Доки доки идеальный клуб

ОТКРОЙ ГЛАЗА ОТКРОЙ ГЛАЗА ОТКРОЙ ГЛАЗА ОТКРОЙ ГЛАЗА ОТКРОЙ ГЛАЗА ОТКРОЙ ГЛАЗА ОТКРОЙ ГЛАЗА ОТКРОЙ ГЛАЗА ОТКРОЙ ГЛАЗА ОТКРОЙ ГЛАЗА

Ты

Идиот

Не люби Ну пожалуйста..

Открой же

Ебучая шлюха Отец приходит на следующее утро с завтраком. Горячий рис, мисо-суп, чай. Нацуки не может сидеть — спина в ссадинах, кожа на лопатках содрана до розового. Он кормит её с ложки, как маленькую. Гладит по волосам. — Ты сегодня хорошо выглядишь, — говорит он. — Кожа заживает. Но мы же не хотим, чтобы учителя заметили синяки? Поэтому сегодня будем работать там, где никто не увидит. Он расстёгивает её пижамные штаны. Она уже не просит остановиться — горло всё ещё болит после вчерашних криков. Только сжимает кулаки и смотрит в трещину на потолке. Отец говорит: Ты должна меня отблагодарить. Я же о тебе забочусь. Кто ещё будет любить такую, как ты? И гладит её внутреннюю сторону бедра. Пальцы грубые, в мозолях. Ногти короткие, но когда он проводит ими по коже — остаются белые полосы, потом краснеют. Она чувствует его дыхание на шее. Пахнет сигаретами и утренним кофе. Нацуки не плачет — привыкла. Она просто лежит, пока он раздевает её полностью. Штаны спущены до колен. Трусы он срывает одним резким движением — резинка больно щёлкает по животу. Нацуки дёргается, закрывает лицо руками. Но он убирает её руки. — Смотри на меня. Ты должна помнить, кто тебя любит. Он задирает её футболку до подмышек. Грудь маленькая, бледная, с розовыми сосками. Он сжимает одну грудь ладонью, мнёт, как тесто. Не больно, но мерзко — каждое касание заставляет её внутренности дёргаться, а желудок скручиваться в желании вырвать. Потом наклоняется и берёт сосок в рот. Сосёт, прикусывает. Нацуки чувствует влагу и тепло, и её тошнит. — Не сжимайся, — бормочет он, поднимая голову. — будет больно если ты будешь сопротивляться, но.. Ты сама это знаешь Он раздвигает её ноги. Нацуки не сопротивляется — всё равно бесполезно. Отец встаёт между ними, расстёгивает джинсы. Полураздетая, с задранной футболкой, она похожа на куклу. Он смотрит на неё сверху вниз и улыбается. Он достаёт свой мерзкий член из нижнего белья, направляя его ко входу Нацуки — Какая ты красивая, когда послушная. Он входит в неё резко, без подготовки. Нацуки выгибается и коротко вскрикивает — не от удовольствия, от резкой, сухой боли. Влагалище горит, будто туда насыпали песка. Она кусает губу до крови, но не издаёт ни звука. Отец не спешит. Он двигается медленно, словно наслаждается каждым миллиметром. Одна рука сжимает её бедро, вторая рука зажимает ей рот. — Тише, — шепчет он. — Соседи услышат. Будут вопросы задавать. А ты же не хочешь, чтобы кто нибудь нас услышал, кексик? Нацуки мычит ему в ладонь. Глаза закрыты. Она представляет, что это не её тело. Что она наблюдает откуда-то сверху, с потолка, но видит всё: её раскинутые ноги, потекшую тушь, влажную дорожку слёз, которую она всё же не сдержала, и отца, который тяжело дышит и ускоряется. Он кончает внутрь. Тёплая, липкая жидкость вытекает, когда он выходит. Нацуки чувствует это — стекает по внутренней стороне бедра на простыню. Её тошнит, но желудок пуст. Отец вытирает её трусами. Сворачивает их в комок, засовывает ей в рот как кляп. — Не выплёвывай. Это твоё "спасибо" папе. Лежи полчаса, чтобы не вытекло. Если всё сделаешь правильно — вечером будет нормальная еда. Если конечно же будут Нацуки трясёт, её желудок сводит спазмами. Она отворачивается и её вырвает воздухом, ведь она ничего не ела Отец недовольно смотрит на это, а потом закатывает глаза — Расслабься, сегодняшний вечер — тренировка, а завтра уже пойдут настоящие клиенты, и ты хотя бы начнёшь окупать рис, который жрёшь. Он застёгивает джинсы, поднимает с пола чашку с супом (она остыла) и уходит, прикрывая дверь подвала. Нацуки слышит, как щёлкает замок. Она лежит неподвижно. Между ног саднит, и каждое движение отдаётся тупой болью внизу живота Завтра будет новый день. Ну ты же видишь эту грязь, да?

Нацуки

Ты в пролёте ГРЯЗНАЯ ШЛЮХА ГРЯЗНАЯ ШЛЮХА ГРЯЗНАЯ ШЛЮХА ГРЯЗНАЯ ШЛЮХА ГРЯЗНАЯ ШЛЮХА ГРЯЗНАЯ ШЛЮХА ГРЯЗНАЯ ШЛЮХА ГРЯЗНАЯ ШЛЮХА ГРЯЗНАЯ ШЛЮХА ГРЯЗНАЯ ШЛЮХА Теперь нас осталось только трое, но скоро буду я одна