Запах летнего счастья

Воздух на пляже был густым и обжигающе горячим, пахшим раскалённым песком, солью и далёкими грозами. Полуденное солнце, ослепительно белое, превратило океан в бескрайнее сверкающее зеркало. Неумолчный стрекот цикад, словно саундтрек к этому летнему дню, вибрировал в самой крови. Чонгук стоял босиком на песке, чувствуя, как мельчайшие ракушки вдавливаются в кожу пяток. Его альфья натура, обычно сдержанная и контролируемая, сегодня была на взводе. Виной всему был он. Сладковатый, пьянящий аромат спелой вишни, настоянной на летнем солнце, пробивался сквозь солёный бриз. Он щекотал ноздри, заставляя сердце биться чаще, а разум — затуманиваться. Это был не просто запах. Это был аромат. Тэхёна. Чонгук обернулся, ища его взглядом. И нашёл. Тэхён сидел под раскидистой пальмой, у самого края тени, так что его босые ноги, вытянутые на песке, купались в солнечном свете. В руках он держал потрёпанный блокнот и что-то быстро, увлечённо рисовал углём, измазав пальцы и щёку. Ветер шевелил его светлые волосы. Он казался неотъемлемой частью этого пейзажа — хрупкой, но прекрасной. — Опять в своём мире? — голос Чонгука прозвучал намного хрипше, чем он планировал, сорвавшись на низкий альфий тембр. Тэхён вздрогнул и поднял глаза. Его большие, выразительные глаза сузились от улыбки, в которой читалась и лёгкая усталость, и безмерная нежность. — Мир слишком интересный, чтобы его не рисовать, — ответил он, откладывая блокнот в сторону. — Смотри, вон там чайка украла у туриста булочку. Настоящее ограбление при свете дня. Чонгук фыркнул, подходя ближе. Тень пальмы упала и на него, но вишнёвый запах стал только гуще, слаще, сводя с ума. — Ты всё утро тут сидишь. Сгоришь же. — А ты что, будешь мазать меня кремом? — поинтересовался Тэхён с притворной невинностью, и в его глазах заплясали озорные искорки. Чонгук почувствовал, как по коже пробежал разряд. Он присел на корточки рядом, их плечи почти соприкоснулись. Песок был тёплым и удивительно мягким. — Может, и буду, — пробормотал он, глядя не на Тэ, а на океан, чувствуя, как нарастает это древнее, животное напряжение между альфой и омегой. Оно было таким же старым, как их дружба, и таким же неизбежным, как приливы и отливы. Тэхён рассмеялся, тихим, мелодичным смехом, который тонул в шуме волн. — Не надо. Пахнет этот крем ужасно. Лучше просто посиди. Здесь пахнет… летом. Здесь пахнешь ты, — подумал Чонгук, но не сказал вслух. Вместо этого он взял в руки заброшенный блокнот. На странице углём был изображён он сам — стоящий у кромки воды, смотрящий вдаль, с напряжёнными плечами и спиной, готовой к действию. — Ты всё время за мной подглядываешь? — в его голосе прозвучало не осуждение, а скорее изумление. — Это не подглядывание, — Тэхён отвёл взгляд, и по его шее пополз лёгкий румянец. — Это… наблюдение. Ты интересный объект для наблюдения. Всегда был. И в этих словах, произнесённых почти шёпотом, повеяло не только этим летом, но и всеми предыдущими. Их детством, побегами по этому же пляжу, общими секретами, спрятанными в прибрежных скалах, и тихими вечерами, когда они засыпали под звук друг друга дыхания, ещё не понимая, почему это так успокаивает. Чонгук молча протянул руку и смахнул угольную пыль с щеки Тэхёна. Кожа под его пальцами оказалась обжигающе горячей. Тэхён замер, его вишнёвый аромат вспыхнул ярче и слаще, выдав волнение. Они сидели так, словно завороженные, — альфа и омега, связанные невидимой нитью, которую сплели годы, море и это бесконечное, пахнущее свободой лето. И Чонгук понял, что больше не может ждать. Что-то должно было случиться. И очень скоро. *** Деревянный домик, пропитанный запахом старого дерева, морской соли и солнца, встречал их раскалённым воздухом. Скрип ступеней под ногами был таким же знакомым, как и их собственные голоса. Они приезжали сюда каждое лето, и казалось, будто сами стены затаили дыхание в ожидании их возвращения. Чонгук, сбросив тяжёлую сумку на пол веранды, первым делом вдохнул полной грудью. Воздух был густым и сладким — пахло нагретым песком, кипарисом и.… чем-то ещё. Едва уловимым, но мгновенно заставившим его альфьи инстинкты насторожиться. Вишня. Спелая, почти приторная, с лёгкой горчинкой. Тэхён. Он уже здесь. — Ну что, альфа, опять ищешь свой потерянный рассудок? Или просто вдыхаешь ароматы родины? — раздался рядом хриплый, полный веселья голос. Чонгук обернулся и увидел старшего брата, Хосока, который уже расставлял на столе стаканы с дымящимся холодным лимонадом. Капли влаги стекали по стеклу, соблазнительно поблёскивая на солнце. — Я ищу тишины и покоя, — буркнул Чонгук, но взгляд его невольно скользнул по пляжу, выискивая среди немногих отдыхающих знакомую стройную фигуру. — Да брось, я же вижу, куда ты смотришь, — Хосок фыркнул, разливая напиток. — Тэхён с Юнги где-то там, у воды. С самого утра о чем-то шепчутся, как заговорщики. Ты бы видел, с каким лицом Тэ нёс свой мольберт — будто на свидание к океану собрался, а не картины писать. Из глубины дома послышался ленивый, бархатный голос: — Он и собрался. На свидание с музой. А ты тут со своим лимонадом всех спугнёшь. В дверном проёме, облокотившись о косяк, стоял Мин Юнги. Его собственный омега-аромат — свежий, как мята и дождь — слабо витал вокруг, смешиваясь с общей летней симфонией запахов. — А ты чего его защищаешь? — поддел его Хосок, подмигивая Чонгуку. — Может, вы там втроём на свидание идёте? Тэхён, ты и его муза? Юнги лишь закатил глаза, но лёгкая улыбка тронула его губы. — Мы просто обсуждали технику импрессионистов. Но тебе, Хосок-сия, чьи главные художественные впечатления ограничиваются комиксами, этого не понять. А Чонгук... — Юнги перевёл взгляд на младшего альфу, — Чонгук выглядит так, будто готов съесть этого самого импрессиониста на завтрак. Расслабься, Гук. Он всего в сотне метров отсюда, никуда не денется. Чонгук почувствовал, как по шее разливается горячая краска. Он ненавидел, когда его так легко читают. — Я вообще не о нём думаю, — солгал он, хватая со стола стакан с лимонадом. Ледяная влага обожгла горло, но не смогла погасить внутренний жар. В этот момент с пешеходной дорожки, ведущей к пляжу, донёсся звонкий смех. И этот звук, чистый и беззаботный, пронзил Чонгука острее любого зова. Он узнал его из тысячи. На песок, подставляя лицо солнцу, вышли Тэхён и Юнги. Тэхён нёс под мышкой складной стул, а в руке сжимал папку с эскизами. Его светлые волосы были растрёпаны ветром, а на щеках играл румянец. Он что-то оживлённо рассказывал, жестикулируя свободной рукой, а потом снова заливался смехом, запрокидывая голову. И этот вишнёвый запах... он стал гуще, насыщеннее, счастливее. — Вот видишь, — тихо, так, чтобы слышал только Чонгук, сказал Хосок, кладя ему руку на плечо. — Жив, здоров и прекрасно проводит время без твоего надрыва. Перестань пялиться как голодный щенок. Ты же альфа, а не трагедия Шекспира в шортах. — Я не пялюсь, — сквозь зубы процедил Чонгук, но отвести взгляд не мог. Он видел, как Тэхён остановился, поставил стул и вдруг замолк. Он повернул голову и его взгляд, тёплый и немного задумчивый, встретился с взглядом Чонгука через всё расстояние, отделявшее их. Улыбка на его губах не исчезла, но стала мягкой, более личной. Он легко помахал рукой. Сердце Чонгука ударом колокола отозвалось в груди. Вся его напускная суровость растаяла под этим взглядом, как мороженое на солнцепёке. Он поднял руку в ответном приветствии, чувствуя себя нелепо и по-юношески восторженно. — О, боги, — с притворным стоном прошептал Юнги, подходя к столу за лимонадом. — Опять этот немой диалог взглядами. Вы можете хоть раз просто пойти и поговорить? Нормально, словами. Мне уже надоело быть вашим личным почтовым голубем. — А что говорить? — искренне удивился Чонгук, наконец отрывая взгляд от Тэхёна. — Ну, я не знаю! — воскликнул Юнги. — «Привет, как дела? Нравится, как пахнет море? Помнишь, как мы тут десять лет назад замок из песка строили?» Начинайте с малого! А то до старости будете стоять на разных берегах и вздыхать. Хосок громко рассмеялся. — Оставь его, Юнги. Наш Гук считает, что признания в любви должны совершаться только в эпической обстановке, под вспышки молний и аккомпанемент греческого хора. Чонгук ничего не ответил. Он снова смотрел на Тэхёна, который уже установил мольберт и делал первые штрихи на бумаге, изредка поглядывая на набегающие волны. И Чонгук знал, что Хосок по-своему прав. Он не просто хотел поговорить. Он хотел... он должен был быть рядом. Защищать. Оберегать этот хрупкий покой. Чувствовать его вишнёвый запах, смешанный со своим собственным шоколадным. Он знал, что Тэхён — не просто омега. Он был его омегой. И это лето, пахнущее морем и свободой, должно было всё расставить по своим местам. *** Воздух к вечеру остыл, наполнившись влажной прохладой и густым ароматом сосны, смешанным с солёным дыханием океана. Небо из багряного и оранжевого медленно превращалось в глубокое индиго, на котором проступали первые, самые смелые звёзды. Они разожгли костёр. Пламя, яркое и живое, весело потрескивало, пожирая сухие ветки, и отбрасывало длинные, пляшущие тени на их лица. Свет огня делал кожу золотой, а глаза — бездонными. Хосок, как всегда, взял на себя роль шеф-повара костра, с серьёзным видом нанизывая зефир на длинные прутья. — Секрет идеального зефира, — с важным видом провозгласил он, — не в том, чтобы его поджечь, а в том, чтобы добиться равномерной золотистой корочки. Это искусство. — Искусство обжечь себе пальцы, — фыркнул Юнги, но всё же протянул свой зефир для экспертной обработки. Он устроился в гамаке, который раскачивался от лёгкого бриза, словно повторяя ритм прибоя. Чонгук сидел чуть поодаль, прислонившись спиной к старому, потрескавшемуся от солнца бревну. Он не сводил глаз с Тэхёна. Тот сидел на пляжном полотенце, поджав колени, и смотрел не на огонь, а на тёмную гладь океана. Отблески пламя играли в его карих глазах, делая их ещё более загадочными. Его вишнёвый запах, обычно такой яркий, сейчас казался приглушённым, смешанным с дымом и свежестью — тихим и задумчивым. — Эй, Гук, лови! — Хосок бросил ему идеально подрумяненный зефир. Чонгук поймал его на автомате, даже не взглянув. — Спасибо, — пробормотал он, так и не отводя взгляда от Тэхёна. Юнги заметил это и тихонько ковырнул Хосока локтем в бок. — Смотри, опять в трансе. Твой брат определённо сегодня не в себе. Целый день как лунатик. Хосок тяжко вздохнул, делая вид, что страдает. — Да уж. Стоило Тэхёну сегодня утром пройти мимо в своих этих укороченных шортах и с мольбертом, как у Гука в голове все предохранители перегорели. Альфа, что с него взять. Прирождённый защитник, а сам смотрит как побитая собака. Разговор вёлся шёпотом, но Чонгук уловил своё имя и нахмурился. Он попытался переключиться, уставившись на огонь, но периферией всё равно видел каждый жест Тэхёна: как тот поправил прядь волос, как обнял себя за колени, как вздрогнул от внезапного всплеска волн. Внезапно Хосок громко зевнул, неестественно театрально. — Ох, что-то я задремал. Юнги, пойдём прогуляемся до причала? Говорят, сегодня в воде светятся водоросли. Юнги, мгновенно поняв намёк, спрыгнул с гамака. — Ага, отличная идея! Ребят, вы уж тут без нас. Не скучайте. И, прежде чем Чонгук или Тэхён успели что-то сказать, они уже растворились в сумраке, их смех быстро унёсся в сторону моря. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском костра, шепотом волн и бешеным стуком сердца Чонгука в груди. Он чувствовал, как его альфья натура обостряется в тишине, улавливая каждый звук и каждый оттенок запаха Тэхёна. Именно Тэхён нарушил молчание. Его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но был отчётливо слышен. — Помнишь, Гук, как мы здесь, на этом самом пляже, строили замки из песка? Тот огромный, с ракушками вместо окон? Чонгук кивнул, наконец повернувшись к нему лицом. Огонь освещал его серьёзное, сосредоточенное лицо. — Помню. А потом набежала волна и всё разрушила. Ты чуть не расплакался. — А ты сказал, что это не страшно, — продолжил Тэхён, и в его голосе послышалась улыбка. — Сказал, что мы построим новый, ещё крепче. И что будешь стоять между замком и волной, чтобы защитить его. И защитить меня. Чонгук почувствовал, как по его спине пробежал тёплые мурашки. — И сдержал слово, — его собственный голос прозвучал на тон ниже, грубее, окрашенный альфьими нотами. — Всегда сдерживаю. Тэхён медленно поднялся и подошёл к нему, опустившись на песок рядом. Плечом к плечу. От него пахло вишней, тлеющим деревом и чем-то неуловимо грустным. — Я знаю, — прошептал Тэхён. — Ты всегда был моим защитником. Моим… Чонгуком. Но в последнее время… — он замолчал, нервно проводя пальцами по песку, рисуя бесполезные узоры. — В последнее время этих чувств стало слишком много. Они не помещаются внутри. Я чувствую, что мы связаны чем-то… большим, чем просто дружба. Как будто какая-то невидимая нить тянется от моего сердца к твоему. И лето, и этот запах моря, и ты рядом… Мне кажется, я сейчас взорвусь. Чонгук замер. Вся его бравада, вся альфья уверенность куда-то испарилась, оставив лишь юношескую неуверенность и оглушительный гул в ушах. Он видел искренность в глазах Тэхёна, видел его уязвимость, и это было страшнее любой битвы. — Тэ… — он начал и запнулся, сглотнув комок в горле. — Я… я все эти дни боялся сделать что-то не так. Напугать тебя. Твой запах… он сводит меня с ума с тех пор, как мы были детьми. Для меня ты не «просто омега». Ты — это ты. И это гораздо страшнее. Он посмотрел на Тэхёна, и в его тёмных глазах отразилось всё: и страх, и обожание. Он медленно, давая Тэхёну время отстраниться, поднял руку и коснулся его щеки. Кожа под пальцами была удивительно нежной и горячей. Тэхён не отстранился. Наоборот, он прикрыл глаза и слегка прижался к его ладони, как котёнок, ищущий ласки. Это было всё, что было нужно Чонгуку. Все сомнения, все страхи растворились в ночном воздухе. Он наклонился, стирая последние сантиметры между ними. Их губы встретились в первом, нерешительном поцелуе. Он был несмелым, мягким, пробным. Он пах слезами счастья, солёным воздухом и сладкой вишней. А потом, когда Тэхён ответил ему, приоткрыв губы и запустив пальцы в его волосы, поцелуй стал глубже, увереннее. В нём чувствовалась вся тоска долгих лет ожидания и вся радость момента. И в этом поцелуе их истинные запахи — вишня Тэхёна и тёмный, горьковатый шоколад Чонгука — наконец смешались, создавая один новый, идеальный и неразделимый аромат, который был только их — сладкий, пьянящий и навсегда родной. *** Воздух стал густым и тяжелым, наполненным запахом озона и далекого грома. Солнце, еще недавно безраздельно царствовавшее в небе, было прогнано накатывающимися свинцовыми тучами. Море, прежде ласковое и синее, стало серым и злым, выбрасывая на песок пенящиеся языки холодной пены. Ветер завывал в щелях веранды, раскачивая старый гамак, словно предвестник беды. Чонгук стоял у большого окна, наблюдая, как природа сходит с ума. Его альфье нутро беспокойно трепетало — не из-за шторма, а из-за того, что его внутренний компас безошибочно указывал на Тэхёна. Запах вишни, обычно такой сладкий и устойчивый, теперь был пронзительным, почти горьким, сдобренным страхом. Омега-натура Тэхёна была невероятно чувствительна к таким резким перепадам, и его тело реагировало на надвигающуюся бурю как на физическую угрозу. — Где Тэ? — его голос, низкий и напряженный, перекрыл шум ветра. Хосок, доедавший бутерброд на кухне, мотнул головой в сторону коридора. — В своей комнате. Сказал, что голова раскалывается. Похоже, ему нехорошо. Чонгук не стал ждать. Двумя длинными шагами он преодолел пространство прихожей и остановился у двери Тэхёна. Он постучал тихо, почти неслышно. — Тэ? Можно зайти? Это я. В ответ донесся приглушенный, сдавленный стон. Чонгук медленно открыл дверь. Комната была погружена в полумрак, лишь слабый серый свет пробивался сквозь занавески. Тэхён сидел на кровати, вжавшись спиной в угол, колени подтянуты к подбородку. Он дрожал, мелкой, частой дрожью, и обхватил себя руками, словно пытаясь удержать рассыпающиеся на части осколки самого себя. Его глаза, широко распахнутые, были полы немой паники. — Уходи… — прошептал он, не глядя на Чонгука. Его голос звучал хрипло и неестественно. — Пожалуйста, просто уйди. Я не хочу, чтобы ты видел меня таким… таким… Чонгук мягко закрыл дверь, отрезая их от остального мира. Он медленно подошел к кровати, опустился на колени перед Тэхёном, чтобы оказаться ниже, не доминировать. — Никуда я не уйду, — его шоколадный баритон был тихим, но твердым, якорем в бушующем море. — Я же обещал. Помнишь? Всегда. Тэхён лишь сжался сильнее, когда грянул первый раскат грома, такой оглушительный, что задрожали стекла. Он вскрикнул и зажмурился. — Мне так страшно, Гук. Внутри всё сжимается. Как будто мир рушится. — Он не рушится. Это просто шторм. Он пройдет, — Чонгук осторожно, давая тому время отпрянуть, протянул руку и коснулся его щеки. Кожа была холодной и влажной. — Я здесь. Я с тобой. Он сел рядом на кровать и, не дожидаясь сопротивления, сильными, но бесконечно нежными руками притянул Тэхёна к себе. Тот сначала напрягся, инстинкт заставлял его отгородиться, но знакомый, глубокий, успокаивающий шоколадный запах альфы, смешанный с чем-то древесным и безопасным, начал делать свое дело. Он позволил голове упасть на грудь Чонгука, уткнувшись лицом в его футболку, и его дрожь начала понемногу стихать, сменяясь глубокими, прерывными вздохами. — Ты пахнешь… домом, — выдохнул Тэхён, его слова были приглушены тканью. — Всегда так пах. Еще с детства. Когда я пугался, я всегда искал этот запах. Чонгук обнял его крепче, проводя ладонью по его спине, рисуя успокаивающие круги. — А ты пахнешь летом. Самым лучшим летом в моей жизни. Даже сейчас, — он опустил голову, касаясь губами его макушки, вдыхая его аромат, который постепенно терял нотки паники и снова становился вишневым, сладким. Они сидели так несколько минут, слушая, как завывает ветер и дождь хлещет по оконному стеклу. Их дыхание синхронизировалось. Мир за стенами комнаты бушевал, но здесь, в этом маленьком убежище, царил покой. — Вчера… на костре… — тихо начал Тэхён, так тихо, что Чонгук едва расслышал. — Это было… это было правдой? Чонгук мягко отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза. В них уже не было паники, лишь вопрос и какая-то хрупкая надежда. — Каждая секунда, — без тени сомнения ответил он. — Я ждал этого поцелуя всю жизнь, Тэ. Просто боялся, что разрушу то, что у нас есть. Нашу дружбу. — Ты ничего не разрушил, — Тэхён качнул головой, и на его губах дрогнула первая за этот вечер улыбка. — Ты… построил. Построил мост через этот шторм. Еще один удар грома, уже более отдаленный, заставил его лишь слегка вздрогнуть. Чонгук не отпускал его. — Ты мой омега, Тэхён. Не потому, что так предсказали звезды или родители. А потому, что мое сердце бьется только для тебя. Оно всегда билось только для тебя. Он не стал ждать ответа. Он снова притянул его к себе, и на этот раз их поцелуй был не порывистой вспышкой страсти у костра, а медленным, глубоким, уверенным признанием. Это был поцелуй, который говорил о защите, о верности, о долгожданном воссоединении двух половинок. Запах вишни и шоколада сплелся воедино, создавая неповторимый, новый аромат — их аромат. Аромат истинной пары. Снаружи буря начинала отступать. *** Шторм бушевал всю ночь, но к утру утих, выдохшись и растратив свою ярость в свинцовых волнах. Первые лучи солнца, словно тонкие золотые нити, прошили разорванные облака, окрасив влажный песок в перламутровые тона. Воздух, промытый дождём, был невероятно свеж и прозрачен, пах озоном, солёной свежестью и мокрыми камнями. Чонгук проснулся первым. Его рука онемела — всю ночь он не отпускал Тэхёна, прижимая его к себе, пока тот дрожал от грома. Теперь омега спал глубоко и мирно, его лицо было безмятежно, а ресницы отбрасывали маленькие тени на щёки. Его вишнёвый запах, приглушённый сном, смешивался с собственным шоколадным ароматом Чонгука, создавая тот самый неповторимый коктейль, который сводил альфу с ума. Он боялся пошевелиться, боялся разрушить это хрупкое, совершенное мгновение. Тэхён пошевелился и открыл глаза. Его взгляд был чистым и ясным, без следов вчерашнего страха. — Ты всё ещё здесь, — прошептал он, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация самого надёжного факта в мире. — Я всегда здесь, — голос Чонгука был низким, хриплым от сна. Он медленно, давая тому возможность отстраниться, провёл большим пальцем по щеке Тэхёна. — Как ты себя чувствуешь? — В безопасности, — Тэхён улыбнулся, и это было похоже на восход солнца. — Потому что с тобой. Они молча смотрели друг на друга, и в этом молчании было больше слов, чем в любых признаниях. Прошлое, настоящее и будущее вдруг сплелись в один тугой узел здесь, в этой комнате, заливаемой утренним светом. — Пойдём на пляж? — предложил Чонгук. — Посмотрим, что натворил шторм. Тэхён кивнул, и его глаза загорелись детским любопытством. Они вышли босиком на влажный песок, холодный и упругий под ногами. Берег был усыпан причудливыми дарами моря: гладкими, отполированными волной камушками, ракушками-трубачами, обломками деревьев, выбеленных солнцем и солью. Волны уже успокоились и лишь лениво лизали берег. Их уже ждали Хосок и Юнги. Последний сидел на бревне и что-то азартно рисовал палкой на песке, а первый стоял по колено в воде, разглядывая что-то в руке. — О, живые! — первым их заметил Хосок и побрёл к ним, широко улыбаясь. — Мы уж думали, вас штормом в открытое море унесло. — Зато теперь у нас есть пляж в единоличное пользование, — добавил Юнги, не отрываясь от своего рисунка. — Ни одной живой души. Кроме нас, безумцев, кто любит прохладу после урагана. Хосок подошёл ближе, его взгляд скользнул по их сплетённым пальцам, и его ухмылка стала ещё шире. — Наконец-то! А то я уж думал, вам до следующего лета тянуть придётся. Мои нервы не железные, я столько энергии потратил, чтобы организовать все эти «случайные» уединения. — Заткнись, — фыркнул Чонгук, но беззлобно. Он не мог перестать улыбаться. — Ты вообще что-то делал, кроме как ел наши запасы зефира? — Я обеспечивал моральную поддержку! — возмутился Хосок. — И следил, чтобы этот, — он кивнул на Юнги, — не уплыл на серфе прямо в эпицентр бури, чтобы «прочувствовать атмосферу». Юнги наконец оторвался от своего творения. — Это был бы эпичный опыт. Но теперь, думаю, у меня есть тема для новой картины. Назову её... «Два идиота на разгромленном пляже». Или «Альфа, который наконец-то поцеловал своего омегу». Второе звучит более поэтично. Тэхён рассмеялся, звонко и беззаботно, и этот звук заставил Чонгука сжать его руку чуть сильнее. — Мне нравится второе название, — сказал Тэхён, глядя на Чонгука, и в его глазах плескалось море, солнце и безграничная нежность. — Мне тоже, — тихо ответил Чонгук, забыв о насмешках друзей. Он видел только Тэхёна. — Ладно, мы пойдём искать кофе, — с напускной брезгливостью сказал Хосок, хватая Юнги за руку и таща его прочь. — А то тут становится слишком сладко, сахарный диабет заработать можно. Вы тут... наслаждайтесь своим «единоличным пользованием» пляжем. Они ушли, их спор и смех быстро растворились в шуме прибоя. Чонгук и Тэхён остались одни. Они медленно пошли вдоль кромки воды, и Чонгук наклонился, чтобы поднять идеально круглую, белую ракушку. — Для тебя, — он протянул её Тэхёну. — Как в детстве. Тэхён взял ракушку, и его пальцы ненадолго коснулись ладони Чонгука. — Помнишь, ты тогда сказал, что такие ракушки — это застывшие сердца русалок? И что если её подарить, то человек всегда вернётся к тебе, как бы далеко ни уплыл. — И я вернулся, — серьёзно сказал Чонгук. — Не собираюсь больше уплывать. Они остановились, и Чонгук повернул Тэхёна к себе. — Я люблю тебя, Тэхён. Не как соседа, не как друга детства. Я люблю тебя как свою вторую половинку. Мою омегу. Мою судьбу. Слова, которые он так долго носил в себе, наконец вырвались на свободу и повисли в воздухе, затмевая даже шум океана. Тэхён посмотрел на него, и его глаза блестели. — А я всегда любил тебя, — его голос дрогнул. — Просто боялся, что ты увидишь во мне только слабого омегу, нуждающегося в защите. А я хотел быть для тебя чем-то большим. — Ты для меня — всё, — заверил его Чонгук. — Ты — моя сила, а не слабость. Они снова поцеловались, медленно и глубоко, под аккомпанемент крика чаек и вечного гимна волн. Их запахи — вишнёвый и шоколадный — окончательно слились в один, создавая новый, уникальный аромат, который отныне будет пахнуть домом, летом и настоящей любовью. Началось их новое, общее лето. Первое из многих.