История одной гитары

Эту историю, как и любую другую, следует начать со знакомства. Меня зовут Fender Stratocaster. Я появилась на свет не рядовой гитарой, которые обычно покупают для того, чтобы побренчать год-другой в гараже, а потом отправить на свалку истории. Я была собрана умелым мастером с любовью, ещё и по спецзаказу, совершенно не подозревая, что меня ждёт короткая, но яркая жизнь. Да и мастер, наверное, тоже не думал ни о чём таком, преподнося коробку странноватому молодому человеку с разноцветными волосами. Новый хозяин сразу же меня пленил. Да что там, это была любовь с первого взгляда. С первого прикосновения, если хотите. Человек этот лучился бешенной неуправляемой энергией, заражал всех окружающих своим азартом. Даже меня, состоявшую из железа, дерева и пластика, приводил в восхищение. Быть его инструментом значило стать помощником, покорной куклой в руках гения, может даже обрести бессмертие и славу среди фанатов. По крайней мере так казалось до поры до времени. Вернее, до концерта, ставшего для меня первым и последним одновременно. На репетициях всё шло просто замечательно. Я с несвойственным инструменту трепетом ждала момента, когда ловкие руки вытащат из чехла, с предвкушением проведут по гладкому пластику деки, подкрутят колки, настраивая струны, подключат к усилителю. Может, пройдутся парой аккордов или коротким соло для пробы и мимолётного удовольствия, а потом медиатор резко извлечёт смелую ноту первой песни. Реальность оказалась ещё сногсшибательнее. Он долго настраивал меня, доводя ноты до идеала, проиграл несколько упражнений, чтобы разогреться, и, по видимому, остался доволен звучанием. Вместе с тем было сложнее, чем я ожидала. Он, казалось, хотел выпить из меня все соки в первый же день, заставлял часто менять образы, становиться то лиричной и трепетной, то призывающей к бою или революции. А иногда приходилось за одну песню сочетать все эти качества по несколько раз. Но это была слишком приятная пытка, чтобы не поддаваться. В день концерта мои струны сами собой натянулись до придела, подобно человеческим нервам. Никак не получалось контролировать это. С каждым часом мандраж нарастал. Хотелось рваться вперед, рассыпаться рифами и аккордами, плакать, захлёбываясь, в сложном соло или убаюкивать перебором. Чувствовать на себе пальцы музыканта, поддаваться им, подчиняться любому порыву мыслей. В конце концов, как свойственно практически всем инструментам, хотелось покорить своим звучанием зал. Хотя, зачем уже скромничать, в руках этого человека я вполне могла замахнуться на весь мир! Но мне был не важен какой-то там эфемерный мир, пусть и полный людей. Хотелось очаровать в первую очередь его, того, чей талант заставил меня петь, звучать на приделе возможностей. Ему хотелось помочь, угодить, вознести в глазах гитарных ценителей и обыкновенной публики, пришедшей на концерт любимого исполнителя. Быстро пролетевший саундчек практически ничем не запомнился. Разве что мой хозяин, завершив все необходимые настройки, дурачился, наигрывая разные мелодии и параллельно пытаясь забраться на ударную установку, чем слегка напрягал обычно улыбчивого барабанщика. Но вот, настала долгожданная минута выхода на сцену. Он взял меня, ловко перекинул через плечо ремень и выскочил под свет прожекторов, как маленькая сверхновая, по ошибке попавшая на землю. В ту минуту я как никогда была готова блистать вместе с ним и в то же время для него одного. Он не дал разогреться, привыкнуть, заставляя на первой же песне взвыть от беспощадного напора. Медиатор врезался в струны, едва не переходя границу боли. Слыша эти звуки, толпа одобрительно гудела, требуя ещё. Сильный голос то пел в унисон со мной, то выводил самостоятельную мелодию. В середине песни он позволил немного отдохнуть, гитарная партия не требовалась. Но уже во время последовавшего за этим соло я сорвалась на писк, умоляя лишь о том, чтобы эта пытка не заканчивалась. Нельзя было пожелать большего удовольствия, чем ощущать себя важной, находиться в центре внимания мастера, гения, создателя маленькой вселенной. Песня сменилась новой. Он ни на секунду не останавливался, вертелся, подпрыгивал, будто черпая энергию прямо из сцены. Когда движения становились плавнее, играл, иногда прикрывая глаза, перебирая пальцами наугад, двигаясь уверенно, на одном только драйве. Толпа неистовствовала, люди размахивали руками, кричали, самые отчаянные пытались перелезть ограждение. Это заводило его ещё больше, а значит и меня тоже. Я испытывала что-то очень похожее на вершину удовольствия, буквально плавясь в умелых руках, чувствуя отдачу от первой железки до последней деревяшки. Эти сладкие мгновения стоили того, чтобы перетерпеть любые мучения. Но в какой-то момент всё оборвалось. После очередной песни он снял меня, быстро отставил и под грохот оваций направился в другую сторону сцены, к роялю. Струны, к которым только что прикасались такие желанные руки, дрожали от обиды. Однако вскоре они затихли, успокоились. Гордости еще хватало на то, чтобы не показывать свои чувства. С неведомой до этого ревностью я наблюдала, как длинные пальцы, тревожившие меня всего минуту назад, теперь ласкали белоснежные клавиши. Он не набрасывался на них с яростным желанием выжать все силы. Вместо этого аккуратно побуждал раскрываться навстречу, переливаться всеми оттенками звука, стонать от трепета и томления. Пока он услаждал зрителей невероятным пением, один из техников группы бегло осмотрел меня. Струны были в порядке, всё прочее тоже. Он удовлетворённо вернул меня на место, позволив снова сгорать от ревности и ярости. Проникшиеся зрители включили фонарики на телефонах для более тёплой атмосферы. Однако хозяин, кажется, ничего не видел, потому что был полностью погружён в игру. Сильные пальцы изящно порхали по клавиатуре, извлекая по истине чарующие слух звуки. Тем не менее злость внутри и не думала утихать. Пришло время очередной песни. Я насторожилась. Точно, она, та самая. Началом была заковыристая фортепианная партия. Этот хулиган нарочно играл быстрее, чем в записи, заставляя барабанщика и басиста изрядно напрячь свои музыкальные способности. Я знала: сейчас проигрыш закончится и мой брильянт вернётся, чтобы дать жару. И я должна быть готова. Нельзя его подвести. К чёрту обиды! И вот он снова рядом! Взял меня в руки, прижал к мокрому от пота телу. Сдержать свою радость было невозможно. Тут же раскрылась, срываясь на крик, стремясь отдать всё без остатка. А когда началось сложное соло, поддающееся ему не без труда, отчаянно захотелось верить, что так старается он только для меня. Голос его вновь сплёлся с моим, его дыхание стало моим, и пульс его я чувствовала, словно это у меня было сердце, и сейчас оно билось с запредельной скоростью. В конце песни хотелось плакать от приятной боли, пронизывающей всё существо. Но впереди ждали ещё два номера. Или три, из-за эмоционального надрыва вспомнить не получилось. Он, тяжело дыша, махнул головой, чтобы чёлка не мешала. На пару секунд замер, восторженно глядя в зал. Широкая улыбка выдавала всё счастье с головой. Я трепетала в его руках, готовая к продолжению. Он медленно достал из кармана напальчник, надел. Заиграл заранее записанный музыкальный фрагмент. Мы не репетировали эту песню. Нетерпение росло. Он провёл пальцами по струнам, но на сей раз без тени агрессии или напора. Такой нежности я никак не могла ожидать. Непроизвольно отозвалась красивым космическим звуком. Ему, похоже, понравилось. Движения продолжились, с каждым разом всё более осторожные. А потом он тихо запел. Ничего красивее я в жизни не слышала и, уж тем более, не исполняла. Композиция не шла ни в какое сравнение с предыдущими. Он пролил свет на новую грань своих и моих возможностей, о существовании которой я и не догадывалась. Теперь наши голоса не сливались. Я отошла на второй план, чтобы не мешать, не заглушать красоту, и тихо мурлыкала, подражая его манере исполнения. На припеве голос стал мощнее, но не злее, а увереннее, призывая поверить в себя и свою мечту, дать ей шанс стать реальностью. После второго куплета последовало традиционное соло. В этот раз оно не было рваным или напряжённым. Ноты лились легко, пальцы не терзали гриф, а словно подталкивали звуки наружу. Клянусь, если бы у меня было сердце, оно бы сейчас разорвалось от любви и обожания, захлестнувших с головой. Оказывается, я могла быть не только злой и настойчивой. Спокойствие вместе с мягкостью мастер так же не забыл добавить, а он, мой талант, просто показал их миру, заодно раскрывая и себя с новой стороны. Однако уже со следующей, и вместе с тем последней песней, все вернулась в прежнее русло. Меня снова терзали, заставляли кричать, доводили до слез и вместе с тем дарили странное, болезненное удовольствие. Чувствовалась неизменно бурлящая в нем энергия, то же желание показать свой талант и мастерство. Я, как инструмент этого мастера, могла только подчиняться. Мне даже не дали перевести дух. Последовала безудержная, огненная импровизация. Он отрывался от души, вымещал все накопившиеся чувства, которых с лихвой хватило бы на троих. Можно было ощутить частое биение сердца и жар, исходивший от уставшего тела. Но все это оборвалось резко, закончилось на самом пике удовольствия, сменившись необъяснимой тревогой. Он начал двигаться вглубь сцены, к барабанам, зажав одну ноту и приятно-больно терзая струну. За гулом толпы нельзя было ничего разобрать. Гений отдал людям всего себя без остатка, и теперь ему просто необходимо было хорошо отдохнуть. Барабанщик по традиции поблагодарил зрителей за прекрасный концерт. Ещё немного, и сцена должна опустеть, но. Внезапно мой творец подскочил к ударной установке и, о боги, со всей силы ударил грифом по железной тарелке. Казалось, из меня сейчас посыплются искры. За что, за что ты так со мной? Я же хотела верно служить тебе, славить, превозносить в глазах поклонников. Толпа заревела громче, а он продолжал измываться, причиняя ударами уже настоящую боль, от которой хотелось убежать, спрятаться. Неужели он, чуткий, нежный, был способен на такую жестокость? Выходит, что да. Последовал самый сильный удар, и мыслей не осталось. Когда всё закончилось, в бывших родными руках остался лишь отломанный гриф. Он швырнул его на сцену и скрылся за кулисами. Самые удачливые фанаты растащили мои останки, чтобы сохранить память об этом огненном вечере. Я разъехалась по разным уголкам мира. Повидала многое, но снова блистать на сцене было, увы, не суждено. Мой виртуоз позабыл обо мне, без сожалений заменил на другую, а ту на новую, и так ещё не один десяток раз. Доводилось мне встречаться с сестрами по несчастью. Каждая не могла его забыть или простить, каждая боготворила, и каждая все так же любила.