Двоедушник

Ждёт тебя, ждет Деревянный эшафот Плачь, ты не плачь За спиной стоит палач © Электрофорез «Эшафот»       — Каждый раз теперь на рожон лезть? Шалман устраивать? — спрашивает Ваня в надежде на простой ответ «нет». На «дальше — легче». На «зла когда-нибудь не станет». И его тоже когда-нибудь не станет. Просто нужно лишь немного потерпеть перед тем, как всё наладится.       Глупая всеобъемлющая надежда на спасение приговоренного смертника.       Запах хлорки плотно засел в воздухе, разъедает глаза, и Ваня подставляет лицо под горький поток воды сверху.       В ответ Боков молча заворачивает кран с тоскливым металлическим скрипом. Или не собирается врать, или считает его полным идиотом за подобные вопросы.       Почему-то он не появляется из-за облицованной серым перегородки несколько долгих минут, и Ваня готов поспорить, что тот сейчас проводит рукой по короткостриженым волосам на макушке, уперевшись взглядом в пустоту. Эта его привычка часто еще на экране телевизора мелькала, там она казалась слегка странной, но сейчас вполне естественной.       Только всем пора выходить, одеваться и делать что-то дальше. День не закончился, планета крутится, и мир решил не останавливаться, как бы Ваня ни был против. Поэтому очень хочется задержаться под холодной водой еще хотя бы несколько секунд, притупить чувства окончательно. И выйти первым — значит, попасть в прицел тяжелых темных глаз.       Наконец разукрашенная черным спина Бокова возникает бесшумно в поле зрения широкого душевого отсека. О своих синяках Ваня почти забыл, привыкнув не обращать внимания на подобное. Хотелось бы узнать, замечает ли их Женя. Или специально использует боль для заземления? Доходит, что пялится неприлично долго, отчего кажется, что Боков перехватит его взгляд затылком и поймет. Вообще всё поймет. Поэтому Ваня резко разворачивается лицом к стене, последствия прилетевших по хребту подошв сразу напоминают о себе ноющей болью от неосторожного движения.       Принцип прост и ясен: если отпинают внешнюю оболочку, считай, обезболят нутро. Тело ломит действительно отрезвляюще, только лучше не становится. Потому что засевшая где-то внутри совесть тяжелее самой глубокой реки, а ее подружка вина темнее самой высокой горы. Дерись, не дерись, ныть будет, пока течет по венам дурная кровь.       Подставляться под удары или наносить их первым — выбирать всегда нужно меньшее из зол. Лучше съехать на обочину, чем врезаться в зазевавшегося пешехода.       — Ты уж, Ваня, сам ищи, что тебе поможет, — вдруг отвечает Женя, сплюнув красную от разбитой губы слюну. Имя его сокращенное непривычно звучит даже в собственных мыслях. Всего пару дней назад виделся он из пузатого квадрата телевизора только Евгением Афанасьевичем и был настолько далеким в этой своей Москве, что существовал в сознании плоской картинкой, а не живым человеком.       Ваня бросает быстрый взгляд через плечо, понимая, что Женя тоже рассматривает его спину, отворачивается обратно к облезлым вентилям, пытается сделать вид, что занят регулировкой температуры воды с холодной на очень холодную и обратно.       — Я так, опытом поделился. Главное ведь башку отключить. — Он накрывает голову полотенцем, проводит им по волосам, оставляет висеть на шее.       Резкий поворот в сторону, выкрученный руль. Пешеход жив и здоров. Минутное облегчение. Решение — лучше не придумаешь.       Только вместо тротуара колеса машины дребезжат по горной массивной породе. Там, где была центральная улица родного города, оказывается резко уходящий вниз обрыв. Срываются под шинами камни и валуны, оползнем тащат за собой.       Боков продолжает, как будто больше для себя:       — Поэтому либо так, — врезается двумя пальцами в шею. — Либо так, — размахивается и бьет ладонью по ребру кулака. — Но это всё хуйня собачья. Сколько бы ни пиздели, что поможет, когда глаза закрываешь, картинка-то ебаная никуда не девается. — Ваня физически чувствует, как он упирается взглядом ему в затылок. — Уходи из милиции, Вань, пока не насмотрелся. Или никогда больше нормально не уснешь.       Это всё какой-то бред. Это происходит не с ним, не в его более-менее с трудом налаженной жизни. Он так быстро сбегал к теплу и солнцу из холодной, вечно тонущей во мраке Сибири, что на превышающей все спидометры скорости у него почти получилось отпустить и немного подзабыть. Но когда Курортный опустел и тоже погрузился в сумрак, Сибирь догнала, постучала в дверь, улыбнулась знакомо и больше к солнцу не выпустила.       Он придумал себе спокойную жизнь, и этому всему: взявшимся из ниоткуда маньякам, детям, завернутым в чужие куртки, на собственных руках, московским доблестным героям, вылезшим прямо из рябившего экрана на холодную плитку душевой, там места нет.       Перед глазами плывут помехи нестабильного телевизионного сигнала. Сейчас закончится ночной кинопоказ очередного боевика, так туго вплетенного в сновидения, и он проснется. Переключит канал, попадет на сводку утренней криминальной хроники с Боковым в главных ролях. Выпьет кофе и пойдет раскрывать очередную бытовую поножовщину.       Вот такая жизнь планировалась в душном вагоне по направлению к Курортному. Теперь от плана остался только первый пункт: не сдохнуть, получив пулю в затылок. Но и он трещит по швам. Заведут его в такую же затянутую мерзлой плиткой комнату, зачитают приговор лицом к стене, и кто-то вроде Бокова с мертвым взглядом в защитной форме — а может, даже и он — отправит кормить червей в безымянной могиле. Не за дела собственные, но за дела ближнего.       Горло сжимает спазмом, накатывает вторая за сутки волна паники. Ваня хватает ртом воздух, делает шаг назад, попадая под прямой поток воды из лейки сверху. Разворачивается, с трудом выдыхая, натыкается на взгляд в упор.       Действительно, смотрел.       — Ты че? — с подозрением спрашивает Женя. А вот он как спит, интересно? На зыбкой, мутной, но все же светлой стороне. Тяжело, но легко одновременно.       Ваня прижимается спиной к сырой перегородке, смотрит под ноги. Пытается вдохнуть, но он все еще летит вниз и грудью упирается в костлявый руль собственной машины. В попытках не сбить человечка, в попытках не совершать зло, все равно пострадал сам.       — А у тебя как получается спать? Бухаешь? Или?.. — От встречи с дном кто-то всё же спасает, вытаскивает и тянет за шиворот наверх. Лопатками вжимает в капот. И Ваня цепляется за спасателя глазами и тупыми вопросами. Потому что Боков если и побывал в притаившихся в городе ущельях, то выбирался явно сам.       Женя не шевелится, только непонимающе сводит брови к переносице, а потом усмехается:       — Я, Ваня, тебе о жизни, а ты… — Делает шаг к нему. Срываются капли с его коротких волос, дорожками спускаются по скулам к шее. — Я молодых, вроде тебя, нагибать люблю. — Делает еще шаг вперед и уже попадает под отчего-то согревшийся душевой поток, брызги бьют по плечам, отскакивают в разные стороны. — Чтобы сами потом еще просили. Только, — дергает щекой и улыбается так жутко, как будто действительно не врет, — хуево это кончается.       Боков обхватывает его за шею одной рукой, хочет затянуть под воду, но Ваня мотает головой и пытается вырваться. Потому что ледяные пальцы и хищный взгляд однажды обязательно вынудят рассказать обо всем. О виновной совести, занесенных снегом воспоминаниях и внезапных горных ущельях. О дурной крови, что тяжелее закона. Об обещаниях темнее предсмертных камер.       Ваня подставился. А Женя любит нападать.       Не с ним, это всё происходит не с ним, и никакой другой язык здесь не поможет. Застоявшийся воздух в легких начинает выжигать изнутри. Хочется сбежать. Домой. Запереться, закрыться и не смотреть в этот блядский треснувший мир. Только и дома уже совсем нет покоя.       Пальцы Бокова съезжают на плечо и ключицу, сжимают мышцы, ведущие к шее, с такой силой, что все-таки выдергивают в поганую реальность.       Земля под ногами вновь твердеет, в глаза возвращается фокус, и Ваня скидывает его руку, делая шаг в сторону, проходит мимо.       — Че? — глухо — и совсем неискренне — смеется Женя. — Не нравится такой герой? Не таким по телеку показывали? — Заворачивает кран, обгоняет и хлопает влажной ладонью по его влажной шее. — Ебатню подобную меня больше не спрашивай. А то реально хуево кончится.       Боков собирает свои вещи в охапку и выходит в продуваемый всеми ветрами коридор, сквозняк громко захлопывает за ним дверь.       Не вытираясь, Ваня надевает штаны, туго застегивает ремень и опускается на отсыревшую лавку. Выбитый из легких воздух отзывается болью в ребрах. Ваня складывает руки на коленях, утыкается в подставленное запястье лбом и слышит, как опять скрипят дверные петли.       — Ну и шо ты приуныл? — Женя возвращается уже в штанах, но все еще с голым торсом. — Долго сопли на кулак мотать будешь?       Он обходит со спины, дотрагивается до обнаженной кожи на лопатках теплыми пальцами. Небрежно и сильно нажимает на больные места. Ваня удерживает себя, чтобы не вздрогнуть от столь неожиданного жеста, выпрямляется и оборачивается на него. Едкий запах леденцовой мяты и больничного спирта бьет по слизистым глаз и носа. Мелькает давнее и забытое: бабушка, склонившаяся над ушибленными коленками, процедурный кабинет, в котором она работала до последнего.       В руках у Бокова бутылка из коричневого стекла с меновазином. Видимо, нашел в аптечке. Он, не растирая в ладонях, сразу выливает щедрую порцию ему на позвоночник так, что Ваня чувствует, как лишнее влажными дорожками течет вниз. Кожу охлаждает и жжет одновременно, но напряжение в теле почти отпускает. Предательски расслабленно тянет в сон, и Ваня на секунду прикрывает глаза, поддаваясь опиумному спокойствию.       — Дальше сам. — Женя садится рядом и вручает ему бутылек. — И мне разотри, а то весь хребет отбили.       — Я предупреждал, — усмехается Ваня, выливая едучую жидкость на ладонь. А потом смотрит в подставленную спину. Следящих глаз нет ни на ней, ни на затылке в волосах, но все равно кажется, что за ним и его действиями — а точнее бездействиями — наблюдает каждая обученная клетка чужого тела. Руки горят и боятся сделать что-то неправильно.       — Не, у нас в Ростове по понятиям как-то ебашат.       Все же проводит ему по позвоночнику ладонью, поднимается к шее. Ведет по плечам, съезжает к лопаткам и нескольким рваным шрамам. Растирает, но не нажимает. И не дышит. Потому что потревоженная раствором кожа почувствует каждый близкий выдох.       — А в Москве?       — В Москве и не так пиздят, — с заминкой отвечает он. — Все, заканчивай. Погнали в отдел.

***

      — Блять… Издеваешься, да?! — брат сидит на полусгнившей лавке, старается не поднимать голову и не повышать голос. Получается у него отвратительно. Только тень полысевшего дерева прикрывает от любопытных окон нависающей над ними многоэтажки.       — Какой же ты еблан, — тянет он и припечатывает лоб ладонью. — Нахуя?       — Нахуя спас ребенка, которого ты оставил умирать? — специально прямо спрашивает Ваня. Ему самому очень хочется заорать. Потому что не спас. Реально, еблан.       — Нахуя ты слил место Бокову?       — Потому что… — Ваня замолкает, сжимает пальцы в кулаки в карманах пальто. Не сливал. Удачно сообщил нужную информацию, а Женя поверил, в отличие от других. Он сам не смог бы вернуться за малышкой, поэтому к ней нужно было привести Бокова любой ценой.       — Проехали, — обрывает брат, поднимаясь на ноги. А Ваня почти слышит: «Доверия тебе больше нет». — Сегодня что было? Где тебя так разукрасили?       Стылый ночной ветер бьет резкие пощечины не хуже местных оскорбленных дам. Ваня подставляет ему спину, поворачивает к брату лицо. Приходится смотреть на него и на его до тошноты надоевшее лицо.       — Ничего.       — В смысле «ничего»? — он понижает голос, подходит ближе. — Ты весь день где-то мотался, и тебе нечего мне рассказать?       — Получается, так, — качает головой Ваня. — Не забывай, на чьем ты месте.       — А ты не забывай, братик, что должен мне по гроб жизни. Можешь меня осуждать, но не смей подставлять. Понял?! — Брат смотрит бешено. Почти безумно.       Кто кого еще подставляет, думает Ваня.       Он появился на пороге его квартиры два месяца назад. Ваня ждал — бить будет. За то, что бросил, за то, что сбежал, не оставив даже нового адреса. Но тот только обнял, рассказал, что женился, что теперь всё будет хорошо. Ваня поверил. Потому что кровь, что воды гуще, прощает всё. Ваня простил, только брат не забыл.       Потом пришел и сообщил, что скоро заработает много денег. И получилось бы, не разбейся отец несчастных девочек, не окажись их мать — рыжей.       Тогда с трудом державшуюся крышу — сорвало.       А сейчас очень хочется отмыться. Кажется, что невидимая грязь постоянно стекает по рукам, и Ваня ей всех уже заразил. Нужно домой. Дома можно захлебнуться в ней одному.       — Пойду. Устал. — Ваня делает шаг назад, но брат хватает его за край пальто.       — Я сказал, стой.       — Слушай, иди нахуй, — спокойно отвечает Ваня. Специально. Выводит на эмоции, следуя совету Бокова.       Его вздернутая бровь красноречивее любых слов. Ваня так не умеет, сколько бы не пытался научиться. Прикрывает глаза, потому что знает, что будет дальше. Прилетает кулаком в и так разбитый утром нос.       — Вань, я же для нас стараюсь. Ты разве не понимаешь?       Кровь стекает струйкой к губам, залепляет, не дает говорить, даже если бы и хотел. Можно ударить в ответ. Только нет ни сил, ни желания. Сплевывает ему под ноги.       Брат замахивается еще раз, но почему-то не бьет. Кто-то оттаскивает его в сторону за ворот куртки, прописывает несколько раз по лицу так, что тот заваливается на асфальт.       Боков оборачивается к нему, проходит внимательным взглядом с ног до головы, и Ваня утирает кровь под носом рукавом пальто, опуская глаза. Очень хочется, но не получается смотреть на него прямо.       В землю — проще. Она разочарование выражать не умеет.       На секунду хочется, чтобы закончилось сейчас. Чтобы в один день и «Привет», и «До свидания».       Сколько он успел услышать? Какую из частей их приговора? Лучше бы сразу и на пожизненное, и на смертное.       — Тебе сегодня не хватило, что ли? — спрашивает Женя. В ответ у Вани вырывается нервный смешок, и всё же удаётся сфокусироваться хотя бы на его фигуре в целом.       Брат поднимается, таким же движением вытирает кровь на подбородке из разбитой губы. Он может свалить, оставить его разбираться, почему же стоит и чего-то ждет? Специально подходит ближе, попадая в свет единственного тусклого фонаря.       — Здравствуйте, Евгений Афанасьевич, — почти копирует Ванин тон.       Женя оборачивается на него и долго моргает. Раньше в подобные моменты они всегда шутили, что в глазах двоится.       — Эт че за хуйня?       — Это мой брат. Близнец, — поясняет на всякий случай Ваня. А сам лихорадочно пытается сообразить, что здесь забыл Женя. Ваня из отдела уходил буквально час назад, за который только и успел, что «поговорить» с братом. Боков же остался там.       — Иван, — брат подходит ближе, протягивая ему раскрытую ладонь.       — Фантазии у родителей не хватило? — почти усмехается Боков, но руку его все же пожимает.       Получается, не слышал?       — Не ждали, что оба выживем, — брат переводит взгляд на Ваню за спиной Бокова, фальшиво улыбается. — Один из нас родился очень слабеньким, думали, и года не проживет. Но, как видите, выкарабкался.       — И за что же ты, Иван, брата пиздишь? — голос его не звучит издевательски, как если бы он предлагал сознаться во всем по собственной воле. Скорее, просто заебано. Скорее всего, ему совершенно не хочется разбираться в делах семейных чужих для него людей.       Редкий желтый свет из окон домов выгуливает по двору смазанные серые тени. На лице брата они заползают в морщинки от натянутой улыбки.       — В воспитательных целях. Вы не думайте, я по-братски, с любовью.       — Жень, — зовет Ваня. — Ты что-то хотел?       — Нет, блять, тебе спокойной ночи приехал пожелать, — Боков сразу разворачивается к нему и незаметно вытирает ладонь о штанину. — В место одно надо наведаться.       — Поехали, — Ваня бросает короткий взгляд на спокойного с виду брата, слишком хорошо понимая, о чем он сейчас думает, и что хочет ему сказать. Не прощаясь, идет к машине.       Чувствует себя максимально неправильно. Словно предаёт, словно выбирает не его, оставляя в пустом одиноком дворе. Словно опять бросает. И во второй раз совершенно не легче.       Ощущает тяжесть густого черного неба над головой. Где-то в его недрах разрывается созвездие, кровоточат невидимые нити притяжения двух соседних звёзд.       Врет тот, кто ставит федеральные законы выше родственных уз. Отдели мифических Поллукса и Кастора друг от друга, придумай им разные мифы, в которых они никогда не пересекутся, разгреби голыми руками культурно-исторический слой в тысячу лет, тогда, может, получится понять, что не только матери готовы заступаться за своих шизанутых детей.       Но Женя, совершенно этого не понимая, пришел и выдернул негласно с того пути, который уже был предначертан.       Появись он на полчаса позже, какую картину бы застал? Ваня бы оставил машину у подъезда брата, уступая на завтра свое место, и ушел к себе домой. Значит, Боков бы пересекся с Иваном и ничего не узнал. Дернул его по важным ночным делам, пока Ваня отсыпался бы у себя.       — Ну пока, Иван, — доносится голос Бокова за спиной.       — До свидания, Евгений Афанасьевич. Приятно было познакомиться, — врет, улыбаясь, брат.       Ваня первый загружается на водительское кресло, достает из бардачка платок, прикладывает к кровоточащему носу, хотя больше хочется им же и удавиться. Боков через пару секунд садится рядом, захлопывает скрипящую дверь так громко, что эхо разносится по всей улице, отчего Ваня невольно вздрагивает.       — Куда ехать?       Женя вглядывается несколько секунд в него, куда-то сильно глубже разбитого лица, а потом достает карту из внутреннего кармана куртки, показывает место.       — Далеко?       — Не очень.       — Давай тогда сначала ты домой заскочишь. Приведешь себя в порядок.       — Я в порядке.       — У тебя все табло в крови. В таком виде к местной интеллигенции собрался? — с сомнением спрашивает Боков.       Действительно. Кроме лица, свитер у него в бурых пятнах, пальто в пыли, и одежда пропахла раздражающим меновазином, к которому невозможно принюхаться. Вряд ли удастся переодеться в следующие сутки. Новый день начался, не закончив старый.       И Райкина завтра — уже сегодня — обязательно выпишет приличную дозу пиздюлей.       — Так что щёчки сдуй и пиздуй.       Приходится согласно кивнуть.       Его квартира близко — в паре домов от квартиры второго Злобина. Хотелось как можно дальше, когда переезжал, но получилось как получилось.       Боков ничего не говорит всю короткую дорогу и только когда Ваня паркуется в одном из тихих молчаливых дворов, бросает:       — Подожду. Давай там не долго.       Не надо его звать с собой даже исходя из рамок приличия. Совершенно точно не надо.       Ваня выходит из машины, уверенно решая просто дойти до подъезда. Потому что Боков — лучший следователь страны, а дома может быть всё, что угодно. Ваня не помнит, каким оставлял его, когда собирался на работу больше суток назад.       Но через пару быстрых шагов доходит пугающая мысль: Боков оказался у квартиры брата, потому что заглянул в личное дело, где еще числится предыдущее место жительства. Когда-то это действительно была его квартира, пока не приехала лисичка и не выгнала зайчика из своей лубяной избушки. Там потом разные зверюшки помогали зайчику назад свою хатку вернуть, не догадывались же они, что у зайчика с лисичкой местное ОПГ.       Значит, надо, чтобы Боков знал его новый адрес вплоть до номера квартиры, иначе опять наведается по старому. А брат в переодевание играть может бесконечно.       Ваня разворачивается, подходит к двери переднего пассажирского кресла, нагибается и хрипло говорит в открытое окно:       — Пойдем. Кофе сделаю, — и почти молится, чтобы услышать отказ.       Боков, уже собравшийся закурить, опускает зажигалку, вынимает изо рта сигарету и, кажется, тоже в обход сознания кивает.       Дома, спасибо себе из прошлого дня, прибрано. Всё на своих местах, как будто так и должно быть.       — Проходи на кухню, можешь не разуваться.       Ваня же быстро скрывается в ванной. Прижимается к запертой за собой двери и разрешает наконец поддаться накатывающей панике. Сползает на холодный кафель, парализовано вдыхает отсыревший спертый воздух. Сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Мысли отступают, остается только животное желание спрятаться, сбежать, скрыться. Слиться с темнотой. Залезть поглубже, где никто не найдёт. Хоть под ванну. Не в силах пошевелиться, упирается лбом в колени, накрывает голову руками. Прикусывает внутреннюю сторону щеки до крови.       Лишь слегка приводит в чувство.       Зачем? Зачем? Зачем?       Зачем пустил Бокова домой? Зачем покрывает брата? Зачем ввязался в то, чего не сможет вывезти?       Это ебаная западня. В которую сам же себя и загнал.       Тревога, наступающая за паникой, заставляет вскочить на ватные ноги и нарезать круги по узкому пятачку комнаты. Объективно думать не получается. Только чувствовать дуло вороненого пистолета на своем затылке и металлический привкус на языке. Надо заканчивать сейчас: выйти, постесняться и признаться. А дальше…       Дальше ничего хорошего.       Думать, думать, думать.       Может, это засада? Чертова постанова? Еще в тот момент, когда они ничего не сделали, но уже подумали, их вычислили, а Боков приехал только для того, чтобы зачитать обвинения на камеру?       Думать не получается.       Нет больше сил терпеть это помещение. Давят стены. Рябью идут тёмные углы.       Трясущимися руками снимает чистый свитер с бельевой веревки, все еще немного влажный. Садится на бортик ванной, пускает воду в раковину, парализованно наблюдая за ней несколько коротких минут. Не выдерживает, подставляет лицо под холодную струю, смывает запекшуюся кровь. Не мешало бы помыться полностью, но кажется, что Женя сейчас шарит по всем ящикам в поисках улик.       Надо выходить быстрее. Время отсчитывается грабительским курсом — минута по цене двух секунд.       Тремор в руках не получается унять до последнего, поэтому прячет их в карманы брюк.       Боков спокойно сидит, развалившись за столом, рассматривает кухонную обстановку. Докуривает первую. Значит, не так много дорогостоящих минут прошло в его отсутствие. Может, даже хватит жизненных секунд расплатиться.       Только Ваня почти уверен, что тот заглянул и в комнату, и на балкон, успев просканировать каждый угол. Если ещё отпечатки не скатал.       — А жена у тебя где? — Про Дину пизданул брат, когда притворялся им. А Райкина с остальными поверили и даже не проверили, почему он не говорил про нее раньше. Новая ио попала в ловушку знающего: думала, что раз предыдущий начальник верил всем безоговорочно, значит, стоит и ей. Поэтому игра в «у меня есть любимая жена» стала уже привычной.       Хотя у одного Ивана Злобина в паспорте действительно стоит нужный штамп.       Только он совсем не подумал о ней, когда приглашал Бокова домой.       Нужно врать.       В гостях.       Любит гулять в три часа ночи у моря.       Уехала в путешествие вокруг света.       Что, мать его, угодно.       Ваня проходит к окну, открывает форточку, иначе хозяйка квартиры обязательно учует въевшийся в обои сигаретный дым при следующем визите и выселит его ко всем херам. Задергивает красные в белый горошек короткие занавески. Останавливается у плиты, ставит чайник на газ к гостю спиной, открывает рот, чтобы соврать, но говорит только:       — Ушла.       — Совсем?       — Да.       — Неудивительно.       — Кофе только растворимый есть. Сгущенку добавить?       Женя качает головой, следит за медленно вплывающим в кухню серым гладкошерстным котом. На Ваню животное даже не смотрит, заинтересованно обходит Бокова по дуге, а потом запрыгивает на подставленное колено, заглядывает то ли в глаза, то ли в рот, устраивая голову у него на груди. Ваня удивленно приподнимает брови. Женя чешет кота за ухом, продолжая затягивать сигарету.       — Как зовут?       — Кот. Прибился в середине лета.       Точнее, сидел у подъезда и как будто ждал именно его, потом прошел след в след по лестнице, протиснулся между ног в квартиру. Так и остался. Чужой и незнакомый вдруг решил, что у Вани ему будет лучше. Гладить себя не давал, только воду и еду принимал, источая надменность.       Но когда через месяц на пороге появился брат, Кот не переставал на него шипеть.       Кошачья чуйка, на удивление, слишком хорошо распределяет людей на светлые и тёмные стороны. К Ване до сих пор, видимо, приглядывается.       Глубоко вздохнув, Ваня достает из навесного ящика две кофейные банки, себе насыпает ложку «Московского», а для Бокова вскрывает запечатанную «Нескафе Голд», подаренную на день рождения коллегами еще в том году. Еще не в Курортном.       Становится непривычно и неуютно от чужого человека на своей территории.       Чайник закипает, и Ваня разливает кипяток по кружкам. Ставит одну на стол перед Женей, на коленях которого кот свернулся в клубок и спокойно засопел, и возвращается обратно к плите, упираясь поясницей в столешницу, остается там. Сидеть за столом с Боковым и пить кофе кажется слишком странным.       Женя цепляет заветренное «Юбилейное» из открытой пачки, делает несколько быстрых глотков.       В глазах от недосыпа пересыпается песок, мешая видеть чётко. Но Женю напротив видно яснее некуда. Легко заметить тени под глазами и отчего-то расслабленную позу. Если отбросить параноидальные мысли, то, судя по его сегодняшнему общению со всеми, кроме него, в Ване он разглядел то ли себя, то ли младшего товарища. Что, конечно, им на руку.       От понимания данного факта кофе начинает горчить ещё сильнее. Потому что в конечном итоге придется отравить того, кто ему доверился.       — Вы не похожи, — вдруг говорит Боков. Опять так громко, что выдергивает его из беспокойных мыслей.       — Только кажется. Не зная, кто перед тобой, не отличишь, — Ваня делает глоток, морщится, достает из холодильника вскрытую банку сгущенки, наливает через край в черную терпкую жижу.       Женя посмеивается, наблюдая за его действиями.       — Да нет, отличишь. Взгляд у вас разный.       Назло хочется предложить поспорить на что-то. Потому что не отличит, если никому не притворяться. Можно выиграть себе желание.       Нельзя. Лучше пусть думает как думает. Безопаснее.       Ваня старается улыбнуться, одним глотком допивает сладко-горькие остатки и выходит в коридор. Создает вид занятости, но на самом деле просто перекладывает вещи в платяном скрипящем от каждого движения шкафу.       Боков появляется через минуту с переместившимся к нему на плечо котом, спрашивает:       — Куда его?       — На диван, без меня он там спит обычно.       Женя пытается стащить вросшее в кожаную куртку животное, но лишь цепляет на нее несколько глубоких царапин.       — А с тобой?       — А со мной брезгует.       Ваня подходит на помощь, примеряется, как удобнее схватить за шкирку агрессивное животное, но только и успевает, что вовремя увернуться от выпущенных когтей.       — Забирай его, а? Ты ему явно больше нравишься, — впервые за вечер искренне улыбается он.       — Вторую животину вряд ли потяну, — тоже почти улыбается Боков и успешно выворачивается из кошачьей хватки. — Сожрут сначала друг друга, а потом Козырева.       Во дворе темно и тихо, отчего передвигаться хочется как можно незаметней. Ваня вообще любит играть в своеобразные прятки в темноте. Только находят каждый раз и тащат на свет, заставляя смотреть на последствия своих поступков. Смотреть и не уметь ничего изменить.       Смазанное, многослойное и слишком раннее утро превращает всё вокруг в бредовый сон. Боков предлагает сесть за руль и, получив отказ, растягивается на пассажирском кресле, прикрывает глаза. Но потом что-то вспоминает, лезет в карман тяжелой куртки, протягивает Ване.       — На, шоб спать не хотелось. — Высыпает в его раскрытую ладонь жвачки «Орбит» в ярких обертках. В каждой пачке по две штуки, разные на вкус: мята, арбуз, апельсин. Как только Союз наладил собственное производство, они перестали быть эксклюзивом, но до сих пор встретить их на полках магазинов — большая редкость. Кроме Москвы. Там, наверное, в любом ларьке купить можно. — Бурда бурдой, но хоть отвлекаешься.       Ваня кивает и убирает в карман, оставляет арбузную, раскрывает одной рукой, закладывает в рот. На языке оседает химозный сладкий вкус, перебивая кофейную кислоту.

***

      Из-за того, что Женя засыпает почти сразу на собственном плече, не получается включить даже позднее вещание ночных радиостанций. Выкрутить государственную частоту, оборачивающуюся после 00:00 на часах качественным роком, в полную мощность, чтобы точно ни одной мысли не проскользнуло. Поэтому приходится опустить стекло, чтобы в ушах шумел хотя бы ветер.       До ненавистной братом дачи остается один поворот, но утро все еще неприлично раннее. И Ваня оправдывается тем, что ученые, наверное, сейчас досматривают последний перед пробуждением сон. Но на самом деле, просто не хочет будить Бокова. Особенно после слов о невозможности заснуть.       Раз выпал лишний час на подумать, то проведет он его в другом месте. Пропускает нужный поворот, съезжает на участок извилистого серпантина без указателей, пару сотен метров машина катится по неасфальтированной дороге.       Летом кажется, что солнце не садится совсем, а зимой, что не встает.       Паркуется у одного из многих горных обрывов. Когда-то давно городские власти, под предводительством Советов, мечтали сделать здесь смотровую площадку, правда, поставили только одну кособокую лавочку и забыли. Но Ване это место отчего-то всегда очень нравилось.       Из-за этой его кособокости возможно.       Здесь даже в самый разгар сезона не бывает туристов. Зато часто бывает он. Особенно, когда нужно громко думать, не обращая внимания на соседей или прохожих.       Выходит. Холодный предутренний воздух снимает ночную усталость. Ветер, что обещал штормовое предупреждение, передумал и угнал тучи обратно в море. На горизонте навалили облаков, припорошили туманом чёрные контуры гор, но небо всё равно заметно светлеет. Медленно, плавно, ощутимо.       Ваня садится на лавку, смотрит вниз. Оттуда тоже молочная пелена подползает, за носки ботинок хочет зацепиться, чтобы оторвать себе ещё пару метров над уровнем моря. В ее пасти видно только серое месиво из камней и лысых остовов редких деревьев.       Летом здесь по-другому. Но сейчас так, как и должно быть. Летом хотелось бы надеяться до последнего.       А сейчас… Можно больше не бежать и не верить. Потому что каждый новый раз всё чаще ловят, и с каждым таким разом он больше и больше превращается в атеиста.       Пособничать не хочется. Сдать не получится. Проще перерезать себе горло, чем признаться во всем Райкиной или Бокову. Даже в обмен на личную свободу.       Потому что это брат.       Брат, который в пять лет плакал, когда бабушка забивала куриц во дворе, а в семь бежал за ним в зимнюю тайгу, ведь чувствовал, что Ваня потерялся.       В десять топ в болоте, и уже тогда Ваня тащил его.       В пятнадцать ухаживал за девчонкой и просил Ваню украсть у бабушки любимую красную герань в глиняном горшке на подарок ей.       Потому что Ваню бабка и так недолюбливала. Точнее, опасалась. Как опасаются ночного кладбища случайные прохожие. Мало ли что. Лучше мимо пройти, украдкой перекрестившись.       Всё потому, что Ваня родился первый, а Иван упорно на этот свет появляться не хотел. А когда появился, решил сразу умереть. Врачи запретили и еще год не пускали на свет тот.       Вот бабушка и решила, что Ваня забрал себе целых две души. Свою и полумертвого братишки. Называла двоедушником. И всегда, даже во взрослом возрасте, его слова перепроверяла. Хоть Ваня почти и не врал никогда.       Бездушного, в ее мыслях, братца, наоборот, жалела, как обделенного.       Правда в том, что Иван не был добрым или злым, не был балованным вниманием или недолюбленным. Он был обычным. Человеком.       Ваня знает знал его как себя. Поэтому даже сейчас понимает, о чем тот думает, что делает и чем себя оправдывает.       До последнего хотелось помочь. Прийти за ним в темный зимний лес, в котором брат затерялся, и вытащить на своих руках. Только нельзя спасти того, кто бежит от тебя все дальше в чащу, пойдёшь на корм оголодавшим волкам сам.       Ему же придётся выбирать, он не сможет отсидеться в серой пограничной зоне, в которой существуют только законы совести. Кто-то перетянет на себя, и Ваня был бы очень рад, если бы светлая, добрая, законная сторона сама пришла за ним. Как всё в тех же сказках. Потерялся? Ничего страшного, вот тебе череп со светящимися глазницами, он укажет путь через темный лес. Но черепа в последнее время далеко не сказочные.       И Боков тоже не придет, предлагая спасти.       Он слишком принципиален. Прямой, как шпала, не согнуть, не в сторону повернуть. Надеяться на него — попытка найти в ночном радиоэфире прямую линию на тот свет, где все ушедшие на перебой рвутся к микрофону, чтобы сказать что-то свое, но обязательно что-то хорошее:       «Ванечка»,       «Люблю тебя»,       «Я вас прощаю».       Можно найти сотню оправданий.       Давать себе бесконечное время на исправление ошибок.       Прощать себя изо дня в день.       Факт останется фактом.       Из-за его бездействия погиб ребенок, и искупит это только собственная смерть.       Закон, не записанный ни в одном кодексе страны, негласно признает каждый — жизнь за жизнь.       Может, успеет выпросить на высшем небесном — или коммунистическом (там-то власть успела смениться?) — суде земное наказание братишке поскорее. Чтобы больше никто не пострадал. А после — свидятся, помирятся. Или не свидятся, но всё равно помирятся. Потому что братья. Потому что знают друг друга, как себя.       Ваня поднимается, делает несколько шагов вперед, носками ботинок упирается в самый обрыв склона. Надо заканчивать. Правильно отец говорил, что ничего путного сразу из двух уродцев не получится.       А мама…       Как хорошо, что этого она уже не узнает.       Заносит ногу над пропастью. В глазах плывет и только, даже дрожь отпускает. Не чувствует почти ничего. В кармане пальто находит жвачки, сжимает в кулак. Сознание пытается уцепиться за черные контуры острых гор, пытается как-то оправдаться перед собой, выторговать у туманной пасти еще день жизни. Тело же к нему остается глухо.       Нахуй всё.       Шаг вперед и всё.       Кто-то позади пинает камешки в его сторону. Специально, громко.       Ваня непроизвольно оборачивается. Может, тело, на самом деле, тоже не хочет? Тоже цепляется за что-то? За кого-то?       Боков сверлит его заспанными покрасневшими глазами. И не двигается.       — Куда собрался? — Он стоит так близко, что может схватить за шиворот и вытянуть. Но всё еще не двигается.       Всего лишь один шаг вперед, чтобы ничего не объяснять.       Ваня пытается натянуть улыбку, хотя бы в голосе. Возвращает ногу на землю.       — Да вот спрыгнуть хочу, — пытается сделать вид, что шутит. — Надоело всё.       Лицо у Бокова остаётся каменным, не дергается ни один мускул.       А Ване сейчас очень хочется, чтобы он успел подойти ближе и подать руку. Попросил не делать глупостей, пообещал спасение заодно с прощением. Чтобы хоть ему не было все равно.       — Шаг назад сделай. Медленно, — говорит так, как будто Ваня на него пистолет наставил. Не хватает только «Без резких движений».       Ну да. Женя всё прекрасно понимает. Если будет тащить его со склона, может навернуться сам.       Всё-таки спасение утопающих — заёба самих утопающих.       — Вань, — зовет он. По-другому. Без насмешки, без издевки. — Ваня!       И Ваня делает этот чертов шаг назад.       Женя ловит за черный рукав, подтаскивает к себе на твердую землю. В одну секунду просыпаются все застывшие реакции. Тело начинает колотить нервная дрожь.       — Блять, свет моргал, тебя рожали. Ебанулся? — И не отпускает. Только сильнее сжимает пальцы на его запястье, держит, как собаку на поводке, чтобы не бросилась на проезжую часть. Ваня в ответ морщится и не знает, что сказать.       — Ты меня куда завез? — Выглядит он уязвленно. Словно виноват в том, что заснул, что допустил подобное.       — Дача, — кивает на дорогу, — там. Недалеко.       — А, — тянет Боков. — И ты, значит, решил с красивым видом, шоб потом от скал отскребали. А мне — объясняй, куда я тебя дел. Отлично придумал, Ванечка.       Кто-то на мёртвую горячую линию всё же дозванивается.       «Вы в эфире, говорите!»       «Пошел нахуй».       Что-то очень хорошее.       Ваня открывает рот, чтобы попытаться оправдаться, но понимает, что выглядело это крайне объяснимо, настолько, что Женя даже не спрашивает почему. На работе насмотрелся, жена ушла, с братом поругался. Было бы так просто, Ваня был бы самым счастливым среднестатистическим человеком. А что если?.. Не оправдываться? Реально, не пиздеть, что ничего такого он делать не собирался и Бокову это приснилось?       Ваня выворачивает запястье и тоже хватает его за руку. Как самый настоящий утопающий.       Если Женя втащит ему посильнее, он поймет, если разочаруется — тоже. Но если…       Женя в ответ только сплевывает едкую слюну, отпускает, упирает руки в ремень на бедрах, осматривается. Как будто не понимая, что делать дальше. Первые прозрачные солнечные лучи подсвечивают его по контуру. Как Спасителя.       — Поехали? — зовет Ваня.       — Ты как? Порядок? — вдруг спрашивает он.       А если он и вправду сможет помочь? Тогда Ване придётся идти к нему навстречу самому.