Девушка с грозовыми глазами

      У Даниэлы всегда было ноющее чувство, что она здесь не впервые. Возможно, она отчётливо осознала его ещё в детстве, когда пинала ногой чуть сдувшийся мяч. Тогда она совсем не могла это осмыслить. Только посмотрела зачем-то на небо, на только что закрывшее солнце облако. Она была в приглушённо-красной ветровке, и пожелтевшие листья вокруг всё шуршали об осени. Даниэле казалось, она почти понимает.       Когда девочке было семь, мама взяла её попутчицей в авто отправившейся по делам подруги, чтобы подарить сверкающе-ясный день в кипящем жизнью парке аттракционов. Почему уставший студент в переходе вдруг смутно напомнил о чём-то незнакомом, она так никогда и не смогла себе ответить. Тоска лилась ручьями с его старой скрипки, окутывая, путаясь в волосах, как тополиный пух. Даниэла шла рядом с мамой, в ладошке качалась на палке подтаявшая сахарная вата, и всё было действительно хорошо.       Ей никогда не позволялось забыть. Было приятно слушать одинокий шелест крон и смотреть на взмывающих птиц. В представлении Даниэлы они рассекали пространство, подобно заваренному крахмалу. Кусочки будто угрожали опасть на головы. В их движениях было что-то смутно-болезненное и родное.       Её мало волновали физические понятия. Разве что эта тяжесть, которой так пытаются — но не могут — избежать, отрывая от земли ноги, подпрыгивая в трещащую по швам смесь газов. Отчасти ей даже было интересно, почему бестелесных призраков не уносит в открытый космос. И, может, именно туда деваются утраченные воспоминания о детстве?       Иногда Даниэла чувствовала себя ребёнком, тянущим руки к тучам, желающим дотронуться. В их непостоянстве ей виделось что-то безумно важное. Она тоже предпочла бы в конце рассеяться без следа, а не разлагаться в сосновом ящике.       Она была лишней среди людей и даже в нетленной меланхолии природы. Паспорт говорил, что она только что стала взрослой. «Настоящие» взрослые твердили, что она ещё подросток. С их лёгкой руки любые её эмоции оправдывались возрастом. Даниэле даже не хотелось пытаться им объяснить.       Она была гораздо выше, и по улице теперь ходила одна. Был длинный четверг. Были не греющее пальто, бесстыдно обнажившиеся деревья, стайки ворон, кружащие вдалеке, и онемевшие пальцы. Город стал совсем фальшивым. Даниэле представлялось, что хватит одного прикосновения, чтобы толкнуть картонные дома, чтобы стянуть однотонное полотно неба, похожее на резину для перчаток, одной только мысли, чтобы земля взорвалась на километры вперёд, как хлопушка. Искусственные вороны даже старались каркать — выходило поломано, как у бракованной магнитолы. Лжелюди вокруг, конечно, спешили, но было ясно, что только для вида. Куда спешить тем, кто даже не существует?       Даниэла не знала, кто она во всём этом, из чего она слеплена. В такие моменты она ощущала себя особенно тяжёлой, почти металлической. Было даже не удивительно, что тело так остывает в студёном воздухе, вбирая в себя его холод. Она знала, что тоже идёт в пустоту. Наверх она старалась не смотреть, но всё равно почему-то видела треск разрушающегося фасада.       Она несмело, будто стыдясь, ощупывала щёки, чтобы проверить, её ли вообще это тело. Ей будто бы как-то удавалось находиться в нём и вне его одновременно. Даниэла знала, что сон и еда не помогут, но ей и не хотелось, чтобы это работало. Она немножко мечтала быть мотыльком с пушистыми лапками, чёрно-белым.       Её тёмные грозовые глаза отливали вокруг зрачков застывшей сталью при долгих взглядах на небо. Многочисленные фенечки на руках плохо справлялись с тем, чтоб скрывать царапины. И эта родинка на щеке… Сама себя Даниэла считала ужасно нелепой. Как контур, который никак не закрасят.       Стоило признать, что многим не суждено летать. Но она не могла смириться.       Иногда мир снова напитывался реалистичностью, словно губка. И это было, пожалуй, гораздо хуже. Он ни секунды не принимал, не грел её по-настоящему. Она всё так же стремилась в никуда.       Никто не обнимал её с тех пор, как ей исполнилось десять. Никто и не думал создавать впечатление, что она хоть немножко нужна здесь. Сложно скрывать, что ты другая, когда ты уже не дитя. И она продолжала работать с тем, с чем приходилось. Это даже было почти не сложно.       Но кто-то отсутствующий пел, случалось, в полуночном мраке приглушённым, надорванным сопрано. Даниэла замирала, как мраморная статуя на старом кладбище, каждый раз пугаясь и отчаянно желая разгадать его тайну. Ветер не выл, не шумели машины, часы забывали тикать. Пахло пылью и чем-то смутным. Голос в своей манере так много рассказывал, и она понимала. Она кружилась, почти как кукла в шкатулке, чтоб стать хоть немного легче, немного менее ненастоящей. Она слушала голос, никак не осмеливаясь вмешаться с вопросом, никак не решаясь уйти от него. Она кружилась.