Богохульство

      Как же это мучительно больно.        От одной мысли о нем ноют зубы, защемляет сердце, а зрение затуманивается. От одного взгляда на него бросает в пот, конечности не слушаются, а дыхание становится прерывистым. Касаться его он даже не пытался, зная, что не переживет эту пытку.       Анаксагор.       Его профессор в каждом цикле вызывал такую мучительную реакцию. Со временем, Фаенон осознал, что проживать бесконечные циклы проще, чем принять свое убийственное самовольное истязание. Он был растворен в богохульнике, что не удостаивал его и взглядом.        — Вы на разных уровнях, Фаенон, смирись, пока не стало поздно.        Когда наступит это поздно? Сколько еще ожидать? Сколько циклов ему нужно еще уничтожать своих близких и свое сознание, чтобы сделать хоть шаг к недосягаемому?       Но со временем значение слова «недосягаемость» стало делиться на две равные части — изменить будущее и Анаксагор.       Фаенон не помнил когда именно это началось. В первый же цикл, который стал для него роковым? Или, проживая одинаковые сценарии, он окончательно потерял рассудок? Может его сознания вовсе не существует, а гнилое тело изучают философы в Роще Муз?        Бесконечные вопросы роились в голове потоком, сбивая с ног самого юношу. Что ему нужно сделать, чтобы этот ад прекратился? Каждый раз, когда он стоял в Вихре Сотворения в конце пути, он надеялся, что следующий цикл будет последним. Но каждый раз до боли ошибался.        Все вокруг напоминало бесконечный путь в ад, ломающий кости и вытаскивающий душу. Он извращал его, уничтожал. Но среди этого хаоса была лишь одна константа — Анаксагор.        Фаенон никогда не вмешивался в его жизнь. Старался обходить стороной и позволять действовать так, как он того хотел. Ведь не может верующий менять путь своего Бога. Не способен даже прикоснуться к той истине, что ведома лишь ему.       Однако любой, даже самый верующий человек, может захотеть большего. Захотеть прикоснуться к неведомому, хотя бы на мгновение узнать каково это.        Поэтому, когда в одном из циклов Анаксагор умирал на руках своего ученика, тот позволил себе прикоснуться к его лицу.        — Не смеет обычный человек прикасаться к божественному.        С каждым следующим циклом желания Фаенона становились более жадными. От мимолетного касания к тихому, болезненному шепоту для уже бездыханного тела: «Я отдал вам сердце, профессор, а вы его нагло забрали с собой. Не истинное ли это богохульство?»       Фаенон не решался на большее, хоть и знал, что все повторится. Он снова и снова будет издалека наблюдать, но не позволит себе лишнего до самого конца. Лишь зная, что божество навечно смолкло, он решался на действия.       Однако последний цикл менял привычную и устоявшуюся систему жизни Фаенона. Все с самого начала шло не по сценарию, каждая деталь разрушалась о новые события. И тут юноша осознал: «Это может быть последний цикл. Последний шанс».       Эта мысль не давала Фаенону покоя. Кружась словно ураган, она заглушала остатки логики в его сгнившем сознании. Он боялся. Боялся, что если будет и дальше следовать своей роли, то больше не сможет даже увидеть профессора. В одно мгновение ему стало все равно на свои принципы и страхи. Им завладело единственное желание, граничащее с животным. Желание владеть и обладать.        Он стал более открытым. Старался проводить больше времени с профессором, цепляясь за каждый малейший шанс подольше остаться рядом. Будь то любой глупый вопрос, пришедший в голову, который он озвучивал лично после занятий, либо якобы случайное столкновение в библиотеке Рощи Муз. Фаенон знал, что для Анаксы его действия словно горящие светлячки в поле подсолнухов, даже более незначительны. Поэтому и не думал о том, что может оказаться на виду.        Как же он ошибался.        Следуя собственному сценарию пьесы Фаенон поведал златиусам истинное положение вещей. Ему было до безумия важно уловить малейшую эмоцию удивления на лице Анаксагора. Стать на мгновение важным и значимым в его глазах, показать что он существует. Что он не просто студент, неловко чешущий затылок от холодного взгляда профессора, а тот, кто может вершить правосудие, менять мир и руководить чужими судьбами. Хотя бы на мгновение стать Богом в глазах своего собственного идола.        Бесконечные рассуждения, споры и диалоги златиусов утянули Фаенона в круговорот мыслей. Как создать идеальный план, который обязательно спасет их всех? Никто не знал. Кроме одного презренного богохульника, что впервые был готов уверовать.        Пока Анаксагор вещал всем свой план, Фаенон его почти не слушал. Взгляд метался по бледному лицу, спокойно излагающему страшные вещи, словно это была обычная лекция. Он был поглощен. Мимика, жесты, даже паузы в предложениях — все это сплеталось в притягивающий образ, заглушающий все противно громкие голоса в голове.        — А закончится это представление моей смертью, — удар под дых, произнесенный до жуткого спокойным голосом привел Фаенона в чувства. Дыхание сбилось, а руки сковала мелкая дрожь.        Смерть..? Снова..?       Фаенону хотелось закричать, что смерть Анаксагора не решит их проблемы. Он знает. Он пробовал. Но горло сжали невидимые руки, словно другой он не дает ему противиться судьбе. Не издавая ни звука, он лишь растерянно смотрел на остальных златиусов.        Они поддерживают Анаксагора.        Нет, нет, нет…!       Юноше в миг стало все равно на то, что скажут другие. Поэтому он выбежал из кабинета, оставив после себя громкий хлопок двери и шлейф боли. Зализывать раны он привык один, прячась на окраине Охемы. Здесь он мог наблюдать как красное солнце садится за горизонт, забирая с собой часть горечи. Легкий ветер трепал пряди волос, гладил по щекам, забирался под одежду. Мгновения спокойствия были так редки, что Фаенон начинал забывать истинную цель своей борьбы. Ради такого вида и возможности сидеть здесь вместе с профессором он был готов сражаться до потери разума. Даже если этот профессор готов свести себя в могилу.

***

      Тихий щелчок двери ознаменовал новый акт пьесы. Фаенон замер посреди личного кабинета Анаксагора, куда тот его любезно пригласил. С той дискуссии прошло несколько дней, в течение которых юноша не появлялся в людных местах Охемы. Он долго думал, пытался найти альтернативные варианты и корил себя, но акт собственноручной пытки был прерван тихим стуком в дверь и просьбой зайти к профессору.        Анаксагор стоял у своего рабочего стола, прислонившись к нему поясницей и сложив руки на груди. Ему не нужно было ничего говорить, ведь одного его пронзительного взгляда хватало для того, чтобы внутренности Фаенона сжались.       — Что случилось, Спаситель? — проговорил профессор, растягивая слова. — Разве я учил сбегать от назревающих проблем?       Фаенон стоял перед Анаксагором, сложив руки за спиной, иначе тот бы увидел непроизвольно дергающиеся пальцы. Он чувствовал себя таким незначительным под его пристальным взглядом. Мысли не формировались в единую речь, которая могла бы его оправдать. Молчание тянулось словно золотая нить Аглаи, доводя обоих собеседников до крайности.       — Ты понимаешь, что своим поведением можешь все уничтожить? — хоть тон не поменялся, но напряжение возрастало с каждым произнесенным звуком. — Это безответственно.        — Я знаю, — тихий ответ и опущенный взгляд в пол лишь показывал прямое поражение Фаенона. Он был побежден еще в тот миг как вошел сюда. Нет. Он был повержен в самом начале своего пути, когда сердце пропустило удар из-за строгого профиля за кафедрой.        Два шага, шелест одежды и Фаенона буквально заставляют оторвать взгляд от рисунков на ковре. Холодные пальцы поднимают его подбородок, забирая пространство и право выбора. Единственный зрачок, не скрытый повязкой, опасно сузился, рассматривая перечень эмоций на лице юноши. Несмотря на то, что профессор был значительно ниже его, сейчас именно Фаенон ощущал себя отруганным ребенком.        — Если знаешь, то зачем продолжаешь себя так вести? — безмолвный укор скользит в голосе, пока пальцы сжимают нежную кожу сильнее, так что кольца до боли впиваются. — Что может быть важнее, чем спасение людей?        — Это личное, профессор, — руки юноши безвольно висят по бокам, а голос едва был слышнее шепота. Будь это кто-то другой, он бы возмутился и убрал чужие руки. Но ни один последователь не смеет противоречить своему Богу. Особенно когда тот к нему прикасается. Когда смешивает их дыхание, но забирает жизненно необходимый сейчас кислород, заставляя задыхаться.        — Твоя личная воля может погубить миллионы жизней, — отрезал профессор. — Неужели твоя маленькая влюбленность в меня полностью лишила тебя рассудка?       Тишина.        То, что в кабинете кто-то есть выдавало лишь сбитое дыхание Фаенона и распахнутые глаза. В голове в миг стало так пусто, все мысли улетучились, оставив за собой лишь поля с засохшими подсолнухами. Он знал. Он видел глупца насквозь, возможно даже в каждом цикле, пока Фаенон тщетно пытался играть свою роль.       Внезапно стало холодно, ведь Анаксагор отпрянул и несвойственно себе тихо прошептал: «Так это правда…»

      «Конечно правда, профессор. Каждый цикл я пытался дотянуться до недосягаемого. Но как оказалось, спасти наше будущее проще, чем обратить Ваш взор на себя».

      Фаенон молча стоял, не отводя взгляда от Анаксагора. Что-то неприятно мокрое скатилось по его щеке, на что юноша даже не обратил внимания. Видеть распахнутый глаз напротив, эмоцию осознания и удивления стало единственной функцией уже давно прогнившего тела.        Стыд, страх, унижение — все перемешалось в его душе. Глядя на своего Бога и осознавая как он был глуп и самонадеян… Это уничтожало Фаенона изнутри.  Как такой человек мог поверить, что может всех спасти? Он не смог тридцать три миллиона раз спасти того, кто заставлял его делать первый вдох в каждом новом цикле. И не мог исправить ничего даже сейчас.       — Простите, я слишком глубоко в этом… — Фаенон не знал чей это сейчас был голос. Его, либо это кто-то из прошлых циклов. Сознание плыло, как и затуманивался взгляд от слез, капающих с подбородка.        Хотелось прикрыть глаза хотя бы на мгновение, а затем исчезнуть и раствориться в водах реки Стикс. Так он и делает. Одной секунды хватает Фаенону, чтобы сбежать в спасительную темноту и это же время понадобилось Анаксагору, чтобы вновь оказаться рядом.        Прижиматься лбом к острому плечу было равносильно исцелению после смертельной болезни. Юноша понимал, что это ничего не значит, но все же на мгновение поверить в это хотелось. Вновь открывать глаза было страшно, ведь все могло оказаться сном, вызванным горячкой.        Запах старых книг и чего-то до скрежета зубов родного и теплого обволакивало Фаенона до кончиков пальцев. Хотелось вцепиться в эти хрупкие на первый взгляд плечи, сжать до хруста ребер мужчину и умолять. Он не знал чего именно хотел. Не бросать? Не отвергать? Не умирать? Не важно. Хотелось только одного — быть рядом. Не важно на каких правах, даже просто следовать верным слепым псом было бы высшей наградой, что может подарить ему небожитель.        Фаенон чувствовал чужие цепкие пальцы на задней стороне шеи, что сжимались порой крепче нужного. Чувствовал как разбивается, умирает где-то внутри. Ведь так не бывает. Не может тот, кто был всегда недосягаем оказаться рядом.        Когда непрошеные слезы перестали течь по щекам и осквернять человека рядом, Фаенон смог сделать первый вдох.        — Фаенон..? — голос профессора раздался где-то над ухом, обдавая короткие пряди рядом горячим дыханием.       — Каослана, — прохрипел юноша где-то в районе ключиц.        — Так тебя зовут?       — Да.       — Тогда приятно познакомиться, Каослана. 

***

      Ночь перед осуществлением задуманного Анаксогором была для всех беспокойной. Каждый не мог уснуть, прокручивая детали и молясь несуществующим богам о победе. Только в одной крохотной комнате был штиль. Пусть наигранный, пусть фальшивый, но такой нужный сейчас в этом сумбурном аду.        Профессор сидит в кресле, наблюдая как языки пламени разрушают остатки многовековых деревьев в камине. В нем не было смысла, он не грел, но от чего-то хотелось наблюдать именно за этой химической реакцией. Тонкие пальцы путались в серебристых прядях на макушке, что лежала на его коленях. Фаенон не хотел сидеть рядом, чувствовал себя лишним в этой исчезающей картине жизни, поэтому предпочел сидеть в ногах, обнимая чужие колени. Не важно как жалко он выглядел, ведь последние сожаления он оставил в том кабинете и на сухих губах профессора. Там же он и оставил всякую субординацию.        — Я не хочу тебя терять, Анакса, — раздался голос приглушенный тканью брюк.        — Пожалуйста, не надо этого, — рука на мгновение замирает, пока ровный голос раздается сверху.       Конечно, профессор всегда оказывается прав. Слушая его, такого разумного и практичного, хотелось вступать в споры и находить опровержения. Но соревноваться с Богом людям еще не дозволено.        Поэтому Фаенон крепче сжимает его колени и приподнимает голову, чтобы смотреть на него.        — Почему я не могу сказать это? Сказать то, что чувствую?       — Потому что ты режешь меня без ножа, — выдохнул Анакса, проводя кончиками пальцев по его щеке. Юноша же подался навстречу прикосновению, прикрывая глаза. — Давай проживем хотя бы эту ночь так, словно мы обычные люди. 

***

      Следующим вечером Фаенон стоял над бездыханным телом Анаксы, что начало медленно исчезать у него на глазах.        Цикл снова был обречен на провал.        Может быть в следующий раз он сможет найти нужные слова?