собачье.

у энид собачье сердце — скулящее и ропотавшее в груди. у нее вместо лица кривое одеяло кожи, с ужасно кривым пошивом — блестящими рубцами. у нее тонкие линии ключиц, загорелая кожа, отливающая медью в свете керосиновой лампы. уэнсдей чувствует себя идиоткой, когда она ощущает это ужасное желание прикоснуться к шрамами энид. оно скребется где-то под сердцем, стягивает всё в один большой узел — у уэнсдей тянет под ложечкой. впервые в жизни. энид — стекающий с губ арбузный сахар. она с привкусом карамели и запахом свежего кофеина; соткана из глупых невеморских сплетен — прародительница гнилых языков. энид была всем — необузданным и желанным; чем-то запретным, неродным. энид подобна звезде, но луна без солнца не светит; уэнсдей понимает это — жмётся от чего-то ближе. впивается зубами в чужое плечо. прокусывает до кривой дорожки крови. на зубах растекается сахарно-сладкий металл. у уэнсдей в животе не бабочки — летучие мыши, скребущие желудок до тошноты. во рту неприятно кислит желудочным соком, на губах — отголосок карамели. в горле першит, а зубы крошатся от обилия приторной закуски. отчего-то хочется откусить от энид кусок тёплой плоти. уэнсдей осторожно подходит к этому желанию. она тычется в чужую шею. теплее не становится — внутри всё только леденеет. уэнсдей чувствует это дурацкое покалывание в пальцах и вату в ногах. это ужасно до вскрытого желудка. ей хочется выблевать своё сердце и вырвать чужое, чтобы нечему было биться. в чужих потемневших глазах расплескалось море амазонита. уэнсдей хочется выдавить их — не видеть больше проблеск надежды в чем-то чуждом. внутри всё кипит хуже всех действующих вулканов на планете. спокойствие, напоминавшее непробиваемовую стену, разлетается по кусочкам. всё взрывается, а в голове трель телевизора — кто-то отключил передачу ясномыслия и толкнул уэнсдей в пропасть. любить энид — это до крови обкусать губы. нахлынувшее и непонятное, пришитое сразу к сердцу — не иначе. уэнсдей в такие моменты казалось, что она и взаправду сходит с ума: сердце колотится как бешеное, во рту до омерзения, в самом наихудшем смысле, сухо. уэнсдей пытается сморгнуть это глупое и прилипшее сразу к глотке, ещё немного и уэнсдей лишится головы; всё это напоминает аляповатую французскую казнь, но гильотины нет, заместо неё — пагубное нечто, что напоминает огромного червя, пожирающего уэнсдей по кусочку. уэнсдей отпрянула. уэнсдей хочет откусить себе язык. достойная смерть — истечь кровью из-за глупого семейного проклятия. на время, уэнсдей ощущает себя в дешёвой комедии. ей кажется, что над ней смеются. тычут пальцами. она прямо слышит этот закадровый хохот, когда её трясёт внутри. она сужает глаза, когда энид почему-то тянется ближе. уэнсдей думает, почему она не плюется кислотой? иль не источается электричество, как пагсли. судьба решила посмеяться, сделав её вороной. жаль, не выйдет предсказать свою же смерть. зато чужую можно — например, смерть энид. это кружит уэнсдей голову. и внутри все взрывается. снова. потому что энид почему-то решила её поцеловать. это сводит, щебечет птицей в ухо. какой кошмар.