться в тени и истекать чужой кровью и Майк все равно будет любить его.    Но Уилл не подпускал его достаточно близко, чтобы озвучить это.   И теперь Майк пребывал в ужасе от мысли, что у него больше не будет такого шанса.   Потому что он был слишком глуп, слишком поглощен в свои мысли. Слишком напуган, чтобы признать свои чувства. Даже просто позволить себе понять их.   Возможно, он знал о них дольше, чем считал нужным признать. Но всё начало рушиться после их возвращения в Хокинс. После того, как он наконец поговорил с Эл — по-настоящему поговорил. После того, как осознал, что не может продолжать притворяться. Не может подавлять части себя, будто это может спасти кого-то, когда на самом деле это делает всё только запутаннее, хуже.   Потому что, когда происходит буквально конец света, быть геем больше не кажется такой уж проблемой.    Ну, кажется, конечно… Когда тот, в кого ты влюблен — это твой лучший друг.   Казалось невозможным сказать это вслух. Нет, это было невозможно  сказать вслух.   Не потому, что он стыдился этого. Уже нет. Не тогда, когда любовь к Уиллу ощущалась самой естественной, самой нормальной вещью в мире.    Потому, что слова не были просто словами — они были всем. Хрупкие, тяжелые, необратимые. Освободив такую правду, ты уже не сможешь сделать вид, будто ничего не было.    И Майк уже потерял слишком много времени.   Так что он продолжал пробовать другие способы. Тихие. Осторожные. Он садился рядом с Уиллом, даже когда тот не говорил с ним. Приносил ему чай, который оставался нетронутым. Дарил дурацкие маленькие рисунки, выглядевшие хуже рисунков Холли, или поломанные кассеты, с нацарапанным «это напомнило мне о тебе» на этикетке.   Уилл иногда улыбался ему. Благодарил. Но его голос никогда не поднимался выше шепота, и расстояние между ними никогда не уменьшалось.    И все же, какое-то время всё было нормально.   С Уиллом всё было нормально.   И, конечно, это означало, что дальше будет только хуже.  

***

    Они были на военной базе, когда это случилось.   На Уилла были направлены ружья.    И это не какая-то метафорическая чушь, не паранойя. Настоящие ружья. Государственного образца. С лазерной фокусировкой.   Они выкрикивали вещи, не укладывающиеся в голове Майка.   Код красный. Психический скачок. Не соответствует требованиям. Субъект неуравновешен.   Все расплывалось по краям — стук ботинок по асфальту, треск радио, хлопанье открывающихся стальных дверей — и посреди всего этого стоял Уилл.   Мирно. Молча. В той же одежде, которую он надел только этим утром. Руки по бокам, волосы прилипли ко вспотевшему лбу. Он выглядел меньше, чем когда-либо, худее; его одежда, казалось, висела на нем — что было нелепо, ведь он уже давно не тот тощий подросток, которым был когда-то.    И всё равно.   На него было направлено оружие.    Сначала Майк не мог пошевелиться. Сделать вздох.    Это не было учебной тревогой. Не было тестом. Это было реально.    — Нет… нет, нет, нет, — слова вырвались из его горла еще до того, как он осознал, что двигается. Он протиснулся мимо кого-то в форме — без разницы кого — не обращая внимание на предупреждающие крики.    — Не стреляйте! — закричал он. — Он не делает ничего плохого!   Уилл не дрогнул. Не моргнул. Его взгляд был устремлён на что-то вдали — внутри, за пределами или в глубине.     — Он не опасен! — срывает горло Майк, пока охранник движется, чтобы остановить его. — Это же Уилл! Вы ничего не понимаете… он не… не стреляйте, блять!   Рука хватает его, он вырывается.    — Я сказал, отставить! — рявкает офицер.    Голос Майка дрожит.   — Он ничего не сделал! Вы ебаные ублюдки! Вы не можете… вы не можете убить его просто потому, что боитесь!   И что хуже всего? Он не был уверен в том, правда ли это.    Не полностью.   Они начали терять Уилла — сначала незаметно. Он сказал Майку в эти тихие, трепетные моменты, когда он еще позволял себе быть честным, что он опять чувствует Векну. Может слышать его. Думать, как он.    Видеть его желания. Видеть, что он собирается сделать следующим.   Поэтому может быть — может быть — Уилл и имел какое-то отношение к некоторым недавним жертвам.   Но это была не его вина. Он пытался помочь. Он пытался предупредить их.    А они не слушали. По большей части он здесь именно поэтому, разве не так? Чтобы быть их шпионом, защищать их. Защищать всех. Так почему оружие все еще было направлено на него?    Возможно, это было его рук дело.   Возможно, всплеск силы, трупы, страх — все это действительно исходило от него.   И Майку было откровенно плевать.   Он возьмет всё на себя — страх, риск, кровь на руках — если это освободит Уилла от обязанности стоять там, одному, с десятью винтовками, направленными ему в грудь.   Легкие Майка горели. Горло саднило. Он продолжал кричать несмотря на это.    — Не смейте трогать его! — закричал он, когда двое солдат приблизились к Уиллу, окружив его с флангов, словно он был бомбой, которая вот-вот взорвется.   Уилл не двигался. Его глаза не отрывались от чего-то вдалеке — точки, которую Майк не мог разглядеть. Его пальцы подергивались, будто он держал что-то невидимое. Или пытался не держать.    — Уилл! — вопит Майк. — Пожалуйста… Посмотри на меня! Просто… просто посмотри на меня!   И тогда голова Уилла повернулась. Медленное и механическое движение.    Его глаза встретились с глазами Майка. И на короткую, мучительную секунду, Майку показалось, что он увидел что-то. Что-то настоящее. Что-то знакомое.    Но сразу после замерцал свет. Лампочки над головой взорвались, как выстрелы. От стеновых панелей посыпались искры. В радиоприемниках завыли помехи. Металлический шкафчик в нескольких футах от них прогнулся внутрь, как будто его раздавили невидимые руки.   Солдаты начали кричать, некоторые отступили, некоторые продолжали целиться.   Тело Уилла оставалось совершенно неподвижным. Из его носа текла кровь.   — Он дестабилизирует обстановку! — крикнул кто-то.    — Пожарная команда…   — Нет! — кричит Майк. — Не смейте, блять, прикасаться к нему!   Он проталкивается вперед снова, только чтобы оказаться схваченным и обездвиженным двумя охранниками позади него. Он пинается, толкается, бьется — но всё без толку.   — Пожалуйста, Уилл! — кричит он. — Ты в порядке. Ты в порядке. Ты здесь. Просто дыши. Просто посмотри на меня! Вспомни меня!   Дыхание Уилла замерло.   А затем…   Одно хриплое слово:   — Майк.   Как по щелчку, помещение погрузилось в полную тишину. И, впервые за это время, выражение лица Уилла изменилось.    Его брови свелись к переносице, рот приоткрылся, будто он не знал, как сделать вздох. Колени подогнулись. Он качнулся вперед.   И после, он закричал.   В этом крике не было ничего человеческого. Воздух раскололся, как треснувшее стекло. Свет над головой мгновенно вспыхнул. Ветер — ветер внутри помещения — с воем пронесся по коридору.   И Майк увидел, как один из охранников, стоявших рядом с Уиллом, оторвался от пола — оторвался, как марионетка на ниточках — и был отброшен к стене с такой силой, что на бетоне остались вмятины.   — Задержите его! — отдал поручение кто-то, но Майк больше не замечал толпы. Он смотрел на Уилла.   Уилл плакал.    Майк не помнит, как ему удалось освободиться.    Позже кто-то скажет, что он въехал локтем в лицо одного из охранников, и ускользнул из захвата во время хаоса. Но прямо сейчас все его мысли занимало одно — ему нужно добраться до Уилла.   — Майк, не… — крикнул кто-то за его спиной.    Слишком поздно. Он уже бежал.   Уилл стоял на коленях, сгибаясь к земле — одна рука царапает пол, вторая плотно прижата ко рту, в попытках заглушить крик. Всё его тело дрожит, плечи трясутся так, будто он удерживает внутри что-то, жаждущее выбраться наружу.    — Уилл! — Майк падает на колени перед ним, хватает за руки. — Эй, эй, с тобой всё хорошо. Я здесь, всё хорошо…   Уилл отдергивается от него, паника ослепляет глаза.   — Не… Уходи, Майк!   Голос суровый. Напуганный.    — Я не могу себя контролировать, ты…   — Мне все равно, — говорит Майк дрожащим голосом. — Я не боюсь тебя. Я не оставлю тебя.    Руки Уилла безумно дрожат, пальцы дергаются так, словно их тянут за провода.   — Я сказал, уходи! — кричит он.    Но Майк не двигается.    Он наклоняется ближе, обхватывает лицо Уилла руками, игнорируя искры над их головами, электричество, кусающее воздух, низкое, неестественное рычание, сотрясающее стены. Кровь свободно льется — теперь не только у Уилла из носа, но и из глубокой, агрессивной раны, открывшейся между его бровями, тянущейся неровной линией вниз по переносице.    — Посмотри на меня, — говорит Майк, мягко, но уверенно. — Ты здесь. Ты — все еще ты. Я знаю это.    Уилл заскулил сквозь зубы. По бетону позади них пробежала глубокая, противоестественная трещина. Майк даже не вздрогнул.    — С тобой всё хорошо, — шепчет он, прислоняясь лбом ко лбу Уилла. — С тобой всё хорошо. Я с тобой.    Уилл прерывисто всхлипывает, и ныряет в руки Майка.    Тело Уилла обмякает в его объятиях, как будто какая-то сила, державшая его на ногах, внезапно исчезла. Его дыхание стало поверхностным, кожа — холодной. Стихли все звуки.   Остановился ветер. Нормализовался свет.    И где-то позади них кто-то сказал, едва слышно из-за звона в ушах Майка:   — Встать немедленно.    Майк не слушал. Он бережно опускал Уилла на землю, руки вокруг его тела крепко прижимают его к себе.    — Уилл, — он шепчет. — Уилл, вернись ко мне.    Ничего.   Его голос ломается:   — Боже… блять… пожалуйста, я прямо здесь. Я рядом, просто… останься со мной, слышишь? Прошу…   А потом…   Движение. Маленькое. Едва уловимое.    Пальцы Уилла двинулись на грудной клетке Майка, слабо цепляясь за ткань его футболки.    Майк замер.    — Уилл? — зовет он снова, тише на этот раз. Надежда и страх борются в его горле.    Веки Уилла затрепетали.   Он не открыл глаз полностью, но его рот приоткрылся, и он прохрипел, так тихо, что Майк еле услышал:   — …больно…   Майк плачет от облегчения, наклоняясь над ним, руки зарываются в его волосы на затылке.    — Знаю, — шепчет он. — Я знаю, я держу тебя. Всё в порядке. Ты в безопасности.    Уилл не отвечает, его тело снова полностью расслабляется, но дыхание становится устойчивее — неглубокое, но оно есть.   Он живой.    Еще немного, и Майк потерял бы сознание от облегчения.    Но это длилось всего секунду. Сразу после началась паника.    Блять.   Блять. Блять. Блять. Блять.    Они не были в безопасности. Еще нет. Не здесь.    Взгляд Майка метнулся вверх — на разбитые лампы, шокированных солдат, не отпускающих своих оружий, на пробоину в стене, где шкафчик сложился, как бумага.   Уилл не мог здесь оставаться.    Нельзя позволить им затащить его обратно в камеру. Накачать лекарствами. Подключить к проводам. Обращаться с ним как с угрозой, хотя он едва пришел в сознание.   Нужно было уходить. Сейчас же.   Майк поднимается, одной рукой подхватывая колени Уилла, а второй его спину. Он оказался тяжелее, чем выглядел — мертвый груз в руках Майка — но это не остановило его. Ничто не смогло бы.    — Я забираю его, — объявил Майк, выпрямляясь.    Человек в форме сделал шаг к нему:   — Сэр…   Майк вскинул голову, глаза его сверкали.   — Съеби с дороги.   Солдат остановился в нерешительности.   Отлично. У него не было времени на объяснения. Не было времени умолять.    Уилл тихо застонал в его руках, голова тяжело упала на плечо Майка.    — Я держу тебя, — шепчет Майк, чтобы услышал только Уилл. — Держу. Всё хорошо.   Он проталкивается вперед по коридору — сквозь ошеломляющую тишину, мерцающие огни и горький запах озона. Сердце его колотится при каждом шаге.   Он пока не знал, куда собирается отнести Уилла. Только то, что это должно быть далеко.   Туда, где не достанет правительство. Туда, куда не сможет последовать Генри.    Туда, где Уилл наконец окажется в безопасности.   

***

  Майк не имел ни малейшего представления, куда они направлялись.   Он просто ехал.   На старом разбитом правительственном фургоне, который он угнал посреди этого хаоса. Ключи каким-то чудом торчали в замке зажигания, индикатор уровня бензина остановился чуть выше отметки «пусто». Дороги были в основном свободны — эвакуированные или безлюдные, на некоторых участках растрескавшиеся и заросшие лианами, — но это не имело значения.   Ничего не имело значения, кроме того, чтобы убраться отсюда.   Костяшки его пальцев побелели от того, как сильно он сжимал руль. Пульс до сих пор не пришел в норму. Внутри фургона пахло кровью, сигаретным дымом и холодным металлом. Радио, которое он отключил ударом, потрескивало от помех.   Уилл лежал на задних сидениях, посреди кучи найденных одеял и курток, которые Майк в панике набросал для мягкости. Уилл не издал ни звука с момента, как они покинули базу. Лицо бледное, губы потрескались, кожа забрызгана кровью — где-то свежей, где-то засохшей — и в синяках. Но его грудная клетка поднималась и опускалась. С трудом. Но он дышал.    Майк взглянул на него снова через зеркало заднего вида.   Дышит.    Он понятия не имел в каком направлении движется. Север? Восток?   Они уже проехали сломанный километровый указатель, но он не обратил на него внимания. Не мог.   Просто… еще дальше. От них. От всего.    Обо всем остальном он подумает позже.    Но вдруг, позади себя, он услышал тихое движение. Шуршание ткани. Дыхание, хрипящее, как гравий.    — …Майк?   Майк чуть не съехал с дороги.   — Господи, Уилл?   Не задумываясь, он свернул на обочину, шины заскользили по асфальту. Он кое-как припарковал фургон и протиснулся на задние сидения.    Уилл взглянул на него сквозь ресницы с присохший кровью, ошеломленный и рассеянный.   — Эй… эй, это я, — говорит Майк, опускаясь на колени перед ним, убирая прилипшие волосы с его лба. — Всё хорошо. Ты в безопасности. Оставайся со мной.    Уилл открыл рот, будто хотел сказать что-то, но за этим последовал лишь дрожащий вздох. Его рука повисла в воздухе, пока Майк не поймал ее и крепко не сжал.   — Ты потерял сознание. Ты… ты до смерти напугал меня, — произносит он со смехом на выдохе. — Это не в новинку, сам знаешь… Соблюдаем традицию, да?   Уилл не смеется, но уголки его губ подергиваются.    Затем его пальцы покрепче ухватились за руку Майка.    — …где мы? — хрипит он.   Майк выдыхает:   — Черт знает где. Это и неважно. Мы оторвались.    Уилл слабо кивает.   И после:   — Я причинил кому-то боль?   Майк мнется.   — Не в том смысле, в каком думают они.    Глаза Уилла закрываются, будто этого ответа оказалось достаточно.    Или наоборот, но у него не осталось сил спорить.    — Эй, — нежно, но твердо произносит Майк. — Посмотри на меня.    Глаза Уилла приоткрываются, потускневшие и стеклянные. Но Майк все равно всматривается в них, будто он может удержать Уилла, словно якорь, одним только взглядом.    — Ничего из произошедшего не было твоей виной, — говорит он. — Мы со всем разберемся, хорошо? Обещаю.    Уилл вздрогнул, едва заметно. Его лицо исказила гримаса боли, будто услышанное ранило его. Будто он не верил в это. Не верил ему.    Майк с трудом сглотнул.   — Уилл…   — Я чувствовал его, — прохрипел он, — Внутри. Будто я не был… собой. Будто я наблюдал за ним из другого места.    Его голос был едва слышен, грубый и надтреснутый по краям.   — И я не мог помешать этому.   У Майка сжалось сердце. Он наклонился, большой палец скользит по крови на щеке Уилла — все еще теплой, все еще свежей — остающейся на его руках, будто теперь она принадлежала ему.    — Ты помешал этому, — отвечает он. — Ты вырвался. Ты вернулся, — «ко мне» осталось не сказанным. — Это был ты. Не он.    Уилл качает головой.   — Ты не видел того, что видел я.    — Тогда покажи мне, — не колеблясь просит Майк. — Расскажи мне. Что бы это ни было. Я хочу знать.    Уилл посмотрел на него так, будто это было самой жестокой вещью, которую кто-либо мог предложить.    Затем, тихо, глухо:   — Я убил их.   Эти слова камнем упали в желудок Майка.   Последовала тишина, густая и душащая.    Дыхание Майка нарушилось, но он не пошевелился. Не вздрогнул. Не отпустил руки Уилла.    — Это был не ты. И они… они собирались убить тебя, — говорит он низким голосом, ровным, несмотря на то, что в нем слышится треск.   — Но я бы не сделал этот выбор, — шепчет Уилл. — Я бы никогда…   — Знаю, — быстро отвечает Майк. Слишком быстро.   Уилл отводит взгляд.    Майк сглатывает, заставляя себя повторить это медленнее. Искреннее.   — Я бы сделал, — признает он. — Если бы это стоило твоей жизни — я бы сделал этот выбор.    Он качает головой, глаза начинает щипать.   — Они направили пушки на тебя — так много — и я пытался добраться до тебя, но не мог. И я думал… Боже, я думал, что опоздал. Снова.    Он зажмурился. Голос опустился до шепота:   — Мне было так, блять, страшно.    Тишина вернулась. Майк выдохнул — и выдох его дрожал.    — Но сейчас, — продолжает он. — Я просто… я просто очень рад, что ты здесь. Я не хочу потерять тебя. Не таким образом. Никогда.    Он наконец открывает глаза и видит Уилла, уже смотрящего на него в ответ. Все еще хрупкий, как стекло, бледный, но теперь сосредоточенный. В моменте.    Рядом.    Майк улыбается, совсем немного.   Уилл медленно поднимает их переплетенные руки и прижимает их к своей груди. Прямо поверх своего сердца.    — Ты не потерял меня, — говорит он.   Дыхание Майка сбивается.   — Я все еще здесь.    Это ничего не исправило.   Но это значило всё.   Майк никогда не смог бы объяснить, что в тот момент нашло на него.    Может, сыграло то, что их тела уже были прижаты достаточно близко друг к другу. Может, конец света, дышащий им в спину. Может, это была паника, до сих пор терзавшая его из-за того, что он чуть не потерял Уилла. Или, может, это был всего лишь инстинкт — безумный, измученный инстинкт.    Какой бы ни была причина, Майк подался вперед и прижался губами к губам Уилла.    В этом движении не было неуверенности.    В нем был голод, отчаяние, будто в это мгновение он пытался сказать всё, что не получалось словами. Его рука обхватила подбородок Уилла, большой палец пробежался по синяку возле его глаза. Он держал его так, будто Уилл мог испариться в любой момент, если только Майк отпустит.    Но Уилл… Уилл не отвечал на его поцелуй. Он приоткрыл губы, немного, будто его застали врасплох, будто он не мог дышать. Но он не двигался.   И тогда Майк услышал его вздох, хрипящий и паникующий, застрявший в его горле, будто он погрузился под воду.   Майк застыл.    В ту же секунду он отстранился, глаза широко раскрыты, сердце бешено бьется в груди.    Уилл уставился на него. Бледный. С блеском в глазах. Все еще дрожащий.    — Твою мать, — прошептал Майк, отодвигаясь дальше, руки отдергиваются. — Черт… прости, я… блять, я не…   Уилл не ответил. Он моргнул, потерявший дар речи, дыхание снова сбилось.   Майк запустил руку в свои волосы, пытаясь сделать вздох:   — Я не должен был… я думал… Боже, я не знаю, что я думал…   И тогда Уилл поцеловал его.   Резко.    Без предупреждений. Без сомнений.    Только размытые движение — его пальцы грубо схватили футболку Майка, притягивая его ближе, и в следующий миг Уилл впился в его губы, будто это было единственным спасением. Майк издал тихий звук — что-то между удивлением и облегчением — и ответил с тем же свирепым рвением. Голод вернулся, еще ненасытнее, на этот раз основанный на чем-то реальном. Пальцы Уилла сжались вокруг его воротника, будто ему нужно было за что-то держаться, будто он не верил, что этот момент продлится долго.   Их зубы сталкивались. Их дыхание переплелось. В этом не было ничего изящного.    Только отчаяние. Только правда.    Майк мог почувствовать вкус крови на губах Уилла — его крови. Металлический и горький, размазанный по губам и найденный в уголках. Это должно было быть отвратительно. Это было отвратительно.   Но Майка это не волновало.    Он целовал его глубже, преследуя каждый дрожащий вздох, каждый прерывистый выдох, словно он мог оказаться последним. Засохшая кровь на носу Уилла потрескалась, отслаиваясь от давления, но он не отстранился. Он держался только ближе, пальцы вцепились в воротник Майка, как будто он мог пустить корни там, как будто ему нужно было раствориться в нем.   Это было почти мерзко. Беспорядочно, мокро и запятнано красным.    Но Майк вбирал всё, что давал ему Уилл — каждый задыхающийся вздох, каждый тихий, уязвленный звук, каждую его часть, которую когда-то украли страх или нечто иное, все еще цепляющееся за извилины его сознания.   Он прижимается ближе, руки обвивают челюсть Уилла как что-то священное, что-то востребованное. Рука Уилла передвигается к его затылку, вторая хватает запястье. От ощущения, что Уилл практически прижимает его голову к себе, у Майка по спине бегут мурашки.   Если бы это было единственным, что у него останется — эта разбитая кровавая версия поцелуя — он не возражает. Он примет это. Он возьмет всё до конца.    Потому что это был Уилл.    Потому что Уилл был здесь, целующий его в ответ, даже если его руки продолжали трястись и тело так и не перестало дрожать.    А Майк…   Майк всегда выбрал бы его.    Они наконец отрываются друг от друга, дыхание тяжелое, воздух разлился между ними, как будто они не понимали, насколько близки были к тому, чтобы утонуть.    Глаза Майка сканируют его лицо — его дикие зеленые глаза, ссадину чуть выше брови, струйку крови, стекающую по переносице из раны. Затем спускаясь ниже, к родинке над губой, на половину скрытой засохшей кровью.    Боже, какой он красивый. Даже сейчас. Особенно сейчас.   — Ты… — голос Майка был хриплым. — Ты в порядке? Это… было нормально?   Уилл сглотнул, грудь поднимается и опускается, будто он все еще не мог поверить, что это правда случилось. Затем он кивает, задыхающийся.   — Да… Да.    Он моргает, потрясенный, потом кидает взгляд на запястье Майка, на его футболку, на мазки красного на его горле.    — Ты в порядке? — спрашивает Уилл.    Майк облизывает свои губы, тестируя, и металлический вкус все еще здесь. Кровь и что-то еще. Что-то, бесспорно, принадлежащее Уиллу.   Довольная улыбка растягивается на его лице.   — Еще бы.    Уилл кривится.   — Майк, ты ужасен.    Майк изгибает бровь, театрально обиженный.    — О… Ну что ж, тогда нам, наверное, не стоит продолжать целоваться…   Уилл издает смешок — уставший, неверящий, настоящий.   — Это не то, что я имел в…   Майк улыбается во все зубы, смех Уилла освещает его грудную клетку.    — Мм… Слишком поздно. Уже сказал.   Уилл покачивает головой с улыбкой.   — Ты невыносим.   — А ты все еще истекаешь кровью, — отвечает Майк, звуча мягче. Палец поглаживает кожу под подбородком Уилла. — Так что давай я подумаю о том, какой я ужасный, чуть позже.    Дыхание Уилла сбилось. Лишь на секунду.    — Хорошо.    Взгляд Майка не отрывался от него.   — Хорошо, — раздалось эхом в ответ, так же тихо.    Никто из них не двигался какое-то время. В фургоне было тихо, за исключением гудения двигателя и медленного, ровного ритма их дыхания. Снаружи мир по-прежнему был разрушен. Расколотый, горящий по краям.   Но здесь, в этом узком пространстве, не рассчитанном на двоих — здесь царил покой. Здесь был Уилл.    Майк позволил своему пальцу задержаться на его коже на секунду дольше, прежде чем пересесть на водительское сидение, бормоча что-то об аптечке первой помощи. Он порылся в бардачке и, к счастью, нашел одну — до сих пор запечатанную.    Он вернулся на задние сидения, устраиваясь рядом с Уиллом. Их колени соприкоснулись, но никто из них не отодвинулся.    Майк открыл контейнер и быстро все рассортировал: марля, спиртовые салфетки, маленький тюбик крема с антибиотиками. И все в хорошем состоянии.   Уилл подарил ему уставшую ухмылку.    — Ты знаешь как всем этим пользоваться?   Майк бросил на него быстрый взгляд.   — Я понабрался опыта, знаешь ли. Наблюдая за людьми, лучше меня, использующих всё это.    — Успокоил.   — Я старался.   Уилл улыбнулся снова — маленькой, кривой, немного измученной улыбкой, но она была искренней. Грудь Майка защемило от того, как сильно он скучал по ней, даже когда она находилась прямо перед его глазами.    — Сиди смирно, — пробормотал он, потянувшись к его лицу теперь твердой рукой. Он начал осторожно вытирать засохшую кровь между бровями Уилла и вдоль переносицы. — Я не то чтобы доктор.    — О, да что ты, — шепчет Уилл, веки затрепетали, закрываясь. Однако сопротивляться он не стал.    Майк начал с осторожностью вытирать засохшую кровь, работая тихо и сосредоточенно, стараясь не нажимать слишком сильно. Порез на лбу Уилла почти перестал кровоточить, но продолжал выглядеть грубым и жестоким. Синяк под глазом потемнел, устраиваясь так, будто он снял там квартиру.    Он работал с нежностью, латая его, как мог. Возможно, это было неуклюже, но тщательно. Честно.   Когда он, наконец, закончил, он позволил своей руке задержаться на мгновение, призрачно касаясь пальцем переносицы Уилла — медленно, благоговейно. Уилл втянул воздух от прикосновения, и Майк моментально отдернул руку.    — Извини, — промямлил он.    Глядя вниз, он тихо добавил:   — Думаю, может остаться шрам.   Уилл ответил не сразу. Его глаза блуждали по лицу Майка, теплые и ищущие. И, таким же робким касанием, он провел пальцем по едва заметной линии, которая пересекала щеку Майка — его собственный шрам, оставшийся с лета 1985. Он потускнел, но все еще был там.   — Я не против, — сказал Уилл.    Его пальцы задержались.   Майк не мог дышать.    Уилл медленно уронил руку, но его взгляд остался прикованным к Майку. Было что-то не высказанное в нем — тихое, устойчивое и правдивое, как эхо чего-то, что было всегда. Что находилось в ожидании, когда его произнесут вслух.    Уилл посмотрел вниз, затем обратно на Майка, глаза блестящие и золотистые в приглушенном свете.    — Я не хочу причинять тебе боль, Майк.    — Ты не причинишь, — тут же ответил Майк. — И не причинял.   Уилл не стал спорить, но и соглашаться тоже. Только стал выглядеть уставшим снова.    Так что Майк прильнул ближе, мягко прислоняясь лбом ко лбу Уилла. Не целуя. Просто оставаясь рядом. Дыша одним воздухом.    — Со мной… непросто, — тихо сказал Уилл, будто признавался в чём-то опасном. Будто эти слова могли перевернуть всё.     Майк тихо усмехнулся, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в его глаза.    — Говоришь так, будто со мной невероятно легко.    — Знаю, но… — начал Уилл, но остановился. Его рот открылся и закрылся снова. — Это другое.    Майк только пожал плечами.   — Не волнует. Не имеет значения.    Уилл фыркнул — что-то между вздохом и смехом — и закатил глаза.    Но после Майк поймал его взгляд снова. И в этот раз он не отвел глаза в сторону.    Что-то сверкнуло в них. Не пустой страх или тихое отступление. Не тяжесть всего, что нес Уилл. Просто… желание.   Он смотрел на Майка так, будто он пытался запомнить его. Будто он не знал, сколько времени у них осталось.    Майк не стал ждать.    Он рванулся к нему и поцеловал снова — медленнее в этот раз, но не менее отчаянно. Уилл встретил его на полпути, хватаясь за футболку Майка спереди, притягивая его ближе, будто он нуждался в нем — нуждался в нем — больше, чем в воздухе.    Не осталось никаких сомнений. Никаких неловких углов или столкновений. Только раскрытые губы и поднимающийся жар; тихие вздохи, покидающие горло Уилла, когда рука Майка снова скользнула к его подбородку.   Это не было аккуратно. Не было красиво.    Это были зубы, языки, нарушенный ритм дыхания. Пальцы Уилла впились в бок Майка так крепко, словно он боялся, что фургон может накрениться и выбросить их в другую реальность, в ту, где этому не дано случиться. Майк поднялся на колени между ног Уилла, и Уилл опустился вместе с ним на сброшенные одеяла, таща Майка за собой с силой, не соответствующей его изможденному телу.   Но его губы заставляли поверить в обратное. Его губы были полны жизни.    Майк целовал его так, будто это могло что-то исправить. Будто это могло удержать его на земле. Будто это было последней настоящей вещью, которая осталась у них двоих. И Уилл… Боже, Уилл целовал его так, будто умирал от голода. Будто он ждал слишком долго. Подавлял это слишком долго.    Майк отпрянул лишь на миллиметр, тяжело дыша и проводя пальцем по скуле Уилла с расцветающим на ней синяком.    — Это нормально? — спрашивает он снова, голос сорванный и хриплый.    Уилл не подал голоса. Он только кивнул и использовал обе руки, чтобы притянуть лицо Майка обратно к себе.    Их губы столкнулись вновь, и Майк простонал сквозь поцелуй — тихим, дрожащим и пораженным звуком. Уилл поймал и проглотил его как обещание. Его колени дрогнули, ноги двинулись выше, обхватывая бедра Майка. Майк замер — не потому, что он хотел , чтобы Уилл остановился, а потому, что это было слишком. Слишком интенсивно и ошеломляюще, всё и сразу: прижимающееся к нему тело Уилла, то, как он двигается, словно нуждается в нем, словно без него он разобьется на части.    И в то же время — этого не было достаточно.    — Блять, — прошептал Майк сквозь поцелуй. — Боже, я… Я люблю тебя.   Дыхание Уилла сбилось, он замер на секунду, но не отстранился.    Затем — тихо, хрипло — он прошептал в ответ:   — Знаю.   Сердце Майка раскрылось: широкое, необузданное и, как это ни глупо, непоправимо принадлежащее ему.   Он поцеловал его снова, будто пытаясь сказать это получше.   И Уилл позволил ему.