It was September.

      Снег скроет всё. Даже кровь.       Лу Гуан прежде не знал, какого это — терять. Тем более — терять единственных друзей. И если сначала он смог кое-как смириться с мыслью о том, что Цяо Лин больше не будет заходить в их фотоателье со своим звонким и живым «Принимайте!», то мысль о том, чтобы продолжить жить без них обоих, принять не получалось. Более того, Лу Гуан этой мысли даже не допускал. Не позволял себе цепляться за неё, одёргивая полетевшие не в том направлении размышления и запрещая думать об этом. В конце концов, после того, как Цяо Лин была обнаружена с ножевым ранением в фотоателье вскоре после того, как парни на весь день уехали по заказным съемкам в город, Лу Гуан сохранял более-менее здравый рассудок исключительно благодаря улыбке Сяоши. Трескающейся, вымученной, пропитанной самоиронией, но всё такой же доброй и нежной. И Лу Гуану на самом деле бесконечно жаль, что из них двоих именно Сяоши взял на себя роль ведущего в этот момент. Хотя, казалось бы, должно быть с точностью до наоборот.       Это ведь Лу Гуан всегда контролирует ситуацию и направляет Чэн Сяоши.       Это ведь Лу Гуан всегда знает, что нужно делать и как поступить.       Это ведь Лу Гуан сохраняет спокойствие вне зависимости от обстоятельств и не идёт на поводу у эмоций.       Это ведь Лу Гуан исправляет всё, когда Чэн Сяоши в очередной раз косячит.       Но стоит признать, что Лу Гуану всё же катастрофически недостаёт чувства эмпатии. А у Сяоши того хоть отбавляй. Вот он и ненавязчиво (так, словно это было единственно правильно в той ситуации, потому что всё вышло настолько естественно и случайно, что прикопаться ни к чему не получалось, сколько не пытайся) перенял управление их дуэтом на себя. Временно. До тех пор, пока не прошли похороны и фотостудия не начала работать в штатном режиме. До тех пор, пока не вернулись люди, которым нужна была помощь с их прошлым.       Тогда, именно в ту секунду, Лу Гуан наконец очнулся. Выхватил фотографию из чужих рук и строго напомнил: «Решение принимаю я».       Возможно, всё могло бы наладиться даже после столь сильных потрясений. Но обстоятельства смерти Цяо Лин этого не предполагали: ясно как день, что это было преднамеренное убийство, а не случайное – в ходе кражи или чего-то вроде того. Смертельная рана была нанесена с расчётливой точностью и мастерством знающего человека. И Лу Гуан даже представить не мог, кому их фотоателье смогло так сильно насолить, что кому-то хватило бессердечности убить беззащитную девушку, которой даже шанса не дали с самого начала: следов борьбы нигде обнаружено не было, а Цяо Лин со своим характером вряд ли так просто приняла смерть. Значит, ей просто не оставили выбора.       Запись с единственной камеры наблюдения была стёрта подчистую.       Впрочем, когда на пороге их фотостудии появляется молодой человек с красными волосами, заплетёнными в косичку, когда этот молодой человек в очень изысканном, — определённо дизайнерском, — костюме вытаскивает из набедренной кобуры пистолет, когда этот молодой человек поднимает глаза, глядя на них жадно, голодно, отвращённо... Именно тогда Лу Гуан понимает, что спокойной жизни им не видать — впрочем, как и, кажется, просто жизни. А еще где-то на подкорке сознания он с неописуемой ясностью понимает, что этот же человек был повинен в смерти Цяо Лин. Понимает это так, словно это было прописано в его голове ярко-красным чернилами, но он об этом забыл, а теперь вдруг смутно, сквозь помехи устаревшей фотоплёнки, начал припоминать. Сейчас, когда уже стало поздно что-либо припоминать.       Лу Гуан лишь с натяжкой может вспомнить, как проходил их первый бой. Зато он отчётливо помнит события, которых в последующих временных линиях попросту не было. И Лу Гуан правда не знает, плохо это или хорошо. Не знает, как вообще дошло до того, что он застрял в этой временной петле, зацикленной от пылающего золотом заката до гаснущего золота чужих глаз.       И, что самое страшное, он не знает, как из этой временной петли выбраться. Вернее, не знает, — лишь предполагает, — как сделать так, чтобы чужие глаза не погасли, а его глаза не окрасились золотом, и чтобы его руки не окрасились чужой кровью. Он не знает, — понятия не имеет, — как сделать так, чтобы Чэн Сяоши не умер.       Лу Гуан не знает, в чём кроется корень всех их проблем и в душе не чает, кто такой этот парень с карминовой косой и блестящим в лунном свете пистолетом. Он не понимает, почему кто-то так отчаянно желает их смерти, но меж тем прекрасно осознаёт, что допустить этого не может.       Поэтому начинает с начала. Снова и снова.       Он не крутится как белка в колесе вопреки ситуации. Его расчётливый и холодный ум упорно строит механизм, терпеливо дожидаясь дня, — момента, секунды, возможности, — чтобы запустить ход кропотливым трудом собираемых шестерёнок из разных, самых разных временных линий, самых разных сведений, в которых всё равно зияли незаполняемые дыры — чёрные, глубокие и таинственные, как сама бездна, как всепоглощающая темнота необъятного космоса.       Лу Гуан спокоен. И лёгкий тремор в собственных руках он научился сбивать быстро, легко и обманчиво-просто. И на Сяоши смотреть без боли ему не составляет труда. Потому что он смотрит на него с облегчением. Потому что здесь он ещё — пока — жив. И Лу Гуан правда хочет, чтобы он прожил подольше, чем те жалкие двадцать один.       И он помнит первый таймлайн — сквозь туманную дымку и длинные ряды последующих событий, — по сей день. Он помнит, как в самый первый раз на его глазах — руках — погиб Сяоши. Помнит, — видит — в замедленной съемке, как этот импульсивный и самоотверженный балбес принимает адресованную ему, Лу Гуану, пулю. Помнит, — видит — алое море, растекающееся по полу проявочной. Помнит, — видит, — что эпицентром, источником этого моря является именно Чэн Сяоши.       Снег скроет всё.       Точно так же, как время замажет старые раны, притупит ноющую боль, которую чувствуешь всякий раз, когда надавливаешь точно туда, куда давить не стоит.       С весной расцветёт весь город, а солнце жаркими, обжигающими лучами дотянется до бледной кожи, с издёвкой ударит в глаза, когда случайно забудешься, утрёшь пот со лба и вскинешь голову вверх, глядя на это солнце снова. С весной придёт тот самый золотой закат. С весной придёт новая надежда.       Потому что когда Лу Гуан возвращается, он не может остановить стремительно ускоряющееся сердце, трепетно сжимающееся в груди, когда он неловко принимает свой фотоаппарат из чужих рук, случайно касаясь родных и до боли знакомых тонких пальцев. Потому что когда он возвращается, в его память снова и снова врезаются слова, за которые он цепляется, как за последнюю связь с потерянным прошлым.       Потому что когда он возвращается, Сяоши опять околдовывает его этой невинной искренностью и детской непосредственностью. Потому что когда он возвращается и снова на автомате принимает пасс из чужих рук — он сразу вспоминает, почему продолжает бороться за жалкий шанс повлиять на ключевое событие, повлиять на смерть. Потому что когда он возвращается — он снова слышит их смех и, стоя на пороге фотоателье, с предельной ясностью понимает: он не может так просто сдаться и опустить руки. И пусть эффект бабочки неподвластен его способности — он сделает всё, чтобы будущее самую капельку приблизилось к тому исходу, который он хотел бы прописать до мелочей в своей толстой тетради вместе с искаженными записями о прошлом.       Лу Гуан не верит в то, что у него получится что-то изменить. Тем не менее он согласен возвращаться к этому закату, этой встрече еще сотни, тысячи раз, лишь бы встретить очередное будущее рядом с Сяоши. Потому что без него временная линия попросту теряет свой смысл. Потому что искать смысл жизни в человеке — это фатальная ошибка, которую допустил всегда рациональный и правильный Лу Гуан.       Но он не жалел. Сколько раз не задумывался об этом — не жалел. Не жалел ни об одной из прожитых временных линий. Не жалел ни об одной из попыток спасти их будущее, несмотря на то, что никаких «их» не существовало. Не жалел ни тогда, когда смотрел на этот закат в самый первый раз, ни сейчас, когда пролистывал эту осточертевшую ему тетрадь, невольно задерживаясь на той странице, где была заложена закладка с изящной надписью «Rewind». Этот временной промежуток, эта фотография — именно они стали его точкой сохранения. Кнопкой «Назад», которая к огромному облегчению работала совершенно исправно вот уже сколько таймлайнов. Сколько конкретно — считать устанешь, поэтому Лу Гуан и не брался. С самого начала знал, что вероятность успеха никчёмно мала.       Вернее, он так думал. Ровно до того момента, пока не начал понимать время лучше. Он считал, что ключевое событие нельзя подвергать изменениям. И, сколько ни пытался, исход оставался одним и тем же. Даже не потому что Лу Гуан боялся неопределенности (а он правда боялся), а потому что обстоятельства неизбежно менялись так, что не оставляли иного выхода.       И он ставит на телефон пароль, который будет служить вечным напоминанием о самом худшем дне в его жизни.       В память о дне, в который он потерял Сяоши, которого знал с самого начала.