Осаждение

Темнота в гараже сгущалась, становясь почти физической, вязкой, как деготь. Гул оборудования, обычно такой оглушающий, казался приглушенным, будто его всасывала сама эта тьма. Работа была закончена, продукт упакован, но ни Уолтер, ни Джесси не делали движений к выходу. Стоять на пороге означало снова оказаться в том мире, где стучали качели и пело пианино. Здесь, в этом адском цеху, было почти безопасно. Почти. Уолтер сидел на ящике из-под оборудования, уставившись в потолок. Его лицо в полумраке было маской усталости и подавленной ярости. Джесси прислонился к столешнице, его руки все еще дрожали от напряжения. Он смотрел на свою тень, растянутую и уродливую на стене, и ждал, когда она пошевелится сама по себе. — На сегодня хватит, — хрипло произнес Уолтер, не глядя на него. Голос его звучал глухо, без привычной стали. — Можешь идти. Джесси лишь покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Идти? Куда? В свою пустую конуру, где стены будут шептать? Он предпочитал остаться здесь, под присмотром этого безумного тирана, который хотя бы был из плоти и крови. Уолтер тяжело вздохнул и поднялся. Он подошел к выключателю. — Тогда я пошел, — сказал он. — Гасим свет. Его пальцы щелкнули выключателем. Абсолютная тьма. Она навалилась мгновенно, густая, слепая, удушающая. Джесси ахнул от неожиданности, услышав, как Уолтер в темноте резко выдонул. — Черт, — прошипел Уолтер. — Лампочка перегорела. Или… Он не договорил. Оба замерли, прислушиваясь. Тишина была оглушительной. Даже гул оборудования куда-то пропал. Их собственное дыхание казалось неприлично громким. И тут в углу, прямо над тем местом, куда Уолтер швырнул медвежонка, раздался тихий звук. Не скрип, не шорох. Похоже на мокрый, чавкающий поцелуй. Джесси почувствовал, как по его спине побежали ледяные мурашки. Он инстинктивно отшатнулся в темноте, наткнувшись на что-то твердое и теплое. На Уолтера. Тот вздрогнул от прикосновения. — Ты что, дурак? — прошипел он, но в его голосе был не гнев, а тот же животный страх. — Извините, — пробормотал Джесси, пытаясь отодвинуться, но в полной темноте он потерял ориентацию. Его рука наткнулась на холодный металл стеллажа, и он понял, что заперт в узком проходе между полками и Уолтером. В углу чавкающий звук повторился. Громче. Ближе. — Надо включить свет, — скрипуче прошептал Джесси. — Надо… — Молчи, — резко оборвал его Уолтер. Его пальцы в темноте нащупали плечо Джесси и впились в него с такой силой, что тому стало больно. — Просто стой и молчи. Они замерли так, прижавшись друг к другу в кромешной тьме — старый учитель и его сломленный ученик, два врага, связанные общим, невыразимым ужасом. Джесси чувствовал, как дрожит мощное тело Уолтера, слышал его учащенное, прерывистое дыхание у себя над ухом. И тут прямо перед их лицами, в сантиметре от носа Джесси, пролетело что-то теплое и мягкое. Как будто кто-то провел перышком. Пахнущее медью и старой пылью. Джесси не сдержал сдавленный, панический вскрик и инстинктивно рванулся назад, в единственно возможное убежище — к Уолтеру. Тот, оглушенный его криком и этим невидимым прикосновением, тоже дрогнул. В полной темноте, в слепой панике, их лица внезапно оказались в сантиметре друг от друга. Джесси почувствовал на своей щеке горячее, отрывистое дыхание Уолтера. Их губы столкнулись. Это было не поцелуй. Это было жесткое, испуганное, случайное столкновение двух людей, пытающихся спрятаться от одного кошмара. Губы Уолтера были сухими и тонкими, губы Джесси — потрескавшимися. Контакт длился долю секунды, но в абсолютной тишине и темноте он показался вечностью, наполненной вкусом страха, пота и чего-то невыразимо горького. Они отпрянули друг от друга одновременно, как от раскаленного железа. В ту же секунду с оглушительным щелчком загорелся свет. Люминесцентная лампа моргнула раз-другой и зажглась, залив гараж своим мертвенным синим светом. Уолтер и Джесси стояли, прижавшись спиной к противоположным стеллажам, щеки их пылали. Они избегали смотреть друг на друга. Воздух между ними трещал от напряжения, стыда и немого ужаса. В углу, где раздавались звуки, ничего не было. Только пыльные бочки. Уолтер первым пришел в себя. Он выпрямился, поправил рубашку, его лицо застыло в маске ледяного, абсолютного отвращения — не к Джесси, а к самому себе, к своей слабости, к этому немыслимому, унизительному контакту. — Вон, — прошипел он, не глядя на Джесси. Его голос был тихим и очень опасным. — Чтобы духу твоего здесь не было. Джесси, не говоря ни слова, кивнул, схватил свою куртку и почти выбежал из гаража, хлопнув дверью. Уолтер остался один. Он медленно провел рукой по губам, словно пытаясь стереть тот самый вкус. Потом его взгляд упал на пол в том самом углу. Рядом с бочкой лежал тот самый плюшевый мишка. Его единственный стеклянный глаз смотрел прямо на Уолтера. И казалось, что в этом взгляде было каменное, безмолвное удовлетворение. Уолтер не закричал. Не зарыдал. Он просто подошел к своему столу, взял тяжелый стеклянный пестик и медленно, методично начал растирать в ступке уже готовый, идеальный продукт, превращая его в мелкую, бесполезную пыль. Его движения были точными и безжалостными. Он уничтожал свое творение. И пытался уничтожить то, что только что произошло. Сотреть это. Как ошибку в расчетах. Но некоторые ошибки не стирались. Они впитывались в кожу. Оставались на губах. И тихо смеялись с вами из самого темного угла комнаты. Тишина в гараже после ухода Джесси была тяжелой, как свинец. Уолтер продолжал методично, с тупой яростью, растирать в ступке кристаллы. Стекло скрежетало по стеклу, издавая визгливый, неприятный звук. Он стирал. Стирал продукт, стирал следы работы, стирал память о том, что произошло. Но память не стиралась. На его губах, обветренных и тонких, будто выжглось клеймо. Холодный, соленый вкус чужого страха, привкус дешевого кофе и чего-то еще, химически-горького, что всегда был на Джесси. Он провел тыльной стороной ладони по рту, с силой, до боли, но привкус никуда не девался. Он швырнул пестик в ступку, и та с грохотом покатилась по столу. Его дыхание стало частым, прерывистым. Он обернулся, его взгляд упал на медвежонка в углу. Игрушка лежала в той же позе, ее стеклянный глаз по-прежнему был устремлен на него. — Доволен? — прошипел Уолтер в пустоту. Его голос сорвался, звучал хрипло и неестественно. — Это то, чего ты хотел? В ответ тишина стала еще гулче. Даже гул холодильников, обычно такой постоянный, казалось, затих, прислушиваясь. Уолтер сделал шаг к медвежонку, потом еще один. Его кулаки были сжаты. Он был готов разнести эту чертову игрушку в клочья. Но он замер в полушаге. Потому что понял. Это была не победа. Это было поражение. Полное и окончательное. Он, Уолтер Уайт, был пойман. Не DEA, не картелем, а чем-то гораздо более древним и беспощадным. Чем-то, что играло с ним, как кот с мышкой, и только что нанесло самый изощренный, самый унизительный удар. Он не стал подходить к медвежонку. Вместо этого он медленно повернулся и пошел к двери. Его шаги были тяжелыми, механическими. Он вышел, запер гараж на все замки и пошел к своей машине. Он ехал домой, не видя дороги. Перед глазами стояло лицо Джесси в темноте, искаженное ужасом. Его собственный ужас, отразившийся в этих глазах. И тот миг, тот жуткий, случайный контакт, который навсегда стер невидимую грань между ними. Дома было тихо. Скайлер и Холли спали. Он прошел на кухню и снова принялся умываться, сдирая кожу мылом, пытаясь смыть с себя весь этот день, всю эту ночь. Но вода была бессильна. Он поднялся в спальню, разделся и лег. Но сон не шел. Он лежал и смотрел в темноту, и каждый шорох, каждый скрип дома заставлял его замирать. Он ждал. Ждал, что из тьмы донесется тот самый мокрый, чавкающий звук. Или тихий смех. Или… что-то еще. Но ничего не происходило. Была только тишина. И память. Утром он спустился вниз с тщательно выстроенным, каменным выражением лица. Скайлер, как обычно, готовила завтрак. — Ты в порядке? — спросила она, бросив на него беглый взгляд. — Выглядишь уставшим. — Работа, — отрезал он, наливая себе кофе. Его голос звучал глухо, безжизненно. Он сел за стол, стараясь не смотреть на столешницу, не искать там мокрых следов. Его взгляд упал на Холли. Девочка сидела в своем стульчике и играла с новой игрушкой. Большой, яркой, чистой куклой. Старых игрушек, включая того самого плюшевого мишку, нигде не было видно. — Где… — он запнулся, заставляя себя закончить вопрос. — Где ее старые игрушки? Скайлер пожала плечами, помешивая яичницу. — Убрала. Они все такие пыльные и потрепанные были. Выбросила вчера, когда ты в гараже был. Уолтер замер с чашкой в руке. Выбросила. Просто взяла и выбросила. — Почему? — его голос прозвучал хрипло. Скайлер обернулась, удивленная его тоном. — Что «почему»? Они же старье. К тому же, — она поморщилась, — мне показалось, от них какой-то странный запах шел. Сладковатый. Неприятный. Она повернулась к плите, закончивая завтрак. Уолтер медленно поставил чашку на стол. Его рука дрожала. Она выбросила их. Просто так. Не зная, что делает. Словно по чьей-то невидимой указке. Он встал из-за стола. — Мне надо идти, — бросил он, не глядя на нее. — Но завтрак… — Я не голоден. Он вышел из дома, сел в машину и просто сидел за рулем, глядя вперед себя пустым взглядом. Он думал о Джесси. О том, что ему сказать. Как вести себя дальше. Как смотреть ему в глаза после того, что произошло. Слова «извини» не существовало в его лексиконе. Признать свою слабость — значит открыть дверь для новой атаки. Со стороны Джесси. Со стороны… всего остального. Он завел двигатель и выехал на улицу. Он ехал не к Джесси. Он ехал в тот самый гараж. Ему нужно было вернуться туда. Встать лицом к лицу с тем местом. Стереть его. Очистить огнем и кислотой, если понадобится. Он подъехал к гаражу, вышел из машины. Его рука не дрожала, когда он вставлял ключ в замок. Он был готов. Он распахнул дверь. Гараж был пуст. Чист. Продушен. Ни пыли, ни следов на полу. Ни медвежонка в углу. Стеллажи были аккуратно расставлены, оборудование вымыто и убрано. Как будто ничего и не было. Как будто вчерашний кошмар, тот случайный, жуткий поцелуй — всего лишь плод его больного воображения. На столе лежал единственный листок бумаги. На нем корявым, знакомым почерком было написано: «Больше не приду. Дж.П.» Уолтер подошел, взял листок. Его пальцы сжали бумагу так, что она смялась. Он остался один. Совершенно один. Со своими призраками. Со своей яростью. Со своим страхом. Он медленно разорвал записку на мелкие кусочки и бросил их на пол. — Хорошо, — прошептал он в абсолютной тишине гаража. — Хорошо. Но это не было хорошо. Это было концом. И он это знал. Солнце в Альбукерке — это отдельный вид хулиганства. Оно не просто светит, оно нагло и бесстыже вваливается во все щели, заливая своим палящим золотом даже самые занюханные задворки, вроде этого промышленного гаража. Пылинки плясали в лучах, словно триллионы микроскопических диско-шаров, будто говоря: «Смотри, Уолтер, мир прекрасен, а ты — просто засранец в нем». Уолтер Уайт стоял посреди этого ослепительного балагана и чувствовал себя полным идиотом. Его королевство пахло теперь не серой и амфетаминами, а отбеливателем и отчаянием. Чистота была стерильной, почти мстительной. Кто-то вымыл всё до блеска, даже ржавые подтеки на стенах, словно пытаясь смыть саму память. А память, блядь, оказалась въедливее любой кислоты. Он подошел к тому месту, где они стояли тогда в темноте. Где случилось ЭТО. Это «ЭТО» теперь висело в воздухе невидимым, уродливым лакомством, как проклятый пончик, о котором все знают, но делают вид, что не замечают. Он ждал, что вот-вот из-под стола выползет тот самый плюшевый урод и скажет сиплым голосом Бога: «Ну чо, поцеловались, мудаки?» Но медвежонок не выполз. Он, блять, исчез. Как и Джесси. Оставив после себя лишь смятый клочок бумаги с предсмертной запиской. «Больше не приду». Коротко, ясно и по-дебильному пафосно, как надпись на хуе в общественном туалете. Уолтер пнул ногой пустую канистру. Та с грохотом покатилась, нарушая идеальную, насмешливую чистоту. — Ну и хуй с тобой! — проворчал он в пространство. — Иди своей дорогой, дурак. Я и один справлюсь. Я из говна и палок целую империю слепил, а ты с каким-то ебучим медведем сдриснул. Он говорил это, глядя на дверь, в которую ушел Джесси. Но в глубине души он понимал, что это не Джесси сдриснул. Это он его выгнал. Выгнал, как последнего подхалима, а теперь стоял один в своем вылизанном до блеска склепе и пытался убедить себя, что так и надо. Он подошел к своему верному столу, провел ладонью по столешнице. Холодный, безжизненный пластик. Ни тепла, ни души. Как у него самого, если хорошенько подумать. «Ладно, Хейзенберг, — мысленно обратился он к самому себе. — Хватит реветь, как сука в лунную ночь. Работа зовет. Надо варить. Варить так, чтобы от гребаной планеты тряслось». Он взял колбу. Самую большую. Ту, что они с Джесси называли «Чудовище». Он налил в нее дистиллированной воды с таким видом, будто совершал священный обряд. Потом потянулся к реактивам. И тут его взгляд упал на мерный стакан. На его дне лежал маленький, аккуратный предмет. Не зуб на этот раз. Нет. Это была конфета. Мятная подушечка. Та самая, что Джесси вечно сосал, когда нервничал. Уолтер замер. Это была уже не жуть. Это была какая-то ебучая поэзия. Дешевая, примитивная, но блядь, точная. Призраки оставляли не зубы и не следы, а мятные конфеты. Как будто говорили: «Не переживай, старый пердун, вот тебе утешительный приз за твое одиночество». Он взял конфету, повертел ее в пальцах. Потом, с внезапным, яростным порывом, швырнул ее в стену. Конфета отскочила и закатилась куда-то под стеллаж. — Иди на хуй! — крикнул он тишине. — Со своими дурацкими шутками! Я тебя не боюсь! Тишина в ответ лишь усмехнулась. Она была повсюду — в сиянии солнца, в сверкающей чистоте, в пустоте гаража. Она обнимала его, как невидимый, удушающий плащ. Уолтер глубоко вздохнул, сжал кулаки и снова повернулся к колбе. — Ладно, — прошипел он. — Посмотрим, кто кого перешутит. Он начал готовить новую партию. Один. Без помощника. Без того, кто вечно всё путал, задавал дурацкие вопросы и своим тупым, наивным присутствием напоминал, что где-то там, за стенами этого ада, существует что-то, отдаленно напоминающее жизнь. Он работал медленно, методично, с мрачной, почти похоронной торжественностью. Каждое движение было выверено, каждый реактив отмерян с ювелирной точностью. Он был гением. Одиноким, злым, напуганным до усрачки гением, но гением. И по мере того как жидкость в колбе начинала мутнеть, приобретая тот самый, идеальный синий оттенок, он чувствовал, как его страх и ярость медленно превращаются во что-то иное. В холодную, безразличную решимость. Он был Хейзенбергом. Повелителем синей магии. И если мир решил пошутить над ним, послав ему призраков и случайные поцелуи в темноте, он ответит на эту шутку своим собственным, фирменным юмором. Юмором из концентрированной ярости и химического совершенства. Он посмотрел на свою тень, растянувшуюся по стене. Она была длинной, уродливой, с горбатым носом и торчащими ушами. Но она была его. — Ну что, — сказал он ей. — Поехали, урод. Покажем им, как шутят по-взрослому. А где-то в самом темном углу, куда закатилась мятная конфета, послышался тихий-тихий смешок. Но Уолтер его уже не слышал. Он был в своей стихии. Он был богом в вакууме. И это было страшнее любого призрака.

***

Лавина сияющего продукта росла в колбе, переливаясь такими оттенками синего, какие и не снились лазурным морям Карибских курортов. Уолтер наблюдал за этим, стоя по стойке «смирно», как генерал перед парадом победоносных войск. Но внутри у него бушевал цирк с конями. Одиночество — это вам не шутки. Оно подкрадывается тихой сапой, когда ты меньше всего ожидаешь, и начинает, сука, читать тебе вслух стихи про увядание и пустоту, да еще и с такими подробностями, что хоть святых выноси. «Ну вот, Уолтер, — мысленно бубнил он, — ты достиг дна. Ты, блядь, разговариваешь сам с собой, причем такими замудреными оборотами, что сам черт ногу сломит. Надо бы позвать кого-нибудь. Животное какое-нибудь. Хомячка. Или Джесси». Мысль о Джесси врезалась в его сознание, как пьяный водитель в столб. С ним, конечно, проще не становилось. Зато было громко. И как-то... по-живому. Этот придурок своим вечным нытьем, своими тупыми косяками и своей необъяснимой верностью напоминал Уолтеру, что он, черт побери, еще не совсем превратился в робота, собранного из формул и обид. Он отложил колбу, снял перчатки с таким видом, будто это были перчатки рыцаря, отправляющегося на поиски Грааля, и подошел к своему потрепанному рюкзаку. Оттуда он извлек самый древний и позорный артефакт своей криминальной карьеры — дешевый, розовый, с отклеивающимися стразами мобильный телефон. «Горячая линия для придурков», как он его мысленно называл. Он взял аппарат в руки, ощущая его кричащее убожество. Набрать номер Джесси было проще, чем признаться самому себе, что он, Уолтер Уайт, скучает по его идиотской роже. Он принялся стучать сообщение одним пальцем, с таким напряжением, будто высекал слова на граните. «Джесси. У нас заказ. Большой. Очень. Твой выход. Гараж. Завтра. 9 утра. Не опоздай. В.У.» Он перечитал. Звучало как ультиматум, выданный начальником колонии особо опасному рецидивисту. Идеально. Любая, блять, тень сентиментальности была бы здесь неуместна, как трусы на похоронах. Он уже собрался нажать «отправить», как его палец замер. Что-то было не так. Недоставало... завершающего штриха. Изюминки. Той самой дурацкой шутки, которая отделяла Хейзенберга от зануды Уайта. Он стер сообщение и начал заново, смакуя каждый клик. «Привет, одуванчик. Твоя любимая химическая сказка снова зовет тебя на подвиги. Заказ — просто охуенный, с плюшками и слюшками. Завтра, 9 утра, наш общий любовный сарай. Опоздаешь — всю твою долю пропью. Твой ласковый тесть. Х.» Он зачитал это вслух. Звучало... идиотски. По-домашнему. Почти по-человечески. Ровно настолько, чтобы Джесси не сбежал в горы, но и не возомнил о себе лишнего. Он с хрустом нажал «отправить» и швырнул телефон обратно в рюкзак, как будто это была раскаленная картофелина. Теперь предстояло самое сложное — ждать. Он вернулся к своей колбе, к своему синему чуду, но магия немного потускнела. В гараже снова стало тихо. Слишком тихо. Он включил старое радио, но вместо музыки оттуда понеслась какая-то визгливая испанская попса, которая лишь подчеркивала его тоску. Он выключил радио и в ярости пнул ближайший ящик. — Да отвечай же, придурок! — проревел он в тишину. И тут, словно в ответ на его мольбы, из рюкзака донесся дребезжащий, похожий на смертельный припадок вибраторa звук. Сигнал о смс. Уолтер ринулся к рюкзаку, сломя голову, вытащил телефон и уставился на экран. Сообщение было от Джесси. «ок» Все. Просто «ок». Без восклицательных знаков. Без вопросов. Без упоминания «ласкового тестя». Просто... «ок». Уолтер Уайт опустился на ближайший ящик, чувствуя, как с его плеч спадает каменная глыба. Он не осознавал, насколько напряженно ждал этого ответа. — Ну вот и славно, — выдохнул он, и на его губах появилась редкая, чуть кривая улыбка. — Ну вот и славно, дурачок. Он посмотрел на свою синюю жидкость, и она снова заиграла всеми оттенками. Он посмотрел на пустой гараж, и он уже не казался таким одиноким. Он даже посмотрел в тот самый темный угол и мысленно послал туда фигу. Завтра будет шумно. Завтра будут косяки, крики, маты и этот вечный запах дешевого дезодоранта Джесси. Завтра будет... жизнь. Пусть и самая уродливая, кривая и токсичная ее версия. А пока он сидел один в своем царстве, слушая, как тикают часы, приближая его к завтрашнему дню. И в этой тишине уже не было прежнего ужаса. Было лишь терпеливое, ядовитое ожидание. Как у паука в паутине. Или у химика у колбы. Что, в общем-то, было одним и тем же.